Промозглым вечером 14 января 1930 года фрау Элизабет Зальм вышла из своей квартиры в доме 62 на Гроссе-Франкфуртерштрассе, расположенном в бедной восточной части Берлина. Тридцатилетней вдове предстояло сделать кое-что серьёзное. Но она и не подозревала, что эта короткая прогулка закончится для неё 15 годами невзгод и в конечном итоге гибелью в нацистском концентрационном лагере.

Ей нужно было решить вопрос с одним проблемным молодым человеком, которому в сентябре прошлого года она сдала комнату и который теперь проживал в её тесной квартирке вместе со своей подружкой, 18-летней бывшей проституткой Эрной Йенике. Сам арендатор жилья, которому было 22, уже успел приобрести сомнительную славу в неспокойном Берлине той эпохи. Особенно хорошо его знали обитатели питейного заведения Der Bär («Медведь» – символ Берлина, изображённый на гербе города), которое находилось на Драгонерштрассе, в двух шагах от Александерплац. Там же располагалась штаб-квартира местного отделения коммунистического Союза красных фронтовиков. Именно туда фрау Зальм и направилась в тот зимний вечер. Квартиросъёмщика её звали Хорст Вессель.

Вессель родился 9 октября 1907 года в городе Билефельд на северо-западе Германии. Он был старшим сыном в семье лютеранского пастора доктора Людвига Весселя. Лютеранская протестантская церковь Германии имела тесные связи с прусским государством, которое занимало доминирующее положение в северной и восточной Германии. С тех пор как её основатель Мартин Лютер во время Великой крестьянской войны XVI века сам встал на сторону правящих князей, лютеранство неизменно ассоциировалось с сильным государством, повиновением властям и немецким национализмом. Людвиг Вессель твёрдо следовал этой традиции – он служил капелланом у Пауля фон Гинденбурга, германского военачальника Первой мировой войны. Теперь почтенный Гинденбург был президентом Веймарской республики и под давлением обстоятельств всё больше склонялся к назначению Адольфа Гитлера – человека, которого сам он презрительно называл «богемским ефрейтором», – на пост рейхсканцлера. Он надеялся, что это спасёт Германию от экономических бедствий Великой депрессии и буйной анархии, уродовавшей улицы её городов.

Юный Хорст, воспитанный отцом в незыблемых традициях консервативного национализма, ещё школьником вступил в «Бисмарк-Бунд» – молодёжное крыло Немецкой национальной народной партии (НННП). Скучный чопорный консерватизм этой партии пришёлся Весселю не по вкусу, и он переметнулся в «Викинг-Бунд» – молодёжное подразделение подпольной организации «Консул». Этой кровавой террористической группировкой руководил один из главных фрайкоровских вождей начала 1920-х годов капитан Герман Эрхардт. Фрайкоры были нерегулярными вооружёнными формированиями, возникшими сразу после войны для противодействия угрозе коммунистической революции. Жестоко расправившись с политическими конкурентами, радикальные фрайкоровцы задумались о свержении хрупкой Веймарской республики, благодаря которой сами появились на свет.

В марте 1920 года в Берлине Эрхардт и его люди составили ударный костяк капповского путча – быстро захлебнувшейся попытки свергнуть республику и установить крайне правую диктатуру. После провала переворота Эрхардт перешёл на нелегальное положение в Мюнхене и создал организацию «Консул» (Consul, или O. C.). Её целью было физическое устранение политических деятелей Веймарской республики, на которых возлагалась ответственность за поражение в войне и падение монархии. В ходе короткой, но кровавой кампании боевикам О. С. удалось ликвидировать десятки ведущих деятелей республики. Самым заметным стало убийство Маттиаса Эрцбергера – католического политика, главным преступлением которого, по мнению правых, было подписание в 1918 году Компьенского перемирия, положившего конец войне. В 1922 году молодые террористы О. С. убили министра иностранных дел республики еврея Вальтера Ратенау. Это произошло в богатом берлинском пригороде Грюневальд, где тот жил. Таким образом, Хорст Вессель ещё со школьных лет был связан с крайне правыми элементами, наиболее яростно выступавшими против веймарской демократии.

Свои студенческие годы Вессель провёл на юридическом факультете Берлинского университета, вращаясь в среде «боевых лиг» – крайне правых военизированных организаций, пришедших на смену фрайкорам. Кроме того, он состоял в Burschenschaften – традиционных элитарных студенческих братствах, члены которых устраивали совместные попойки и дрались на дуэлях. Возникшие в 40-е годы XIX века «буршеншафты» изначально были проявлением либерального национализма, но впоследствии пережили глубокую перемену, став воплощением реакционных черт немецких университетов. Юный Вессель, для которого и этого было мало, рыскал в поисках подходящей идеологии, способной дать ответ на перенесённые им в годы взросления травмы – войну, гражданские конфликты, политические убийства, губительную инфляцию и экономическое обнищание. И вот в конце 1926 года он наконец нашёл то, что искал.

Милитаризация и насилие по-прежнему оставались неотъемлемой частью политической сферы послевоенной Германии, и каждая из четырёх крупнейших партий страны могла похвастаться хорошо вооружённым боевым крылом. По сути частные армии, они состояли из крутых парней, которые то и дело устраивали потасовки друг с другом в пивных, закусочных и на улицах. У нацистской НСДАП были коричневорубашечники СА, у коммунистов из КПГ – Союз красных фронтовиков, у социал-демократов из СДПГ – республиканский «Рейхсбаннер», а у националистов из НННП – организация ветеранов Первой мировой войны «Стальной шлем» (Stahlhelm). Вессель, недолго думая, вступил в СА.

«"Бисмарк-Бунд" – это было веселье и забавы, – писал он в автобиографическом очерке. – "Викинг" – приключения, атмосфера путчей, игры в солдатиков. НСДАП же была [моим] политическим пробуждением. У них была идея».

