Ладно. Так и быть. Сделаю над собой усилие. И вообще, если что, я нормально к ней отношусь. Теперь, когда я узнал, из какого ада она вырвалась, мне даже неловко стало, что я так разошёлся. И мне пришла в голову мысль, что я мог бы предложить ей заниматься со мной английским. Разговорным, конечно. А вот по части грамматических правил… извините! Я, как месье Журден из «Мещанина во дворянстве», говорю прозой, не подозревая, что это проза.

Уроки естественным порядком позволили бы нам с Клеа поговорить на разные темы и ещё показали бы кое в чём моё превосходство, отодвинув на второй план проблемы с математикой. На последнем пункте я не зацикливаюсь, не такой уж я закомплексованный.

Заниматься английским Клеа отказалась. Сказала, что ей не хочется разговаривать. Отказ мог бы здорово испортить мне настроение, но я уже хорошо над собой поработал и сказал, что я её понимаю, и, если она вдруг переменит своё решение, предложение по-прежнему остаётся в силе. Она меня поблагодарила! Думаю, поблагодарила за то, что я сделал шаг к ней навстречу, и, наверное, пожалела, что обошлась в тот раз со мной как с грязью, хоть и не сказала ни одного обидного слова. Но у неё тоже своя гордость.

В любом случае я сделал вывод, что ей стало немного полегче, но говорить, что совсем всё в порядке, было ещё рано.

Меня, конечно, здорово огорчил её отказ, но при этом я пребывал в состоянии странной эйфории. У меня возникло ощущение, что я знаю Клеа давным-давно, чуть ли не с рождения, и я никак не мог понять, какая муха меня тогда укусила и с чего я так на неё разозлился из-за каких-то пустяков. Я вспомнил, что, когда я вошёл к ней в комнату в первый раз и даже как следует не разглядел её, я почувствовал, что мне стало жарко. А на следующий день, когда я рассмотрел её по-настоящему, меня ослепил свет. И теперь я не сомневался: Клеа стала частью моей судьбы.

А для неё всё было совсем по-другому. Теперь она не сторонилась меня, но сама никогда не искала встреч. И по-прежнему не было никакой возможности уговорить её спуститься в столовую. Один намёк на необходимость пойти туда приводил её в ужас. Не знаю почему.

Я решил во что бы то ни стало вытащить Клеа из башни из слоновой кости7 и отправился к Раулю. Да, дело кончилось тем, что я взял его себе в сообщники, хотя меня жутко напрягало, что он читает мои мысли, как будто я стеклянный. Но без него мне было не обойтись. Я спросил Рауля, можно ли устроить в парке пикник, и он сразу же мне ответил:

– Не вижу никаких затруднений, месье. Устроим пикник на двоих.

Но я не говорил, что на двоих! И я не сомневался: он точно знает, кто будет второй персоной. Я снова здорово напрягся. Но решил, что всё должно быть готово заранее, и тогда я приглашу Клеа: так ей сложнее будет отказаться. Хотя для отказа у неё не могло найтись никаких причин: она ничем не была занята, и у неё не было назначено никаких встреч.

Клеа приняла моё предложение.

В полдень я повёл её в парк. На пляже был расстелен ковёр и нас ожидало множество разных закусок. Там было из чего выбрать: мясо, овощи – всё, что я люблю. И, как я успел заметить, Клеа тоже. Я во многом мог упрекнуть администрацию этого санатория, но еда здесь была выше всяческих похвал – и по качеству, и по количеству. Повар замечательный – не перепарено, не пережарено, всё необыкновенно вкусно. Я очень долго не мог смотреть на еду, а теперь ел с большим аппетитом. По крайней мере, буду хоть чем-то хорошим вспоминать своё здешнее пребывание.

И тут случилось нечто непредвиденное. Но предвидеть такое и не было никакой возможности.

Только мы расположились на ковре, как Клеа уставилась неподвижным взглядом в какую-то точку. Потом она с усилием приоткрыла рот, вскочила на ноги и побежала к морю.

Я ринулся за ней следом.

– Клеа!

Вода доходила ей уже до коленей. Она обернулась, явно очень испуганная. Я замер на месте, не хотел напугать её ещё больше – не дай Бог, подумает, что на неё нападают.

– Что случилось?

– Труба, – выговорила она и показала на цилиндр из кирпича, который торчал среди травы на берегу. – Там!

– И что с ней? – осторожно спросил я.

Глаза у неё расширились от ужаса.

– Там… Я была заперта!

Приступ ужаса граничил с безумием.

– Заперта в трубе?

– Нет. Я… её видела из отдушины в подвале.

Теперь и у меня по спине побежали ледяные мурашки.

– Ты хочешь сказать… что тебя держали в этом месте, тут?

