Я всем нарисовал таблички на двери после того, как новая соседка вообще никак не оценила мою работу. И не надо. Но я не захотел, чтобы получилось так, будто табличка – это особое к ней внимание.

Для Эмеранс я нарисовал фею за прялкой с большим колесом. Я надеялся, что рисунок немного улучшит её отношение ко мне. И мне показалось, что она смягчилась, когда взглянула на подарок. Она его взяла, но не сказала ни слова.

Имя Фанни я написал разными стежками и окружил солнышками, которые освещают его своими лучами. Она ласково мне сказала, что от моих солнышек ей уже тепло.

Для Андре пошли в ход игральные карты: тузы, дамы с любезными улыбками. Я пытался изобразить улыбку Джоконды (ну, вы понимаете), валетов с подносами еды и дерущихся подушками королей.

Капитан получил корабль, окружённый летающими рыбами, а Кристоф – зубастые геометрические фигуры, которые вцепились друг в друга. В первый раз я увидел, как Кристоф смеялся.

Имя учительницы оказалось в соседстве с горой тетрадей и книг (те, что были внизу, вопили, раскрыв рты), танцующих вальс ручек и опрокинутой неловкими танцорами бутылочки чернил.

Только Леонид не получил рисунка (и это понятно почему, да?). Но он от меня ничего и не потребовал.

На следующее утро, ободрённый похвалами моих сокамерников, я позволил себе снова постучаться к Клеа и предложил ей спуститься в столовую на завтрак.

Никакого ответа.

Перед обедом?

То же самое.

Вечером с зажжённой свечкой – я был уверен, что она не зажигает у себя люстру, – я постучался к ней в дверь. И не раз. Я не сомневался, что она слышала мой стук – и после очередного стука очень осторожно приоткрыл дверь. Вот за это мне медаль – возле её двери у меня дух захватывало. Хотя если признаться начистоту, то я целый день только и представлял себе, как берусь за ручку её двери.

Клеа, скорчившись, сидела под пианино. Я подошёл – дыхание у меня перехватило, я вообще забыл, каким образом люди дышат! – и зажёг своей свечкой шандал на письменном столе, потом сел неподалёку от неё на пол. Только ни в коем случае не прикасаться! Это запрещено. И начал сеанс своей грошовой психотерапии:

– Я тоже приехал сюда совсем недавно, могу себе представить, что ты чувствуешь. Но забиться в угол и сидеть в одиночестве – не выход.

Молчание. Она поджала коленки и обняла их, чтобы занимать как можно меньше места. Свет свечей поместил нас в золотистый круг, за которым шевелились тени, но Клеа не ощущала его защиты, она не могла расслабиться. Я попробовал вызвать её на доверительный разговор, начав рассказывать о себе:

– Я очень долго и тяжело болел и за это время понял: у нас только одна жизнь, и не стоит её себе портить. Здесь нам дают возможность поучаствовать в эксперименте, атмосфера здесь необычная, но почему не попробовать? – Стоп. Я, что, встал на их сторону? – И, знаешь, с тех пор, как я сюда приехал, я чувствую себя лучше. Я даже припомнить не могу, когда чувствовал себя так хорошо. И без всяких процедур! Ты тоже сильно болела?

Она отрицательно покачала головой. Но в то же время она знала, что приехала в дом отдыха.

Я продолжил разговор вопросом, на который невозможно было ответить кивком.

– Ты с какой проблемой сюда приехала?

– Мне необходимо отдохнуть…

Да, это Клеа уже говорила. Я сделал следующую попытку.

– Но не после болезни, как я понял.

Она приоткрыла рот, но сказать всё ещё не решалась. Потом всё-таки сказала шёпотом:

– Шок.

– А что с тобой случилось?

– Меня…

У неё стояла блокировка, и я стал пробовать:

– Сбила машина? Выгнали из школы? Стала свидетелем аварии? Убийства?

Клеа тяжело дышала, а потом вдруг крикнула:

– Вон! Убирайся! Оставь меня в покое!

Я будто получил удар кулаком в лицо. Такое у меня было ощущение. И во мне поднялся глухой тяжёлый гнев. Я вышел, громко хлопнув дверью. Меня оскорбили. До глубины души. В качестве психолога я провалился.

Ярость и обида перекрыли мне дыхание, и удар, который сотряс весь особняк, пришёлся мне в пустые лёгкие. Похоже на удар бича, мощный и оглушительный, как будто со всей силы ударили в гигантский гонг. Удар за ударом!.. Двенадцать. Но я точно знал, что до полуночи ещё далеко.

Я стоял, держась за ручку своей двери, и замер, прислушиваясь. В конце коридора появился Рауль.

В обеих руках у него горели свечи – очень высокие, такие бывают в церквях. Свет играл у него на лице, придавая ему непривычное выражение. Рауль сохранял присущее ему достоинство, но казался очень взволнованным. Одну свечу он протянул мне и сказал:

– Час пробил! Извольте следовать за мной, месье.