С неистовой энергией и слепым рвением Вессель бросился в новое дело своей жизни. Его преданность была вознаграждена быстрым продвижением в боевой иерархии СА. Примечательно, что его отец умер в тот самый год, когда он присоединился к коричневорубашечникам. Чтобы подчеркнуть разрыв со своими «буржуазными» корнями, Вессель переехал из родительского дома, который располагался на улице, носившей по иронии судьбы название Юденштрассе («Еврейская улица»), и попытался слиться с берлинским пролетариатом. В том же 1926 году Йозеф Геббельс – человек, который превратит Хорста Весселя в архетип нацистского мученика, – прибыл в Берлин, чтобы занять пост гауляйтера и превратить «красный» город в «коричневый».

Вессель – как и молодой Геббельс, Эрнст Рём и братья Штрассеры – принадлежал к тем радикальным нацистам, которые всерьёз восприняли слово «социалистическая» в названии НСДАП. «Партии правого фланга… из-за нашей социалистической позиции называли нас национал-большевиками или национал-марксистами», – писал Вессель.

Со своей точки зрения они были не так уж и неправы, поскольку национал-социалисты в конечном счёте больше симпатизировали [коммунистическому] Союзу красных фронтовиков, чем [консервативному] «Стальному шлему»… В красном лагере было столько же, а может быть, даже гораздо больше фанатичных, готовых на самопожертвование идеалистов, чем на противоположной стороне. К этому добавилось шокирующее осознание всей глубины социального обнищания и рабства, в котором находился рабочий класс всех профессий. Так я стал социалистом.

Понимая, что сын «буржуазного» пастора вряд ли может считаться настоящим пролетарием, Вессель отказался заниматься юридической практикой и стал зарабатывать на жизнь в качестве чернорабочего и таксиста. Он твёрдо решил жить в тех же условиях, что и бойцы 5-го штурма[22] – берлинского отделения СА, командиром которого он вскоре стал. Вессель наслаждался риском. Он обосновался в рабочем квартале Фридрихсхайн – коммунистическом бастионе с населением около 350 000 человек. Это был своего рода вызов – засунуть голову прямо в пасть красного льва.

Стычки между нацистами и коммунистами, постоянно происходившие в конце 1920-х годов в Берлине и нередко заканчивавшиеся смертельным исходом, несмотря на ожесточённый конфликт сторон, породили невольное взаимное уважение, в фундаменте которого лежало общее рабочее происхождение и сходство их тоталитарных идеологий. И те и другие носили похожую униформу и подражали друг другу в организации, пропаганде, музыке и милитаристском настрое. И те и другие презирали «буржуазный» парламентаризм Веймарской республики, а в некоторых случаях даже кооперировались, чтобы атаковать общих врагов – социал-демократов.

Берлин был «цитаделью красных» по меньшей мере с января 1919 года, когда фрайкоры жестоко подавили восстание «спартаковцев» на востоке города и убили лидеров коммунистов Карла Либкнехта и Розу Люксембург. Рабочие кварталы, такие как «красный» Веддинг и Фридрихсхайн, с их плохо освещёнными, густонаселёнными многоквартирными домами, дымящими фабриками и грязными забегаловками, были настоящими коммунистическими твердынями. Любая попытка нацистов подступиться к этим стальным крепостям натыкалась на яростное и ожесточённое сопротивление.

Даже в самый процветающий и «мирный» период Веймарской Германии с 1924 по 1930 год в столкновениях со своими политическими противниками были убиты примерно 90 коммунистов, 30 нацистов, 26 националистов из «Стального шлема» и 18 социалистов из «Рейхсбаннера». Крайне левые и крайне правые проникали на митинги друг друга и грубо перебивали ораторов, нападали на марши, срывали похороны и регулярно громили пивные, в которых собирались их соперники. И всё это время параллельно велась другая борьба – борьба за сердца и умы людей. Представители обеих идеологий изо всех сил старались привлечь оппонентов на свою сторону и обратить коммунистов в нацистов – и наоборот.

За три коротких года, прошедших с момента присоединения к нацистам в декабре 1926 года и до смерти в феврале 1930 года, Хорст Вессель успел развить бурную деятельность. Только за 1929 год он произнёс более 50 публичных речей и завоевал репутацию ведущего оратора нацистов в Берлине, уступавшего лишь Геббельсу. В 1928 году Геббельс поручил ему шестимесячную командировку в Вену (где Вессель в свои студенческие дни проучился один семестр): разведать и доложить о том, как обстоят дела у австрийских нацистов. Вернувшись в Берлин на должность боевого командира 5-го штурма, Вессель сумел нарастить численность своего подразделения до впечатляющих 250 человек. Подражая коммунистам, он фактически превратил в штаб-квартиры своего штурма пивные Die Möwe («Чайка») и Das Keglerheim на Петерсбургерштрассе. В целях пропаганды Вессель организовал для своих подчинённых духовой оркестр в коммунистическом стиле – Schalmeienkapelle – и написал слова для некоторых песен, которые они исполняли, в том числе для одного воодушевляющего гимна, который принесёт Весселю посмертную славу.

В сентябре 1929 года Вессель во главе бойцов своей ячейки гордо маршировал на ежегодном съезде нацистской партии в Нюрнберге. Однажды, вскоре после возвращения из Нюрнберга, ему случилось проходить мимо кафе «Мексико», располагавшегося недалеко от Александерплац. Его внимание привлекла бурная ссора между молодой уличной путаной, работавшей в этом районе, и её клиентом, который принялся распускать руки. Девушка была всего лишь одной из сотен проституток, которыми кишели улицы восточного Берлина, и пользовалась определённой известностью в качестве «Люси с Александерплац». На самом деле её звали Эрна Йенике, и Вессель, спасший её от насильника, тут же влюбился в неё без памяти. Он позвал её жить к себе в комнату, которую он только что снял у фрау Зальм, и, судя по всему, смог уговорить Эрну бросить свою профессию. Однако ни мать Весселя, ни его сестра, ни его нацистское начальство не одобрили такой выбор спутницы жизни. Партию тревожило то, что обретённое Весселем семейное счастье привело к снижению его прежде бурной политической активности.