Клеа молчала и не сводила глаз с кирпичной трубы. А я постарался рассуждать логически.

– Послушай, как ты сюда приехала?

– На такси… С белыми кожаными сиденьями.

На таком же, как я.

– Значит, ты приехала из какого-то другого места. Тебя не вытащили здесь из подвала.

Она ещё не успокоилась. Надо бы её обнять за плечи и отвести обратно на пляж, но к ней нельзя было прикасаться, её можно было только уговаривать.

– Пойдём обратно? А?

Она стояла по колено в воде, а мне вода доходила до половины икры, и мне это было приятно – я был гораздо выше Клеа. Кристоф прав, ребята могут гордиться самыми неожиданными вещами. Но для меня это было и вправду важно: болезнь ставила мне палки в колёса, разряжала аккумуляторы, но она не помешала мне расти. Высокий рост придавал мне вид защитника, а Клеа, похоже, нужен был защитник.

Наконец, она меня послушалась и вернулась на пляж. И я стал аккуратно её расспрашивать.

– Ты знаешь, кто тебя запер в подвале?

Она не ответила.

– Неужели тебя правда похитили?

И тут она как расплачется!

Клеа уселась на песок, и я краем глаза обратил внимание, что джинсы у неё совершенно сухие. Да и у меня тоже. Я уселся напротив неё и заговорил самым спокойным тоном.

– Ты сейчас в очень хорошем санатории, скоро поправишься, и память к тебе вернётся.

Она взглянула на меня с такой безнадёжностью, что я вдруг сообразил: она вообще не хочет ничего помнить.

Клеа ещё помолчала, а потом сказала очень тихо:

– Да. Здесь надёжное убежище.

Так. Для Клеа особняк – убежище, а вовсе не тюрьма.

Я немного подвинулся, и мои длинные ноги оказались справа и слева от Клеа, по бокам: она была под защитой, под защитой хлюпика с проблемами в математике.

Она вытерла слёзы. Мне ужасно хотелось взять её за руки и самому вытереть мокрые щёки. Но я постарался держаться как можно веселее и сказал:

– Ну что? Неприятности позади? Отпустило?

Клеа покачала головой.

– Пока опять не накроет…

Меня поразило, что она, несмотря на блокировку, так здорово во всём разбирается.

– Да уж, память иной раз скорее зло, чем добро, – кивнул я.

Я снова был всезнающим бывалым человеком, который многое повидал, многое испытал.

– Не в памяти дело, понимаешь? Я чувствую опасность повсюду, она грозит мне из каждого угла, и у меня пережимает горло.

Я помолчал, а потом всё-таки спросил:

– Что ты всё-таки помнишь?

– Мужчина запихнул меня в багажник автомобиля. Я сначала думала, что это розыгрыш моей подружки Энн – она любит самые неожиданные шуточки, и сейчас мы, наверное, отправимся к ней. В её семействе все обожают розыгрыши, сочиняют сложные сценарии, настоящие театральные пьесы. Я старалась успокоиться, ждала, когда багажник откроется и я увижу смеющееся лицо Энн, услышу её: «Сюрпри-и-из!!!» – Клеа судорожно перевела дыхание. – Но вместо этого мне завязали глаза и связали руки. Потом чернота. Да, ощущение как в трубе…

Я постарался выделить факты.

– По приезде у тебя были завязаны глаза. А когда тебя увозили?

– Я не помню. Мне кажется, похититель напоил меня сначала снотворным.

Нехилая информация: Клеа вполне могли запихнуть в такси, сделать круг и привезти обратно в то же самое место.

Я с подозрением оглядел особняк. Слева от него шла дорога, уводила под уклон и вела к воротам. Под первым этажом был ещё один, полуподвальный, наполовину под землёй, на уровне земли были видны окошки-отдушины. Подвал? Или кухни? Скорее всего, кухни. В старинных больших домах в подвальном этаже располагались кухни, в других домах я такого не видел.

Я невольно встревожился.

– Когда ты приехала, ты спускалась вниз по ступенькам?

– Да… Там сильно пахло сырым деревом.

Клеа снова передёрнуло, а я подумал, что, очевидно, из-за той лестницы она не спускается в столовую. Её держали в подвале, и теперь у неё фобия на лестницы.

– В отдушину попадало очень мало света, – снова заговорила она, – и всё, что я видела сквозь грязное стекло, – это вот эта красная труба среди травы.

– Может, просто похожая труба? – предположил я, хотя сам в это не верил.

Я был уверен, что Клеа не ошибается. Труба была невысокая и очень старая. Скорее всего, это очаг, к которому она относилась, который с годами осел и ушёл глубоко под землю. Такие трубы на каждом шагу не попадаются.

Пора было начинать расследование.