В столовой я с трудом себя удерживал, чтобы не улечься прямо на стол, головой в тарелку. Клеа с недоумением посматривала на меня и наконец спросила:

– Кошмары замучили?

Уж она-то, наверное, знаток в этом деле. Я ответил, не вдаваясь в подробности:

– Вроде того.

Лео в столовую не пришёл, и я огорчился. Он не пропускал ни одной еды, приходил всегда вовремя. А сегодня, когда я так хотел с ним поговорить!.. Мне хотелось прочитать у него в глазах восхищение, благодарность. Впрочем, это какая-то недостойная мелочность, я же понимаю. И ещё я боялся, что неправильно расслышал имя.

Прискакали кузнечики, но пока ещё очень сонные. Завтрак был единственным временем дня, когда они сидели более или менее спокойно. Но как только они доедали свои мюсли, они снова начинали прыгать.

Я поспешил уйти, сославшись на срочное дело.

Возле отсека администрации стояли Рауль и доктор Граф и о чём-то оживленно шептались. Увидев меня, тут же замолчали, и у меня сразу возникло крайне неприятное ощущение. Мне показалось, что говорили они обо мне. Неужели я оставил что-то подозрительное в подсобке с Картой, и они меня вычислили?

Да наплевать мне на них! Если что, Лео меня защитит.

Я поднялся наверх и постучал к нему в комнату. Молчание. Осторожно приоткрыл дверь. Никого!.. И вообще, на взгляд, возникало впечатление, будто комната нежилая.

Я увидел, что наступил на какую-то бумажку и наклонился, чтобы посмотреть, что это. Бумажка на полу была та, что я подсунул. Я поднял её и с любопытством осмотрел. На ней были кое-какие изменения. Лео зачеркнул «Эфальт» и написал над ним греческими буквами «Эфиальт».

А внизу приписал: «Я знал, что ты особенный. Спасибо».

Меня это жутко тронуло. Видно, я и вправду хорошенько не расслышал имени, но Лео, как видно, знал, о ком идёт речь. И «спасибо» было свидетельством, что я помог разрешить его проблему. Как же я обрадовался, сердце так и заколотилось!

Я поспешил вниз. Рауль куда-то ушёл, и у входа в коридор стоял один главный врач, и выражение лица у него было очень странное.

– Доктор, а где Леонид? Я его не вижу, – спросил я, возможно, немного агрессивным тоном.

– Неужели? Ах да! Он куда-то вышел.

– Вот как! И куда же?

Главврач закинул голову.

– Это тебя не касается, Лиам.

Я замолчал. Мне, конечно, хотелось узнать хоть что-то о Лео, но я боялся: начну спрашивать, и Граф примет какие-нибудь особые меры, чтобы я не вмешивался в его дела. Я увидел, что Клеа выходит из столовой, и переменил тему разговора:

– Это вы распорядились разрушить кирпичную трубу в парке?

Доктор взглянул на меня и удивлённо поднял брови:

– А что, трубы больше нет?

Ах ты, притворщик! Я решил укрепить свои тылы и сказал:

– Оно и к лучшему, эта труба могла на кого-нибудь обвалиться.

И отошёл от него подальше, сделал вид, будто мне надо поговорить с Андре. И Андре сам меня окликнул:

– Ты знаешь, почему нет Леонида?

– Мне сказали, он куда-то вышел.

Андре посмотрел на меня с усмешкой, иронической и вместе с тем горькой, потом махнул рукой, приглашая идти за ним. Возле лестницы остановился и сказал шёпотом:

– Вышел, да? Он больше не вернётся. Понял?

У меня перехватило дыхание. Возникло твёрдое ощущение, что Андре знает, о чём говорит, и что это совершенная правда.

– Ты по-прежнему считаешь, что те, кого мы тут больше не видим, все повыздоравливали? – прибавил он. – И паренёк, который считал себя царём Спарты, взял и поправился в один миг?

Мне не хотелось говорить о Лео в прошедшем времени.

– Лео не сумасшедший, так, немного подвинутый. Он не представляет никакой опасности, и поэтому…

– А он долго проходит в своей римской одёжке по улицам, как ты думаешь? Его не закатают в психиатрическую больницу?

– В греческой одежде, – поправил я его, – он носит одежду греков.

Но я понимал, что Андре прав. Леониду ни в коем случае нельзя было позволять никуда выходить.

Я так расстроился, что больше не думал даже о Клеа. А обычно она была у меня на первом месте. В общем, понятно, насколько я расстроился.

После урока математики Клеа сказала, что я сегодня какой-то рассеянный. Но мне не хотелось ей ни о чём рассказывать.

Во второй половине дня мы занимались английским, и я немного успокоился: я пообщался, у меня даже появилась неожиданная непринуждённость. Тревога за Лео освободила меня от скованности, какая почему-то всегда на меня нападала, когда мы сидели вместе с Клеа. Мне обычно с трудом давался непринуждённый тон, а тут откуда что взялось? Я превзошёл сам себя.