Геббельс отправил лучшего друга Весселя Рихарда Фидлера (который позднее, пережив «ночь длинных ножей», станет высокопоставленным офицером СС), чтобы попытаться вернуть Хорста на путь праведного нациста и убедить его отказаться от его злосчастной возлюбленной. Вессель в ярости ответил, что Эрна – истинно пролетарская дочь народа (Volk) и упрёки в её адрес за прежний неудачный жизненный выбор не более чем мелкобуржуазные предрассудки. Фидлер, командовавший смежным 6-м штурмом СА, узнав о себе от Весселя много нового, вынужден был ретироваться.

Ещё одним фактором, заставившим Весселя переосмыслить свой образ жизни, стала личная трагедия, случившаяся в конце 1929 года. В то Рождество его младший брат Вернер, не менее ревностный боец берлинских СА, отправился кататься на лыжах в горы Гарца, заблудился в снежном буране и замёрз насмерть. Вессель поехал на опознание, забрал тело брата, после чего впал в глубокую депрессию. На пропагандистских похоронах Геббельс пел дифирамбы погибшему юноше, не подозревая, что всего через несколько недель ему предстоит делать то же самое для старшего брата Вернера. Ходили слухи, будто Вессель в это время стал подумывать о том, чтобы бросить свою многообещающую, но опасную политическую карьеру, переехать в провинциальный городок, где он был бы не так известен, и закончить юридическое образование в местном университете. Но прежде, чем он успел сделать подобный шаг, в его жизнь вмешалась судьба – и Элизабет Зальм.

В самом начале нового, 1930 года беспокойство, которое доставляли фрау Зальм её буйные молодые жильцы, достигло критической точки. Дело было не только в политических разногласиях: у Весселя накопилась задолженность по арендной плате, а ещё он отказывался доплачивать за свою подружку и сожительницу. Фрау Зальм (которая сама не была хозяйкой, но лишь арендодательницей) опасалась, что потеряет свою жилплощадь, если Эрна вернётся к занятию проституцией и станет использовать квартиру в аморальных целях. Две женщины делили одну кухню в крошечной мансарде, и в результате между ними часто происходили шумные ссоры. Вконец разозлившаяся фрау Зальм решила, что Весселю и Эрне нужно преподать урок, и отправилась в пивную Der Bär. Она рассудила, что наказать Весселя и его шлюху так, как они того заслуживали, лучше всего сможет не полиция, а коммунисты.

Она знала людей из 2-го отряда Bereitschaft (постоянной готовности) Союза красных фронтовиков, который был коммунистическим аналогом нацистского 5-го штурма СА под руководством Хорста Весселя, а они знали её. Её недавно умерший муж был боевиком-коммунистом, и она разделяла его политические взгляды, так что Вессель в любом случае вряд ли мог сойти за квартиросъёмщика её мечты. Учитывая, что в рабочем Берлине коммунисты и нацисты жили бок о бок друг с другом, такого рода жилищные коллизии были в порядке вещей. Несмотря на былые споры (возникшие в силу того, что фрау Зальм упрямо желала похоронить своего покойного мужа по-христиански, а не по-марксистски), парни из Bereitschaft пришли в восторг, выслушав её жалобную историю.

В пивной Зальм изложила свою проблему Эрвину Рюккерту, 26-летнему предводителю 2-го отряда. Узнав, что Вессель находится в своей квартире один, не считая Эрны и её подруги, Рюккерт быстро вызвал подкрепление из смежного 3-го отряда. Подручным Рюккерта был гигант ростом 196 сантиметров – 31-летний головорез и закоренелый преступник Али (Альбрехт) Хёлер. Обитатель криминального дна в той же мере, что и коммунист, Хёлер мог похвастаться списком судимостей длиной с его руку, сплошь покрытую татуировками. Его не менее 16 раз привлекали за различные преступления, начиная с кражи со взломом и лжесвидетельства и заканчивая сутенёрством. Помимо прочего, он был приговорён к двум с половиной годам тюремного заключения за то, что жил на доходы проститутки, полученные аморальным путём. Рюккерт и Хёлер во главе группы из дюжины членов Bereitschaft отправились на квартиру фрау Зальм, чтобы устроить её жильцу, по выражению одного из участников экспедиции, Макса Ямбровски, хорошую «пролетарскую взбучку». Хёлер прихватил с собой заряженный пистолет.

На самом деле в качестве предлога для нападения на Хорста Весселя коммунистам даже и не нужны были возникшие у фрау Зальм проблемы – тот и так был слишком хорошо им известен. Главный активист НСДАП, свивший себе гнездо на территории их законных владений в восточном Берлине, он становился для них всё более болезненной занозой. Его успешная деятельность по превращению бывших бойцов «Рот Фронта» в нацистских штурмовиков добавила перца в рану. Последней каплей стало недавнее дерзкое нападение Весселя на трактир Hoppe – штаб-квартиру КПГ во Фридрихсхайне, после которого серьёзные ранения получили четверо коммунистов. В ярости партийная газета Die Rote Fahne («Красное знамя») придумала для своих боевиков новый лозунг: «Бейте фашистов там, где встретите». Это «где встретите», как вскоре убедится Хорст Вессель, относилось и к его собственному дому.

Чтобы подчеркнуть свою решимость отомстить Весселю, коммунисты незадолго до этого выпустили плакат в формате «разыскивается» с изображением Весселя, стоящего с ножом и пистолетом в руках над поверженным рабочим. «Красный рабочий! – гласил плакат. – Запомни это лицо! Штурмфюрер, убийца рабочих!» Ниже красовался домашний адрес Весселя. Увы, однако ж, адрес на плакате был указан с ошибкой: Кляйне (а не Гроссе) Франкфуртерштрассе, 62. Теперь, благодаря фрау Зальм, у коммунистов был верный адрес. Их намечавшийся визит, знай о нём Вессель, не оставлял иллюзий относительно уготованной ему участи.