Какой ещё час? Снова загадка!

Рауль постучался в дверь Клеа, и ему она через несколько минут открыла.

Похоже, взрыв, который она обрушила на меня, пошёл ей на пользу – она успокоилась. Рауль протянул ей вторую свечу.

– Час пробил. Извольте следовать за мной, мадемуазель.

Я сразу напустил на себя вид искушённого старожила, откинул назад голову и молча подстроился к шагу Рауля – уж мне-то, мол, всё давно известно, хотя я понятия не имел, что происходит. По скрипу половиц сзади я догадался, что Клеа идёт за мной следом. От одной этой мысли я чувствовал жар в спине. Клеа впервые согласилась выйти из комнаты, и это меня окончательно убедило, что происходит что-то из ряда вон выходящее.

Доктор Граф дожидался нас в холле вместе с другими пациентами, все держали в руках свечи. Леонид был при полном параде: шлем, поножи, в руке щит, меч на поясе. Поверх красной туники он надел металлическую кирасу6. Её как будто специально для него делали: налицо каждый мускул его могучей грудной клетки. Ужас какой-то! Надо держаться от него подальше.

И мне это удалось без всякого труда – все выстроились за Раулем в каком-то особом, неведомом мне порядке (по росту? по дате прибытия? по роду болезни?). В общем, мы с Клеа оказались в самом конце. Рауль шёл первым с большим барабаном, за ним доктор Граф, потом Леонид, потом все остальные.

Я старался не смотреть на Клеа и держался на почтительном и безопасном расстоянии.

Рауль начал бить в большой барабан палочкой с пластиковым наконечником. Бум! Бум! Бум! Знак, что пора трогаться в путь.

И мы тронулись. Отправляясь, все как-то странно загудели – у-у-у-у – на одной низкой ноте. Ну настоящий фильм ужасов, честное слово!

Мы маршировали вдоль и поперёк по холлу и всё время глухо гудели. Впечатляюще. И очень действовало на нервы. У-У-У-У-У-У!.. Шествие сумасшедших, не иначе. Двенадцать раз вдоль, двенадцать поперёк. Я будто угодил в секту. Мда-а, родители постарались. Думаю, им пришлось немало потрудиться, чтобы суметь меня сюда пропихнуть. Передо мной шагали смертельно серьёзные кузнечики. Интересно, чем мы тут все занимаемся? Потом шествие изменило направление. Теперь мы начали подниматься по лестнице. И все по-прежнему гудели на низких нотах, а Рауль бил в большой барабан.

Я почувствовал, что кузнечики вздохнули с облегчением после того, как мы покинули холл, воспользовался тем, что по лестнице мы поднимались медленно, и тихонько спросил:

– Это всё зачем?

– Ночь страшных опасностей, – ответил шёпотом Пол.

Ладно. Но вообще-то немного странно.

– И часто тут такое происходит?

По выражению лица Пола я понял, что уже не в первый раз. Потом он от меня отвернулся, дал мне понять, что больше не хочет отвечать на мои вопросы. Зато мне ответил Андре.

– Раз в год, – пробормотал он сквозь зубы.

Страх – вот, что пронизывало эту странную церемонию, и он вцепился и в меня всеми своими когтями. Теперь я видел угрозу в каждой тени, что шевелилась на стене от света наших свечей. На площадке Леонид свернул в коридор. Он, в самом деле, кажется, не боялся, но выглядел озабоченным. Мы прошли вдоль коридора, куда выходили наши комнаты, свернули в другой, потом ещё в один.

Меня всё больше корёжило. «Опасные» не участвовали в церемонии, но я словно чувствовал их присутствие и боялся, как бы мы на них не наткнулись в каком-нибудь углу. Тем более что я замыкал шествие. Да ещё с совершенно непредсказуемой девицей. В общем, я шёл и всё время оглядывался.

Когда мы поднялись по совершенно незнакомой мне лестнице, я напрягся ещё больше – я-то был уверен, что самые опасные сумасшедшие заперты наверху. Невозможно описать моё облегчение, когда мы стали спускаться вниз!

Так мы обошли весь особняк. Ступенька за ступенькой, коридор за коридором. Переходя на последнюю лестницу, я обратил внимание, что Эмеранс идёт сразу следом за Леонидом, значит, спартанца она не боится. Очевидно, типы вроде него не нападают на женщин, они ополчаются только против юных никудышников, которые до сих пор не усвоили, что жить – это значит повиноваться начальнику и кидаться в бой, как только он отдаст приказ.

Спустившись в холл, мы семь раз обошли его, потом наше шествие остановилось. Доктор Граф поднял руку, словно для благословения, и сказал нам:

– Идите с миром.

И мы разошлись по своим комнатам.

О каком мире может идти речь?! Лично для меня – ни мира, ни покоя.