Я твердил себе, что нет никакой опасности, если ЭТА ДВЕРЬ заперта, но мне это не помогало. Я никак не мог избавиться от видений. Чтобы как-то себе помочь (а ночью, лёжа в кровати, это было особенно трудно), я пытался сосредоточиться на своей поездке в Тур.

Почему мне нельзя показываться у себя в доме? В детективах обычно не показывается главный свидетель преступления. Что я мог увидеть такого важного, сам того не подозревая? Если в этом дело, то днём раньше, днём позже, полиция всё равно придёт меня допрашивать.

Но что такого особенного я мог видеть? Я напрягал свои мозги и так, и этак, и всё без толку.

Ни за что не мог ухватиться. И тогда я оставлял всю суету и воображал, что уже разрешил все загадки и купаюсь в ослепительных лучах славы. Воображение несло меня дальше, и я уже был не известный детектив, а знаменитый музыкант, и фанаты носили меня на руках. В первом ряду на моём концерте сидела Клеа и смотрела на меня глазами, полными обожания.

Не стоит искать логики в играх воображения, её нет и быть не может, потому что я никогда не собирался быть музыкантом.

Между сеансами, когда я давал автографы восторженным фанатам, я сидел, не поднимая головы, над своими занятиями, и, поскольку у меня была могучая мотивация, делал удивительные успехи в математике. Вообще-то вдохновлялся я не самой математикой, а скорее окружением. В особенности девочками. А ещё точнее, одной-единственной, с которой мы вместе занимались.

В этот день Клеа после урока шепнула мне, что идёт навестить Фанни. Я сразу заподозрил, что она задумала помочь соединиться нашей швее и Кристофу. А вот что бросалось в глаза, так это то, что Клеа повеселела.

Я остался один решать задачи. И невольно на полях тетрадки начал рисовать «своих» призраков, что говорило, насколько всерьёз они меня занимали. Они меня пугали, тревожили, но, несмотря на страх, мне нужно было снова и снова их рисовать, как будто, закрепив на бумаге, я обретал над ними власть.

Вошёл Лео, и я сразу успокоился. Я показал ему рисунки, но он не узнал ни одного из призраков и не нашёл ничего лучшего, как сказать мне: «Забудь, и дело с концом!» Я бы и рад забыть, да не получается!

Оказывается, Лео пришёл, чтобы предложить мне всё-таки заниматься латынью. Мы начнём с ним с нуля. Значит, наши отношения в самом деле изменились. И мне тоже захотелось сделать для него что-то хорошее.

– Знаете, Леонид… – заговорил я с большой осторожностью. – Царь Спарты, чьё имя вы носите, погиб при Фермопилах две тысячи пятьсот лет тому назад.

– Именно так. Но об этом сообщил ещё Дельфийский оракул: Спарта потеряет царя в битве или будет завоёвана. У меня не было выбора, – ответил он к моему величайшему изумлению. – Если я хотел спасти город, то должен был погибнуть. Я сказал жене на прощанье: «Выбери в мужья достойного воина и роди ему достойных сыновей». – Он крепко стиснул зубы. – Всякий раз, когда я об этом думаю, меня душит гнев. Я хочу знать, кто нас предал. Ты меня понимаешь? Хочу знать!

Опять его навязчивая идея!..

– Я понимаю, – сказал я. – А когда произошло предательство?

– Во время битвы. В Фермопильском ущелье.

Он походил молча и снова заговорил:

– Ксеркс, царь персов, явился с немалой армией. Двести пятьдесят тысяч пехотинцев, пятьдесят тысяч всадников, больше тысячи трирем!

– Три…

– Трирем, военных кораблей с тремя рядами гребцов. Его отец Дарий за десять лет до этого приходил, чтобы завоевать нас, и потерпел поражение в битве при Марафоне. Ксеркс не хотел потерпеть поражение.

Мне трудно было себе представить, что значат эти цифры, но я сказал, чтобы подтвердить свой интерес:

– И поэтому он привёл с собой столько солдат.

– Греция не могла собрать такую армию. Я говорю о числе солдат, но каждый наш воин стоил сотни персов.

Леонид любил преувеличивать, но теперь я всё ему прощал.

– Спартанцы были отважней всех, и их царю, то есть мне, доверили главное командование, – продолжал он. – Я знал, что персам, для того чтобы добраться до нас, нужно будет пройти через Фермопилы, неподалёку от военной базы Ламия. Я решил именно в этом ущелье разместить своих людей: тесно прижавшись друг к другу, сомкнув щиты, они создали стену, которую невозможно было преодолеть. Ксеркс обнаружил, что не может двинуться дальше, и, представь себе, он отправил ко мне посланника, который мне передал его слова: «Сложи оружие, и я тебя пощажу». На что я ему ответил: «Приди и возьми».

– Здорово!

– Два дня силами всего лишь семи тысяч пехотинцев мы сдерживали персов. Ксеркс был готов повернуть обратно… Но нашёлся предатель, он показал, как можно обойти наше заграждение, провёл врагов тропой в горах, где я оставил всего тысячу воинов. Мы прекрасно понимали, что будет, если враг окружит нас и зайдёт к нам с тыла. Я попросил прорицателя Мегистиаса погадать по внутренностям мёртвых, и он объявил нам, что на следующий день нас всех ждёт смерть…

– Же-е-есть, – протянул я.