Прибыв на место, коммунисты выставили у дверей дома трёх часовых: художника, которого звали Салли Эпштейн, пекаря Ганса Циглера и ещё одного человека по имени Петер Штолль. От них требовалось присматривать за тем, чтобы никто не вошёл и не вышел. Затем четверо нападавших – Рюккерт, Хёлер, Ямбровски и Йозеф Кандульски – поднялись по лестнице в квартиру фрау Зальм. Дверь открыл сам Вессель. Как позднее рассказывал Хёлер, штурмовик сразу же потянулся рукой к карману. Предположив, что он собирается достать пистолет, Хёлер выхватил своё собственное оружие и в упор выстрелил Весселю в лицо, крикнув: «Сам знаешь за что!» Пуля пробила передние зубы и язык и глубоко вошла в нёбо, застряв слишком близко к мозгу, чтобы её можно было извлечь. Группа убийц развернулась и растворилась в ночи.

Эрна изо всех сил старалась оказать помощь своему тяжело раненному возлюбленному, но подоспевшие на квартиру бойцы СА отвергли услуги местного врача, потому что тот оказался евреем. Прошло больше часа, прежде чем на место подоспела приемлемая для нацистов медицинская помощь в лице доктора Леонардо Конти – идейного единомышленника Весселя, с которым тот был знаком ещё со времён своего членства в «Бисмарк-Бунде». Впоследствии Конти, продвигаясь по карьерной лестнице, стал руководителем Национал-социалистического союза немецких врачей и обергруппенфюрером СС. В этом качестве он был главным инициатором нацистской программы Т-4, в рамках которой осуществлялось истребление физически и умственно неполноценных людей посредством принудительной эвтаназии. Конти выступил первопроходцем в использовании газа для убийства жертв, что позднее найдёт применение в ходе холокоста. В октябре 1945 года Конти повесился в камере Нюрнбергской тюрьмы в ожидании суда за свои преступления.

Конти распорядился перевезти своего пациента в местную больницу Святого Иосифа во Фридрихсхайне, где тот в агонии провёл 40 дней. За это время Геббельс превратил заурядную перестрелку в один из своих пропагандистских триумфов. В речах и статьях в газете Der Angriff Геббельс изображал пострадавшего командира СА святым мучеником, павшим от рук «озверевших недочеловеков» и «своры помешанных на убийстве коммунистических выродков и бандитов». Геббель прекрасно осознавал ценность Весселя для нацистского дела и при жизни, и после смерти, поэтому срежиссировал продолжительное прощание с ним, желая извлечь из этого события как можно больше пользы для своего движения. Он выпускал волнующие ежедневные коммюнике из больничной палаты Весселя, пока тот медленно угасал. Он сделал интервью с матерью Весселя, изобразив Хорста, головореза по сути, в сентиментальном образе идеального сына. Он сочинял совершенно нереалистичные словесные портреты своего мученика и бессовестно «цитировал» высказывания человека, заведомо лишённого дара речи по причине отсутствия языка:

Вот он лежит, опираясь головой на подушки, его лицо раскромсано на части. Но вы всё равно сразу узнаёте его. Его глаза всё те же: большие, пристальные, серо-голубые. Из последних сил он поднимает руку и протягивает её мне со словами: «Мы должны шагать дальше!»

Возведение умирающего Весселя в статус квазимессии – самого талантливого и трагического мученика нацистского движения, несомненно, было величайшей пропагандистской удачей Геббельса в роли гауляйтера столицы. Культ достиг своей кульминации, когда 23 февраля Вессель наконец умер от заражения крови. Геббельс превратил похороны в грандиозное театральное представление под открытым небом. Изрядно огорчённый тем, что сам Гитлер, сославшись на «соображения личной безопасности», присутствовать отказался, шеф пропаганды занял место фюрера в качестве главного скорбящего. Компанию ему составили Герман Геринг и – придав пролетарскому мероприятию не совсем уместный монархический привкус – принц Август-Вильгельм по прозвищу Авви, четвёртый сын свергнутого кайзера Вильгельма II. Ещё раньше Авви с энтузиазмом примкнул к нацистам, а через несколько недель после похорон и сам нацепил на себя коричневую рубашку СА. Как мы ещё увидим, он почтит своим августейшим присутствием даже отряд убийц, отомстивших за смерть Весселя.

За траурным кортежем (который распоряжением полиции был ограничен десятью автомобилями) наблюдала толпа из примерно 30 000 человек. Нацисты, игнорируя выкрики и оскорбления коммунистов, прокладывали извилистый путь от дома семьи Вессель на Юденштрассе до кладбища Святого Николая на территории старого прихода его отца, где ранее уже были похоронены Людвиг и Вернер Вессель. На стене кладбища красовалась свеженамалёванная надпись: «Последний хайль-Гитлер сутенёру Хорсту Весселю!» Так выглядела официальная позиция коммунистов, согласно которой убийство Весселя произошло в ходе ссоры между двумя сутенёрами, добивавшимися благосклонности Эрны Йенике, и было лишено какого-либо политического контекста.

В опубликованном на страницах Der Angriff некрологе Геббельс превзошёл самого себя. Убогая жизнь Весселя была приукрашена настолько, что превратилась в евангелие Иисуса Христа наших дней:

Вот он идёт проповедовать в пустыню… и пожинает лишь ненависть вместо благодарности, лишь гонения вместо признания… Они смеются над ним, глумятся над ним, плюют в него, где бы он им ни являлся, и с презрением поворачиваются к нему спиной… Он готов идти до конца… Он оставляет свою мать и родительский дом, отправляется к тем, кто издевался и плевал в него… Там, в пролетарском квартале, на самом верху, в чердачной каморке доходного дома, строит он свой скромный юношеский быт. Социалист Христа! Тот, кто своими делами вопиет: «Приидите ко мне, и я спасу вас!..» Пять недель лежал он в агонии и смертных муках… С уст его не слетело ни слова жалобы…

И в конце, измождённый и истерзанный болью, он испустил дух. И понесли его во гробу… Те же, кого он намеревался спасти, бросали в мёртвого камни… Он испил чашу страданий до дна… Мёртвый, который навсегда с нами, поднимает усталую длань и указывает в мерцающую рассветом даль: вперёд, невзирая на могилы! Там, в конце – Германия!

