Вечером, когда всё стихло, я взял свечу, которая осталась у меня от процессии, коробок спичек и осторожно спустился в холл.

Ключ был правильным: загадочная дверь открылась. Но с таким пронзительным скрипом, что мне показалось, было слышно на весь дом! Я замер и прислушался.

Тихо…

Впереди за дверью зияла слошная чернота, в которую уходила лестница, – различить можно было только две первые ступени. Клеа говорила о запахе гнили, я сразу его почувствовал. Зажёг свечу, собрал в кулак всё своё мужество и начал спускаться. Сердце колотилось, как у больного малярией. Холод. Я бы даже сказал, ледяной холод. Впервые с тех пор, как я оказался здесь, я обратил внимание на температуру воздуха.

Спуск показался нескончаемым. Место было жутко мрачным. Я старался ступать как можно бесшумнее. От гнилостного запаха я едва не задыхался.

Лестница вдруг сделала поворот, и с этого места я различил идущий снизу свет. Я предусмотрительно поставил свечу на ступеньку и спустился ниже. Ещё один поворот, после которого лестница привела меня в просторное помещение, освещённое факелами. Мне стало совсем плохо. И я уже повернул было назад, но внезапно услышал голос:

– Посланник трибунала?

Возле кирпичной печи, похожей на высокую сахарную голову, где грелся старинный перегонный куб, стоял высокого роста человек средних лет с лицом, будто вырезанным из камня. Скорее всего, это он меня и окликнул. Сам он был под стать здешней мрачной обстановке: чёрные прямые волосы, подстриженные в скобку, весь в чёрном, узкий жилет отделан мехом, облегающие панталоны. Красные всполохи огня делали его фигуру особенно зловещей.

Позади него сидели за столом две женщины и играли в кости. Одна в белой тунике с открытой шеей, вторая в сером платье до пят и рабочем переднике. Почему-то от всего, что я увидел, на меня повеяло жуткой жутью. Да, в этом особняке точно томились пленники. Преодолевая сковывавший меня ужас, я всё же выдавил из себя фразу, которую приготовил заранее, чтобы произнести её, если кого-то встречу:

– Я пришёл вас освободить.

Привлечённые нашими голосами, появились другие фигуры. В основном мужчины. И каждый по-своему жутковатый. Тот, кто орудовал возле перегонного куба, воскликнул:

– Трибунал меня милует!

В голове у меня пронеслось молнией: нет, это не заложники, ожидающие, когда за них внесут выкуп! Это тоже душевнобольные, те самые опасные сумасшедшие, о которых все в особняке знают. А я-то думал, что их содержат на верхнем этаже!

– Трибунал должен скоро собраться. Ещё ничего не решено, – пробормотал я, отступая и уже поднявшись на нижнюю ступеньку.

Мужчина в чёрном сделал шаг ко мне. Я поднялся ещё на одну ступеньку, проклиная себя за любопытство.

– Нечего меня здесь держать! – закричал он с возмущением. – Я покаялся! Ты им напомни! И напомни, что я убивал только невинных младенцев, их чистые души сразу отправлялись в рай! Им не в чем меня упрекнуть!

Женщина в тунике впилась в него злобным взглядом, щёки у неё полыхали, она закричала:

– Ты убивал младенцев сотнями, а я избавилась всего лишь от родителей, свекрови и кузины, и всё же я здесь!

Вторая женщина подняла вверх палец.

– А я вообще никого не убивала.

– Ты заперла своих детей в кладовке, ты не давала им ни есть, ни пить! Ты заморила их голодом!

– Неправда! Они просто умерли. Сами собой.

Кошмар! Я угодил в какой-то кошмар! Все эти сумасшедшие незаметно приближались ко мне – да, незаметно, словно бы скользя, а не шагая по полу. И в глазах у них светилось что-то такое… В общем, было понятно, что приближаются они ко мне неспроста. Что они что-то задумали. И эта их задумка была для меня погибельной. Я осторожно поднялся ещё на одну ступеньку. Я чувствовал: сделай я лишь одно резкое движение – и они на меня мигом набросятся.

– Сколько тебе лет? – спросил детоубийца очень добрым голосом.

Он был от меня всего в трёх шагах.

– Д-двадцать, – пробормотал я пересохшими губами.

Вряд ли кто-то мог в это поверить, но что я уже не младенец, было очевидно.

«Больных» у лестницы становилось всё больше и больше, одни смотрели на меня, другие на верх лестницы, словно думали об открытой двери и свободе, которая их ждёт. И тут раздался громовой голос:

– Прочь от него!

Я на мгновение почувствовал облегчение.

Толпу раздвигал мужчина, грозя всем кривой саблей с рукояткой в виде осьминога, который всеми щупальцами вцепился ему в руку. Острая мушкетёрская бородка, острые торчащие усы, редкие, довольно длинные прямые волосы, разделённые пробором.

Я посмотрел ему в лицо и снова похолодел. Жестокость и коварство – вот, что я прочитал на его лице. Я поднялся ещё на одну ступеньку, но не решился повернуться к жадной толпе спиной и кинуться бежать со всех ног. Я чувствовал: стоит мне отвести глаза от страшных безумцев – и я погиб.

Человек у печки злобно крикнул:

– Поганая собака! Пользуешься тем, что у меня отобрали меч!

Я решил, что человек с саблей отвечает здесь за порядок. Выглядел он очень страшно, но для меня это был всё-таки был шанс на спасение. Мне удалось подняться ещё на одну ступеньку, но тот, что с саблей, крикнул:

– Стоять!

Я замер. И наконец-то понял, что меня так пугало и настораживало в этих людях, они были какие-то… ненастоящие. А потом мне пришло другое слово – призрачные. Ну да. И у меня ещё сильнее пересохло во рту.

Человек с саблей рявкнул:

– Он – мой!

И уставился на меня так, что я покрылся холодным пóтом. Он приближался ко мне. Но как – я не понимал. А сам я не был способен даже пошевелиться. Лицо его со зловещей кривой улыбкой приближалось к моему. От ужаса я даже приоткрыл рот и увидел его рот совсем близко – поцелуй смерти, вот что мне грозило.

Тут кто-то схватил меня сзади за пояс и с грохотом поволок вверх.