Что делать? Да ничего. К сожалению. Не мне же менять ход истории. Я могу только наблюдать за событиями. Во всяком случае, я был в этом уверен. И наблюдал за продвижением отряда очень внимательно, так как, по словам Лео, греков о предательстве предупредили довольно скоро.

А там… В ночной темноте, перевалив через вершину горы, двигался к лагерю греков огонёк. Гонец!

Вскоре в греческом лагере вспыхнуло много огней. Возле места, где сложили мёртвых, собралась группа людей. Прорицатель Мегистас определял исход будущей битвы. Потом он говорил с царём Леонидом. Тот слушал его молча и смотрел в землю. Потом поднял голову и подозвал своих воинов. Мне не надо было слышать его слова, я и так знал, что он им скажет: они должны отступить, он останется здесь со своими спартанцами и насколько сможет задержит персов.

Скоро от ущелья отхлынет тёмная река и потечёт в другую сторону.

До чего же мне стало тяжело. Леонид вскоре останется один с горсткой своих воинов. А сейчас он, наверное, им и скажет свои знаменитые слова: «Наедайтесь за завтраком, ужинать будем в царстве Аида».

Как же я ненавидел предателя!

Я взглянул, что же там делалось в горах. А там при свете луны колонна персов пробиралась по козьим тропам. Я видел её сквозь листву деревьев. Она уже приближалась к вершине.

Наконец-то и греки в лагере зашевелились. Видно, их всех подняли по тревоге. В один миг все были уже на ногах. Но по сравнению с врагом, который в скором времени обрушится на них с вершины, их было до смешного мало.

Во главе колонны персов рядом с офицером шёл предатель. Если бы я мог слышать, о чём они там говорили! Я приблизил к карте ухо. Моя щека коснулась экрана… У меня перехватило дыхание… Я был… Да, я повис на дереве. А дышать я не мог от ужаса. Предатель двигался в мою сторону и вёл за собой колонну персов.

Хорошо, что была ночь, в темноте меня никто не заметит. Колонная двигалась молча, только сухие листья шуршали под ногами. Теперь я слышал каждый звук. Но какой ценой!

Персы шли, держа копья на плече, их острия смотрели в небо.

Если я упаду, то прямо на них, и они меня проткнут. А если мимо, то… думаю, будет ещё хуже. Перед этими людьми я был совершенно безоружен. Когда я говорю безоружен, то не имею в виду, что у меня не было копья и меча. Чем же мне тут мог помочь меч? Продержаться несколько минут?

Я застыл, не шевелясь и едва дыша. Хуже всего было то, что, если я тут умру, Клеа не узнает, что случилось, и подумает, что я просто решил ей не помогать.

Один солдат отделился от колонны и направился к моему дереву! А-а! Ему понадобилось… ну да, если выражаться прилично, то так сказать, по-маленькому. Я затаил дыхание.

Он поднял голову вверх и вздрогнул. Представляю, какую странную картину он увидел: перевесившись через ветку, среди листвы висел человек и смотрел на него вытаращенными от ужаса глазами.

Воин вернулся в строй и что-то сказал шёпотом своим соседям, его слова, будто дуновение ветра, мигом донеслись до головы колонны. Скоро туча воинов с торчащими вверх копьями окружила дерево. У всех них были рожи убийц и разбойников, и я не понимал ни единого слова из того, что они говорили.

И тут вдруг где-то в толпе заговорили по-гречески. Вот уж никогда бы не подумал!

Офицер снова вернулся в начало колонны и позвал шёпотом:

– Эфальт!

Или что-то в этом роде.

И к нему подошёл тот самый предатель. Это, что, так его звали?

Я старался призвать на помощь все свои хилые познания в греческом.

Офицер указал на меня мечом и что-то спросил, но что – я не понял. Предатель с растерянным видом ответил ему: «Я Эфальт, сын Эвридема». Или что-то в этом роде, дальше я не понял. А потом: «…Знаю всех жителей этих мест».

Офицер отдал приказ, какой – я тоже не понял, но решил, что он приказал снять меня с моего насеста.

Я в ужасе приподнялся и потянул руки к небу, у меня возникла дурацкая мысль, что раз я упал сверху, то, может, вверх и улечу…

И вот я уже сижу на полу в подсобке возле Карты, напуганный до синевы, с головокружением и тошнотой. Кошмар!

Я понемногу отдышался, но кровь в голове всё ещё бýхала. Я с ужасом покосился на Карту, опасаясь её, как злейшего врага. Но мало-помалу смог снова вникнуть, что же там происходит. А там тем временем над Фермопилами занимался день. В лагере персов Ксеркс в торжественном одеянии, судя по всему, молился богам, чтобы они даровали ему победу. Странный, между прочим, обычай, и существует у всех народов. Это здорово осложняет жизнь этим самым богам, потому что просьба поступает от обоих противников.

Персы справились со сторожевым отрядом греков и спускались вниз по склону к ущелью. Внизу греки заодно с Леонидом расчёсывали свои шевелюры, украшали их цветами – можно подумать, больше им делать было нечего! Кое-кто из них играл на флейте, а были и такие, что танцевали пиррихий.

Увидеть, чем дело кончится, у меня не было никакого желания. Персы вот-вот окружат со всех сторон греков, и Леонид погибнет.

Я положил палец на ленту времени и перевёл её на современность. Море отступило от Фермопил, вернулись на место ухоженные поля, автобан, железная дорога…

Напряжение понемногу спадало. Я обратил внимание, что в Греции рассвело, значит, и у нас тоже скоро будет утро. Я быстренько вышел из подсобки. В кабинете взял карандаш и записал на листке бумаги, пока не забыл: «Эфальт, сын Эвридема».

И бросился бегом наверх. Чувствовал я себя хуже некуда.

Листок с именем подсунул под дверь Лео, вернулся к себе и рухнул на кровать. Я чувствовал себя так, словно заболел.