Вишенкой на пропагандистском торте, испечённом Геббельсом в честь павшего штурмфюрера СА, стали три куплета виршей, которые Вессель написал для Schalmeienkapelle своего штурма (название таких музыкальных оркестров происходит от наименования духового инструмента «шалмей») и положил на мелодию старого марша. Эта песня, названная по своей первой строке Die Fahnen hoch («Знамёна ввысь»), была переименована Геббельсом в Das Horst-Wessel-Lied («Песнь Хорста Весселя») и впервые представлена в хоровом исполнении в берлинском Дворце спорта. После захвата власти нацистами она стала вторым, наряду с Deutschland über alles («Германия превыше всего»), гимном рейха, исполнявшимся при любом удобном случае. Текст песни бил как по коммунистическому «Рот Фронту», так и по «реакции», отражая социалистические симпатии покойного.

Песня была не единственным бросающимся в глаза аспектом культа, созданного вокруг Хорста Весселя, который во времена Третьего рейха разросся до космически абсурдных масштабов. В самом Берлине его именем назвали квартал Фридрихсхайн, где он жил, а также больницу, где он умер. Дом Карла Либкнехта – огромный штаб КПГ на Александерплац – после того как коммунистов запретили и выселили, тоже сменил название, став Домом Хорста Весселя. В честь «мученика» по всему рейху переименовывались улицы и площади. Его имя было присвоено военно-морскому учебному судну со стальным корпусом и прямым парусным вооружением, а также моторизованной дивизии ваффен-СС. Вышло не менее 19 агиографий, и это помимо романов и пьес, основанных на жизни Весселя, а также один полнометражный фильм, в котором он легко узнаётся в образе Ганса Вестмара, идеального штурмовика из СА.

Неподалёку от места рождения Весселя в Билефельде в его память был воздвигнут огромный каменный монумент. Предположительно на этом самом месте в 9 году н. э. состоялась битва в Тевтобургском лесу, когда германские племена под предводительством вождя Арминия уничтожили римские легионы под командованием Публия Квинтилия Вара, положив конец дальнейшим попыткам Рима продвинуться вглубь Германии. Вот так по иронии судьбы многократно воспетый Геббельсом и уподобленный Христу сын пастора был обращён в символ идеального германского воина, спасшего языческую родину. В конце концов культ утомил даже самого его создателя: в 1942 году Геббельс запретил дальнейшую канонизацию своего мученика и ограничил памятные мероприятия днём рождения Весселя в октябре.

После Второй мировой войны обожествление Весселя сменилось забвением. Тевтобургский мемориальный комплекс был взорван войсками союзников, а улицам и площадям, названным в его честь, вернули их первоначальные названия. В Восточном Берлине коммунистические власти перепахали бульдозерами улицу, где он жил, и сменили её название: Карл-Маркс-аллее вместо Гроссе-Франкфуртерштрассе[23]. Они уничтожили памятник на его могиле и переименовали Дом Хорста Весселя на Александерплац обратно в Дом Карла Либкнехта (в наши дни здесь размещается штаб-квартира крайне левой партии Die Linke – преемницы правившей в Восточной Германии Социалистической единой партии Германии). В Германии в целом публичное исполнение «Песни Хорста Весселя» запрещено. Некогда главный мученик нацистской Германии, Вессель был предан забвению.

Прямые последствия гибели Весселя оказались смертельными для всех, кто имел к ней хоть малейшее отношение. С ночи убийства прошло совсем немного времени, а коммунисты уже определились с официальной позицией своей партии: стрельба не имела под собой политической подоплёки и произошла в ходе обычной ссоры из-за проститутки между двумя сутенёрами – Хёлером и Весселем. В этом могла быть некая доля правды, так как Хёлер, вероятно, был знаком с Эрной Йенике как сутенёр с работавшей на него проституткой ещё до того, как она встретилась с Весселем. Кроме того, Эрна опознала Хёлера как убийцу на состоявшемся вскоре суде. Однако эта версия не учитывает тот факт, что коммунисты долго охотились за Весселем и организовали специальный отряд с целью устроить командиру штурмовиков заслуженную «пролетарскую взбучку».

В ночь стрельбы Макс Ямбровски – функционер КПГ, обещавший фрау Зальм, что её квартиросъёмщик своё получит, и действовавший по указанию главного пропагандиста КПГ Гейнца Неймана, – предупредил всех участников собравшегося в пивной Der Bär отряда убийц, что любого из них, кто расскажет правду об этом деле, постигнет судьба Весселя. Фрау Зальм вызвали в Дом Карла Либкнехта и в приказном порядке обязали придерживаться той же линии: спланированное убийство не более чем ссора между двумя преступниками.

Что касается непосредственного убийцы, Али Хёлера, то само его существование шло вразрез с линией партии и представляло для неё нешуточную проблему. Поэтому его сделали козлом отпущения. Финансово-благотворительная организация партии Rote Hilfe («Красная помощь»)[24] тайно переправила его из Германии в чешскую столицу Прагу. Однако, доставив Хёлера на место, они постарались побыстрее от него избавиться и скрылись с деньгами, предназначенными для его содержания. Оставшийся без средств к существованию и сильно оголодавший, Хёлер направился обратно – в своё берлинское пристанище, где и был арестован 3 февраля. Представ перед судом по обвинению в убийстве Весселя, Хёлер, озлобленный предательством со стороны КПГ, выступил против линии партии и признался, что был участником отряда, целью которого было наказать Весселя. В свою защиту он заявил, что мотивом его поступка была самооборона. За совершённое убийство Хёлера приговорили к шести годам тюремного заключения. Фрау Зальм и другие участники отряда убийц получили ещё более лёгкие сроки. Столь мягкие приговоры привели нацистов в ярость. Придя к власти, они не преминули воспользоваться возможностью отомстить.

