Помочь мне должна была «История костюма». Я начал с поисков, по какой моде одевается Фанни. И я определил, что это… конец XIX века.

Фанни говорила мне, что попала сюда в 79-м году. То есть она имела в виду «тысяча восемьсот»?! У неё отсутствует ощущение времени, она всё время ждёт встречи с дочкой. Если её дочке в 1879 году было семь лет, то она, само собой, давно уже в ином мире. Об этом мне и сказал доктор Граф.

«Последняя мода» костюмов, которые шьёт Фанни, тоже этим объясняется.

Я услышал, что открылась дверь, и поднял голову. Пришла учительница. Она, видимо, из тех, кто понимает своё состояние.

– Ты интересуешься историей?

– Костюмами.

Она поставила на полку книгу, которую брала почитать.

– Я тоже увлекаюсь историей, – сказала она.

Я сразу воспользовался новой возможностью.

– А вы не могли бы давать мне уроки?

– Почему бы нет? А что тебя интересует?

Ещё несколько дней назад я бы смело сказал, что Спарта, но теперь уверенно произнёс:

– Девятнадцатый век.

Учительница посмотрела на меня с любопытством, а я сообразил, что, если ей было двадцать в 1914 году, то родилась она как раз в девятнадцатом веке. И она знала, что умерла и сейчас живёт среди призраков. Я решил дать ей понять, что тоже в курсе относительно призраков, и сказал утвердительным тоном:

– Я знаю, вам не сто двадцать лет, мадам. Я прав?

Она покосилась на меня.

– Доставь мне удовольствие, называй меня Кристина.

– Я так сказал, потому что Луи Лушер был министром во время Первой мировой войны. Значит…

– Или я побиваю все рекорды долголетия, или…

– Больше не принадлежите миру живых.

Кристина молча смотрела на меня.

– Не удивляйтесь, я понял, что живые мы тут одни с Раулем. И ещё я знаю, что могу вам помочь.

Она засмеялась.

– Помочь? Мне?

Кристина, несмотря на своё одеяние – ночная сорочка и домашние туфли, – была преисполнена собственного достоинства и смотрела на окружающих немного свысока, что бывает свойственно людям с характером.

Мне было интересно, и я спросил:

– Почему вы задержались здесь?

– Я не могу избавиться от чувства, что я не прожила свою жизнь. У меня её украли мужчины. Они считают женщин рабынями, которые обязаны им служить.

– Кто так считает, Кристина?! Жизнь очень изменилась.

– Согласна. И ты этому живое свидетельство. – Она несколько раз кивнула. – Ты мне помог уже тем, что попросил давать тебе уроки. Я снова стала значимой.

– И очень милой к тому же.

Кристина так искренне рассмеялась, что я растрогался.

– А твой интерес к истории… Что ты на самом деле хочешь узнать? – спросила она.

– Хочу узнать, когда носили такую одежду, как носит Фанни. Узнать, что это было за время, хочу попытаться понять, что с ней произошло. Потому что её ведь не «отправили в санаторий», так ведь? У вас есть идея, что могло произойти с такой девушкой, как Фанни?

Кристина покачала головой.

– Не могу даже представить, как это можно узнать. Но в те времена детей, и правда, никто не жалел.

Значит, Фанни волновалась не зря. Детей, которых опекунский совет пристраивал в семьи, очень рано отправляли на работу.

Сердце у меня сжалось. Теперь я смотрел на наших пациентов совсем другими глазами, мне было стыдно, что я так пренебрежительно относился к их волнениям и беспокойству. Но я даже представить себе не мог, что здесь происходит на самом деле!

Я думал, думал. И решил, что, наверное, стоит снова обратиться к Карте, чтобы узнать судьбу девочки.

Но для этого мне нужно знать точную дату и даже час смерти Фанни. «Декабрь, 1879» – этого недостаточно. Не могу же я день за днём целый месяц обшаривать весь Париж. Искать иголку в стоге сена бессмысленно. Подумал так и сразу успокоился, потому что Карты я боялся.

А ещё я подумал, что рассеянность доктора Графа (а он не запирал свой кабинет, когда уходил надолго) – вовсе не случайность: он знал, что я «особенный», и хотел, чтобы я узнал о существовании Карты. Как опытный психолог, он дал мне возможность действовать самостоятельно. Пятнадцать лет – возраст, когда любопытство толкает нарушать все запреты, этим он и воспользовался.

На самом деле у меня была возможность узнать многое о жизни Фанни, но мне не хотелось даже думать об этом.

Я проспал ночь, а когда проснулся, у меня было совсем другое настроение и другие мысли. Фанни несчастна, я должен ей помочь. Как только она поймёт, что прошло уже очень много времени, что её дочь давным-давно переселилась в царство мёртвых, она примет свою участь и встретится со своей дочерью.

Я надел чёрные брюки и белую рубашку, сшитые Фанни, и отправился к ней. Пусть она посмотрит, хорошо ли они сидят, не надо ли что-нибудь переделать.

Врун я и притворщик.