Леонид не знал этого выражения, но смысл он понял и кивнул мне.

– Я приказал своей армии ночью отступить и остался с несколькими сотнями человек прикрывать их отступление.

– Несколько сотен греков против сотен тысяч персов?

– Вполне достаточно, если все они добыча смерти.

Красиво сказано, молодец Лео!

Лео встал и снял с полки какого-то Диодора Сицилийского, положил передо мной и сказал:

– Переведи мне вот этот отрывок, хочу посмотреть, что ты знаешь.

И ушёл.

Ладно. Я, конечно, сразу подумал, что стыда не оберусь с этим переводом. И когда приступил к делу, сразу понял, что без словаря мне не обойтись. Хорошо, что со словарями тут проблем не было, всякой старины-матушки завались, и сразу нашёлся здоровенный латино-французский словарь.

В конце концов, я не так уж плохо справился, и то, что я прочитал, здорово на меня подействовало: я, можно сказать, понял Лео! И я даже прочитал немного дальше: персы, «успокоенные малым числом греков, которые остались в ущелье, окружили их и всех убили. Такова была участь Леонида и всех тех, кто с ним вместе защищал Фермопилы».

Честное слово, на этом месте я чуть не расплакался. И в ожидании своего профессора стал шарить по полкам, нет ли книги про Леонида. Он меня заинтересовал, этот спартанский царь. Но ничего не нашёл. Зато среди книжек на букву Л мне попалась брошюрка под названием «Лаконические изречения». И – подумать только! – увидел в ней слова Леонида!

Царь Спарты ответил Ксерксу: «Приди и возьми!» И «Вполне достаточно, если все они добыча смерти». Даже его прощание с женой тоже было тут: «Выбери в мужья достойного воина и роди ему достойных сыновей». Ну Леонид даёт! Вот откуда у него такая красота! Он не только выучил греческий и латынь, он ещё и изречения спартанского царя выучил. Вот что значит пристраститься к ролевым играм. Однако осталась одна цитата, которой он со мной не поделился (а у него была, прямо скажем, возможность): «Наедайтесь за завтраком, ужинать будем в царстве Аида».

Лео вернулся при полном боевом снаряжении: с копьём, щитом и дубинкой на поясе. Я, разумеется, ни слова не сказал ему о своём открытии относительно его лаконичных изречений, зато гордо прочитал ему свой перевод:

«Некий Трахинец, житель здешних мест, знающий горные тропы, пришёл к Ксерксу и сказал, что может провести отряд персов по узкой тропе в тыл воинов Леонида».

– Вот! Вашего предателя звали Трахинец, – сказал я.

Моё открытие, которым я так гордился, ничуть не впечатлила Леонида.

– Как думаешь, почему я попросил тебя перевести этот отрывок? Чтобы показать, как тщетны были мои поиски, – ответил он мне. – Диодор родился четыре века спустя после битвы и думал, что предателя звали Трахинец, но речь идёт об одном из жителей Трахинии, области в Фессалии, где находятся Фермопилы.

Я сморозил глупость. Конечно, Лео читал этого Диодора, тем более что по латыни он читал куда лучше меня.

– Чтобы тайное стало явным, нужно иметь возможность вернуться во вчерашний день, – очень озабоченным тоном произнёс Лео.

– Я бы сказал гораздо дальше.

Он взмахнул рукой, отметая моё замечание.

– Далеко, близко – неважно! ВЕРНУТЬСЯ – вот ключ, ты понял?

Лео меня немного задел. Он, конечно, одержимый, но не полоумный, в слове для него самое важное – точность. Мне захотелось показать, что я тоже кое в чём разбираюсь.

– Понял. Люди часто хотят вернуться в прошлое, чтобы поправить то, что сказали или сделали.

– Но сделанное и сказанное запечатлено на скрижалях времени, изменить его невозможно. Но возможно отыскать в прошлом объяснение тому, что произошло. Ты, я думаю, можешь это сделать.

– Могу найти объяснение? Я? С чего вдруг?

– Ты особенный.

– Особенный?

– Ты же хочешь стать детективом. Или нет? – произнёс Лео шутливо. – Ладно. Берёмся за латынь.

Его слова меня заинтриговали, и я ему предложил:

– Если на латыни говорят про греков много глупостей, может, лучше сразу учить греческий?

А про себя подумал: может, я подлизываюсь к Лео? Я подлизываюсь к психотику – такое можно себе вообразить? Но вообще-то ничего мне не мешает взять себе другой язык. У меня ещё три года до аттестата. И прибавил:

– Может, и Клеа имеет смысл изучать греческий. Чем больше у неё будет занятий, тем меньше времени на чёрные мысли.

Лео улыбнулся.

– По твоим словам мне показалось, что ты занят только собой и тем, что ты называешь «счастье».

– Нет, вы не поняли, – возразил я тоже с улыбкой. – Счастье может быть в том, что заботишься о других, делаешь их счастливыми. И это тоже может быть эгоизмом. Ищешь для себя удовольствие, принося себя в жертву.

– Ты, похоже, занялся философией!

Леонид посмотрел на меня и прибавил:

– Будем считать, что мне очень нравится передавать истинные ценности. В твоём возрасте пора уметь танцевать пиррихий9.

И Леонид вытащил из футляра на поясе дубинку.