Двоих из тех, кто стоял на страже у дверей дома Весселя, – Салли Эпштейна и Ганса Циглера – судили повторно и приговорили к смертной казни (вероятно, роль сыграло и то, что Эпштейн был евреем). Гитлер лично отклонил их апелляции, и в 1935 году в берлинской тюрьме Плётцензее они были обезглавлены гильотиной. Из других участников отряда никто не пережил войну. Командир Эрвин Рюккерт и Йозеф Кандульски, стоявший вместе с Хёлером у дверей Весселя, сгинули в концентрационном лагере Маутхаузен на территории Австрии. Макс Ямбровски погиб в Бухенвальде. Элизабет Зальм в возрасте 44 лет умерла от тифа в концлагере Берген-Бельзен в самом конце войны.

Что касается Хёлера, то в сентябре 1933 года был инсценирован его перевод из одной берлинской тюрьмы в другую, в ходе которого он был похищен отрядом, состоявшим из специально подобранных высокопоставленных нацистов. Среди них были Карл Эрнст, руководитель берлинских СА, Рудольф Дильс, старший сотрудник полиции и протеже Геринга (некоторое время он был шефом только что созданного гестапо, прежде чем Гиммлер взял организацию под свой контроль), и не кто иной, как Авви – принц Август-Вильгельм Прусский. В банду убийц также входил Рихард Фидлер, ближайший друг Хорста Весселя. На автомобиле Хёлера повезли в безлюдный сосновый лес к востоку от Берлина. Тот прекрасно понимал, какая участь ему уготована. Когда машина остановилась в глухом лесу, Дильс спросил Хёлера, знает ли тот, что его ждёт. «Один из вас меня прикончит», – обречённо ответила жертва. Это были последние слова Хёлера. Через несколько недель его останки были случайно обнаружены лесником. Эрна Йенике, которая, по слухам, вышла замуж за другого штурмовика из СА, навсегда исчезла со страниц истории.

Если Эрна Йенике стала невольной причиной одного из величайших пропагандистских триумфов нацистов в годы их борьбы за власть, то другой молодой женщине лёгкого поведения, также носившей имя Эрна, суждено было стать столь же невольной участницей скандала, который окончательно укрепил власть Гитлера над вермахтом в преддверии Второй мировой войны.

Примерно в 1937 году Луиза Маргарет Грун, которую все знали под именем Эрна или Ева, познакомилась со статным 60-летним фельдмаршалом Вернером Бломбергом, который занимал пост министра обороны рейха в правительстве Гитлера и, как главнокомандующий вермахтом, был самым влиятельным офицером нацистской Германии. Как именно сошлись эти явно не слишком подходящие друг другу мужчина и женщина, не совсем ясно. По одной из версий, одинокий вдовец находился в отпуске, и с девушкой его познакомил управляющий отеля, в котором он остановился. Другая версия гласит, что они встретились, когда фельдмаршал прогуливался в берлинском парке. Согласно ещё одной легенде, он подцепил её в одном из ночных заведений Берлина.

Каковы бы ни были обстоятельства их первой встречи, Бломберг, питавший слабость к женскому полу, быстро сделал пышнотелую блондинку своей любовницей, а вскоре решил, что хочет на ней жениться. Его друзья и пятеро взрослых детей были потрясены: Грун была на 35 лет моложе влюблённого Бломберга, не могла похвастаться знатным происхождением, работала скромной стенографисткой в управлении снабжения и о ней и так ходили слухи как о «женщине с прошлым». Но фельдмаршал был непреклонен.

Бломберг был одним из главных участников подковёрных игр, в ходе которых нацисты пришли к власти. Он питал глубокую личную неприязнь к своему армейскому сопернику генералу Курту фон Шляйхеру – последнему канцлеру Веймарской республики. Рейхспрезидент Гинденбург назначил Бломберга министром обороны в первом коалиционном правительстве Гитлера с прицелом на то, что Бломберг, симпатизировавший нацистам, станет тем надёжным практичным консерватором, который будет способен обуздать нацистов с их крайностями. В итоге сговорчивый генерал полностью оправдал своё прозвище Der Gummilöwe («дутый лев»). Неукротимый воин с высшей военной наградой Германии, орденом Pour le Mérite, сверкавшим у него на шее, Бломберг оказался моральным трусом: он практически не пытался воспрепятствовать упорному стремлению нацистов к тотальной власти, не ограниченной рамками закона или суровым кодексом чести, который воплощала собой и клялась отстаивать его прусская военная каста.

Единственный раз, когда Бломберг действительно оказал давление на Гитлера, произошёл летом 1934 года накануне «ночи длинных ножей». Неуправляемые коричневорубашечники СА вызывали у вермахта все большее беспокойство: они выглядели угрозой его монополии на статус единственной вооружённой силы в государстве. Начальник штаба СА Эрнст Рём, уже не особо скрываясь, говорил о намерении растворить «серую» армию в своих «коричневых» шеренгах и превратить вермахт в настоящее «народное войско» – в ходе радикальной «второй революции» национал-социалистов. Поскольку четырём миллионам коричневорубашечников армия могла противопоставить всего 100 000 солдат[25], это была угроза, с которой нельзя было не считаться. Кроме того, СА отталкивали представителей буржуазии и аристократии своим буйным и разнузданным поведением, а также открытой гомосексуальностью Рёма и его ближайших дружков. В годы борьбы за власть штурмовики оказались самым полезным оружием Гитлера, но теперь, когда власть окончательно перешла к нацистам, особого смысла терпеть их больше не было.

«Дутый лев» воспользовался своим влиянием на стареющего президента Гинденбурга и предупредил Гитлера, что, если тот не примет мер против СА, вермахт возьмёт власть в свои руки и установит в стране военную диктатуру. Получив этот сигнал, Гитлер действовал стремительно. Умело воспользовавшись обстоятельствами, он не только провёл тщательную чистку руководства штурмовиков, но и одновременно прошёлся по длинному списку прочих врагов.