Постучался. Фанни встретила меня широкой улыбкой и сказала, что ей заказали большую работу. Но какую, она не сказала. Потом оглядела меня и с гордостью сказала, что костюм мне очень идёт. И я заговорил с ней о её работе и о магазине «Бон марше», очень большом магазине, принадлежавшем месье Бусико, как сказала мне Фанни. Теперь я понимал, почему она считала удивительной удачей пенсионную кассу и оплачиваемый свободный день каждую неделю. Слово за слово, или нитка за иголкой, что привычнее для портнихи, я узнал её адрес в Париже, этаж и всё прочее, а потом и точную дату её приезда сюда, то есть дату смерти. Она её помнила потому, что должна была в этот день закончить для клиентки платье, но «ей помешали».

С не самым приятным чувством я снова отправился к Карте.

На этот раз я ни за что к ней не прикоснусь!

Графа в кабинете не было, он предоставлял мне полную свободу. Но я предпочёл бы, чтобы он сидел за своим столом.

Ладно. У каждого свои дела.

Осторожно прикасаясь к ленте, я искал декабрь 1879 года. Попал на 5 декабря и ничего не увидел из-за снежной бури. Снег валил хлопьями, порывы ветра гнали его, как волны. Редкие прохожие, закутанные до глаз, спешили домой, с трудом пробиваясь сквозь сугробы. Вдоль стен намело целые горы снега. С секунду я смотрел на эту картину, потом переехал на 8 декабря.

Снег перестал. Город был весь белым. Я приблизил картинку и увидел людей с лопатами: они убирали снег, грузили его на тележки. Было видно, что приспособили всё, что можно, чтобы вывозить снег. Вывозили его… на лошадях! На горизонте ни одного вида транспорта – самодвижущегося, я имею в виду!

Все эти заместители грузовиков и самосвалов двигались к длинной ледяной ленте, очевидно, к Сене, и сбрасывали туда свой груз. Снег сбрасывали и с мостов тоже, и его было столько, что под мостами возникали снежные горы.

Было видно, что очень холодно. Однако какой-то художник поставил мольберт среди сугробов. В куче одежёк, одна на другой, в митенках на руках он пытался поймать недобрую магию снега.

На улице Муфтар, в мансарде под крышей, где ютилась Фанни, тоже наверняка было жутко холодно. Сомневаюсь, что в те времена существовала надёжная теплоизоляция и различные средства отопления. Этим и объясняется, что Фанни постоянно мёрзнет.

Я принёс с собой из библиотеки старый план Парижа, где пометил её дом. Что ж, настало время мне туда отправиться. На Карте солнце уже клонилось к закату, значит, Фанни «приехала в санаторий» в конце второй половины дня.

Взяв за ориентиры Сену и остров Сен-Луи, я нашёл улицу Муфтар. Квартал бедный, жалкие забегаловки, бродячий торговец предлагает головку чеснока и одну картофелину, зажав их в руке. У него ни лотка, ни корзины, ничего. Одно слово – нищета.

Я приблизился ещё немного, стараясь не прикасаться к Карте, и нашёл комнату Фанни. Окно под крышей, как и все остальные, покрыто инеем. Заглянуть внутрь нет никакой возможности.

Снова войти в Карту? Да ни за что на свете! Тем более в такой морозище!

Я решил продвигаться по времени крошечными промежутками и смотреть, не изменилось ли что-то. Вот я приблизился к вечеру и заметил какую-то суету возле дома. Появились полицейские в пелеринах и кепи, с саблями на боку.

Я затаил дыхание и старался не дышать. Я увидел, как вынесли носилки, они были прикрыты чем-то вроде покрывала, по снегу волочился край платья. Бежевого в цветочек – платья Фанни! За носилками шёл полицейский и держал за руку девочку, закутанную в какие-то одёжки. Фанни укутала дочку во всё тёплое, что у неё было, а сама… замёрзла!

Я почувствовал, что плачу.

И тут же себя одернул: всё же кончилось! Фанни здесь, с нами.

А девочка?

Глядя, как её, такую маленькую, жалкую, уводит полицейский, я надеялся, что Фанни ошибается и что закон, о котором она говорила (детей до двенадцати лет не принимают на работу и рабочий день для них не больше двенадцати часов!) всё же действует. Я проследил за печальной процессией до комиссариата, все вошли в дом, и дверь закрылась.

Я продолжал смотреть, замерзая от одного только вида улицы. Вскоре совсем стемнело, исчезли и те редкие прохожие, которые отваживались высунуть нос из дома днём. Появился фонарщик. Длинной палкой он подносил огонь к газовым горелкам в фонарях. Я оказался в ином мире.

Чтобы узнать судьбу девочки, нужно было следить за ней день за днём, год за годом, и мне стало грустно, что я не могу этого сделать. А потом, вряд ли я узнал бы что-то такое, что сильно порадовало бы Фанни. А мне нужно было обязательно её успокоить.

Что, если ей сказать, что её дочка попала в богатую семью?.. Вернее, её взяли служанкой в богатую семью. Да, так будет правдоподобнее.

Но почему-то мне было стыдно врать Фанни, даже ради её блага. Глубоко задумавшись, я медленно поднимался по ступенькам.