Мы с ней вспоминали детство – и у неё, и у меня оно было счастливое. Меня позабавило, что она тоже родилась в Туре, где её отец – а он тогда ещё был студентом, – нашёл себе на лето работу. А ещё выяснилось, что у нас всего несколько месяцев разницы, хотя года рождения разные. Если бы её родители решили остаться в Туре, мы могли бы давно познакомиться. Но не судьба.

Зато судьба подстерегла нас здесь!

Потом мы говорили о музыке, о своих любимых группах, о книгах, о каникулах, о школе (Клеа никак не могла вспомнить, чьё имя носила её школа), об учителях… Обо всём, но только не о комнате с Картой и обитателях подземелья, пианино и причинах, по которым она оказалась здесь.

Я проводил её до комнаты, чтобы помочь донести книги, которые она набрала в библиотеке. Все имели отношение к производству в XIX веке. Клеа не сказала ни слова – но кто знает, может, она решила узнать, на каких заводах бывали такие трубы?

Когда я выкладывал книги на стол, я снова увидел паутину и диздеру. На волне своей неожиданной раскованности, я её похвалил:

– Славная у тебя паучиха.

Сказал и сразу же подумал: чем же она тут питается? Я не видел у нас ни одной мухи. Мне показалось, что паучиха на меня смотрит, и я мысленно ей сказал: «Я не знаю, кто ты, но, если я исчезну, береги, пожалуйста, Клеа».

Я, конечно, шутил. Но и не шутил тоже.

Потом я снова спустился в административный отсек. Да, я опасался за свою жизнь. И я должен был поговорить с доктором Графом.

Разумеется, я не собирался с ним обсуждать свои подозрения относительно подлинных функций учреждения, в котором он работает, но я бы хотел хоть как-то помочь Лео, если только есть ещё время. Я постучался в дверь кабинета.

Молчание.

В коридоре появился Рауль, я его окликнул.

– Доктора Графа нет?

– Он уехал на совещание.

Совещание? Удивительное совпадение: доктор всегда отправляется на совещание, когда в санатории что-то происходит.

Я кивнул Раулю, сделав вид, что полностью ему верю, и он пошёл дальше. Я подождал немного, и всё же вошёл в кабинет.

Подсобка с Картой была готова принять меня в свои объятия, но у меня не возникло ни малейшего желания туда входить. Теперь эта комната меня пугала. У меня возникло ощущение, что я открыл ящик Пандоры. Совершил поступок, грозящий последствиями, к которым я вовсе не готов.

Деревянный ящик с карточками по-прежнему стоял на столе. Я сразу решил найти Леонида и стал перебирать пожелтевшие, как любая бумага в этом особняке, карточки.

Карточки Леонида не было!

Вообще-то естественно, потому что Леонид – вовсе не его настоящее имя. Зато на букву «Л», где я его искал, была какая-то Леонора, а мы до сих пор не были знакомы. А следующее имя… Лиам! Внизу запись: 15 лет. Больше ничего. Граф её сделал в день моего прибытия. Остальное он, как видно, хранит в другом, более секретном месте.

Я обратил внимание, что на моей карточке стоит жирная красная полоса, а на других такой отметки нет. Я ещё немного порылся. Белые линии, серые. Серая на карточке «Шарлотта, 24 года» и ещё какого-то «Жиля», которому было 36 лет.

Тут я приостановился. Жиль… де Ре? Те, у которых была серая обводка, были призраками? В этом случае Шарлоттой вполне могла быть та женщина, которая уморила своих детей, по возрасту она вполне подходила. Я вспомнил имя, которое назвал капитан, – Жан-Давид. И продолжил поиски. Да! Он тут был – Жан-Давид, с пометкой «39 лет».

То есть в санатории записывают только возраст прибывшего пациента.

Среди карточек с белыми полосками я обнаружил Жана-Шарля, младшего кузнечика, «10 лет», и Пола, старшего, «11 лет». Ну, я примерно так и думал.

И тут меня шибануло. Они уже не первый раз участвовали в ежегодной процессии в День мёртвых, значит, должны были подрасти. Здешний удивительный воздух, он, что, не только болезни притормаживает, но и процесс роста? И старение тоже?

Меня потихоньку потряхивало. Если задуматься, кузнечики живут здесь уже давным-давно – ещё до всяких мобильников, компьютеров, о которых они понятия не имеют. До эпохи мюслей!.. И только у меня одного на карточке красная полоса. Даже у Клеа – белая. Спрашивается, почему?

Ох, как мне стало нехорошо. И в голове у меня стала медленно проявляться картина. А я ведь видел кое-какие отдельные детали. Но не обращал на них внимания.