В конце июня 1934 года, в кровавые летние выходные ничем не ограниченного государственного террора, которые вошли в историю как «ночь длинных ножей», жертвами СС и гестапо стали от 85 до 200 реальных или предполагаемых противников Гитлера. Поразительно, но среди погибших оказались не только руководители СА, но и три консервативных политика, близких вице-канцлеру Францу фон Папену, а также два генерала рейхсвера – сам Курт фон Шляйхер вместе со своей женой и его правая рука генерал Фердинанд фон Бредов. Бломберг, который был одним из немногих, кто знал о чистке заранее, фактически выдал Рёма в руки убийц, исключив его из Союза немецких офицеров как раз накануне расправы. Армия же обеспечила карателей из гестапо и СС оружием, с помощью которого проводились расстрелы. Так, пытаясь умыть руки, Бломберг преуспел лишь в том, что навсегда запятнал их кровью. Чистка явила миру – той его части, которая пока ещё не успела осознать её, – преступную сущность нацистского режима.

За своё негласное содействие кровавой чистке Бломберг получил щедрую награду. В 1935 году его назначили министром обороны рейха – а ещё он получил недавно учреждённую должность главнокомандующего вооружёнными силами. Через год стал фельдмаршалом, а в 1937 году был зачислен Гитлером в НСДАП и обзавёлся заветным золотым партийным значком. Всё это, однако, было не более чем мишура. Реальная власть принадлежала Гитлеру, который после чистки августа 1934 года и последовавшей вскоре смерти рейхспрезидента Гинденбурга объединил посты канцлера (главы правительства) и президента (главы государства) в новой должности фюрера – верховного лидера Германии. Вдобавок все военнослужащие отныне были обязаны приносить присягу на верность лично Гитлеру. С этого момента «дутый лев» окончательно превратился в пустышку, бессильного вассала – и послушного раба человека, к которому многие его коллеги по офицерскому корпусу относились с презрением.

Звезда Бломберга начала клониться к закату, когда он понял, что Гитлер взял курс на развязывание войны. В первый раз его нервы подверглись испытанию в марте 1936 года, когда Гитлер с горсткой солдат оккупировал Рейнскую область, предчувствуя (и небезосновательно), что Великобритания и Франция пальцем не шевельнут, чтобы остановить его продвижение на «заднем дворе Германии». Четыре месяца спустя Гитлер решил поддержать мятеж генерала Франко против Испанской республики. Немецкие самолёты перебросили на материковую часть Испании подчинявшуюся Франко африканскую армию – где она выступила на острие мятежа, а соединение люфтваффе легион «Кондор» стало военно-воздушными силами франкистов. Бомбардировка древней столицы Земли Басков Герники рассматривалась нацистами как генеральная репетиция войн, которые они планировали в будущем.

5 ноября 1937 года Гитлер вызвал Бломберга и руководителей люфтваффе и кригсмарине на совершенно секретное совещание. Командующие не могли поверить своим ушам, когда фюрер объявил им о своих планах на предстоящий год. Он заявил, что намеревается захватить и расчленить Чехословакию. Гитлер со времён своей австрийской юности испытывал расовую неприязнь к чехам. Исчезновение с политической карты ненавистного государства среди прочего должно было усилить военную мощь рейха, в распоряжении которого оказались бы гигантские оружейные заводы концерна «Шкода». Бломберг и его коллеги испытали настоящее потрясение. Они опасались, что эта агрессия спровоцирует войну с Великобританией и Францией, а возможно и с Россией, к которой рейх не был готов. Гитлер пренебрежительно отмахнулся от их страхов. Бломберг, по его словам, вёл себя как «истеричная женщина». С этого момента дни «дутого льва» были сочтены.

Через несколько недель «крайне взволнованный» Бломберг отправился в недельный спортивный отпуск на зимний курорт Оберхоф в Тюрингии. Его спутницей на горнолыжных склонах была не кто иная, как Эрна Грун, и совместно проведённое время ещё сильнее укрепило его в желании жениться на своей 24-летней избраннице. Из Оберхофа он отправился в Мюнхен, чтобы произнести траурную речь на похоронах Эриха Людендорфа, заместителя начальника Генерального штаба Гинденбурга во время Первой мировой войны и номинального главы провалившегося «пивного путча» Гитлера в 1923 году (Людендорф умер сердитым отставником, после того как набрал смехотворные 1,1 процента голосов на президентских выборах 1925 года в качестве кандидата от нацистов, причём соперником стал его старый начальник Гинденбург). Находясь в Мюнхене, Бломберг воспользовался возможностью перемолвиться словечком с ещё одним скорбящим – командующим люфтваффе и правой рукой Гитлера Германом Герингом.

Бломберг объяснил, что хотел бы жениться на фрейлейн Грун, но сомневается, что фюрер и его коллеги по офицерскому корпусу сочтут молодую женщину подходящей партией для главного солдата Германии. Возможно, Эрна – как с некоторым смущением, но предпочитая не вдаваться в детали, признал Бломберг – не является образцом безупречной девичьей добродетели и к тому же происходит из далеко не идеальной социальной среды (мать Эрны была прачкой и по совместительству хозяйкой одного берлинского массажного салона, служившего ширмой для борделя, где Эрна, собственно, и выросла).

Геринг со смехом развеял опасения Бломберга. В новой, стремящейся к равенству Германии, а именно таким государством был Третий рейх, нет места подобному старомодному снобизму. Фрейлейн Грун, несомненно, является истинной дочерью немецкого народа (Volk), и фельдмаршал имеет полное право жениться на ней. Более того, добавил он, и фюрер, и он сам почтут за честь присутствовать на свадьбе. Бломберг признался, что в деле есть ещё одна загвоздка. За его невестой ухаживает ещё один поклонник, некий молодой человек. Геринг пообещал разобраться с этой проблемой и устроил так, что соперника фельдмаршала отправили в долгосрочную командировку в далёкую Аргентину. Окрылённый и успокоенный, Бломберг в тот же день обратился к самому Гитлеру. Он официально запросил у фюрера разрешение жениться на женщине, стоявшей ниже его по социальному положению, а по возрасту годившейся ему в дочери. Гитлер не только дал своё согласие на брак, но и пообещал, что они с Герингом будут присутствовать на церемонии в качестве свидетелей.

Добившись благословения фюрера, Бломберг, человек уже немолодой, поторопился поскорее ухватить причитающуюся ему порцию счастья. Двух недель не прошло, как 12 января 1938 года они с Эрной связали себя узами брака в присутствии Гитлера и Геринга. Министр пропаганды Йозеф Геббельс, понимая, сколько негативных сплетен может вызвать такой мезальянс, запретил всякое упоминание о свадьбе в германской прессе. Затем молодожёны отправились в Лейпциг, где предполагали провести начальный этап медового месяца, чтобы затем продолжить его в Италии.

Не успели они уехать, как вполне ожидаемо поползли слухи. Несмотря на устроенную Геббельсом блокаду в прессе, новости о браке распространились. Старшим офицерам и нацистским чиновникам стали поступать анонимные телефонные звонки – нередко от хихикающих девушек, которые поздравляли их с тем, что их подруга из мира берлинских проституток принята в ряды верховного командования вермахта. Жена полицейского чиновника по имени Курт Гельмут Мюллер упомянула о потоке слухов в разговоре с мужем. Мюллер смутно припомнил, что ему где-то уже доводилось слышать о некоей Эрне Грун, и на следующий день он проверил свои архивные папки.

Произошло то, чего и следовало ожидать. На свидетельстве о браке Бломберга еще не успели высохнуть чернила, как из папок вывалилась пачка порнографических фотографий. На них будущая невеста фельдмаршала, на тот момент 18-летняя, занималась оральным сексом с обритым наголо чешским евреем по имени Генрих Лёвингер. Эрна имела приводы в полицию за занятие проституцией. Кроме того, она и Лёвингер, который был её любовником и сутенёром, привлекались к ответственности за продажу порнографических фото.

Испытав вполне понятное потрясение, Мюллер передал взрывоопасное досье наверх по инстанциям, пока оно не оказалось на столе начальника берлинской полиции графа Вольф-Генриха фон Хелльдорфа. Аристократ, участвовавший в боях в составе фрайкора, Хелльдорф стал высокопоставленным членом СА, параллельно продвигаясь по службе в берлинской полиции. Он пользовался репутацией отъявленного коррупционера в связи с тем что, введя в столице жёсткие антисемитские меры, вымогал у состоятельных евреев крупные суммы в обмен на разрешение эмигрировать. Подобно своему коллеге Артуру Небе, возглавлявшему криминальную полицию Берлина, Хелльдорф незадолго до падения режима перешёл на другую сторону и был казнён по обвинению в участии в неудавшемся покушении на Гитлера в июле 1944 года.

И вот тут Хелльдорф оказался перед дилеммой. Строго говоря, он был обязан передать досье своему начальнику, шефу СС Генриху Гиммлеру. Но, понимая, что рейхсфюрер воспользуется скандальным материалом, чтобы ещё больше ослабить его собственную аристократическую офицерскую касту, Хелльдорф решил отправить досье своему бывшему коллеге по фрайкору генералу Вильгельму Кейтелю, начальнику Управления вооружённых сил (Wehrmachtamt) и фактическому заведующему канцелярией Бломберга. Несмотря на то что старший сын самого Кейтеля, Карл, должен был вот-вот жениться на младшей дочери Бломберга Доротее и что своим положением он был целиком обязан фельдмаршалу, Кейтель не согласился с предложением Хелльдорфа уничтожить досье и забыть о нём. Такой же моральный трус, как и его начальник, Кейтель вместо этого предложил передать взрывоопасное досье Герману Герингу.

Рейхсмаршал с восторгом окунулся в поток информации о былых прегрешениях Эрны Грун – притом что сам он ещё недавно исполнял роль пышнотелого купидона, способствуя браку Бломберга. Дело в том, что должность командующего всеми вооружёнными силами Германии была предметом его собственных амбиций. Руководитель люфтваффе увидел в скандале ниспосланную ему судьбой возможность избавиться от Бломберга – и самому занять вожделенное место. Не теряя времени, Геринг помчался в загородную резиденцию Гитлера в Берхтесгадене, чтобы показать фюреру материалы. Тот, помня о прошлых заслугах Бломберга, чьи действия проложили ему путь к абсолютной власти, поначалу не хотел принимать меры, но Геринг настаивал. Армия, утверждал он, не потерпит, что её главнокомандующий женат на шлюхе. Бломберг должен был уйти.

Геббельс, с неизменной проницательностью осознав всю серьёзность кризиса, заметил в своём дневнике:

Бломберг должен уйти. Человеку чести остаётся только один выход – пистолет… Фюрер был свидетелем на свадьбе. Подобное немыслимо. Самый тяжёлый кризис режима со времён дела Рёма. Я совершенно раздавлен. Фюрер выглядит живым трупом.

Без дальнейших проволочек Гитлер вызвал Бломберга из Италии, где тот вовсю наслаждался медовым месяцем, и ознакомил его (если, конечно, Бломберг не был в курсе) с неприглядными подробностями тёмного прошлого его молодой жены. Бломберг упрямо отверг требование фюрера немедленно развестись с Эрной, поэтому Гитлер вынудил его подать в отставку. Гитлеру, однако ж, пришло в голову, что скандал даёт ему идеальную возможность окончательно закрепить свою власть над армией, попутно избавившись от людей, которые, как оказалось, вовсе не горят желанием поддерживать его планы по развязыванию войны. Фюрер подсластил пилюлю: он сказал Бломбергу, что скандал замнут, а ему сохранят звание фельдмаршала и причитавшуюся пенсию. Более того, добавил он, когда (а не если) начнётся война, Бломберг будет призван из запаса и вновь станет командующим германской армией. Это обещание так и не будет выполнено.

В ходе второй беседы Гитлер попросил у Бломберга совета относительно его возможного преемника. Не догадываясь о той роли, которую в его падении сыграл Геринг, опальный фельдмаршал предложил того в качестве подходящей замены. Гитлер отклонил эту идею с чувством, похожим на презрение: рейхсмаршал, по его словам, был слишком ленив. Тут Бломберг, до последнего сохраняя подобострастие, рискнул осведомиться: а почему не сам Гитлер? Именно эту мысль – пусть даже сам он ещё не принял такого решения – и надеялся услышать фюрер. Да, но кто же, спросил он, будет передавать его приказы армии? Бломберг пожал плечами. «Кто руководит вашей канцелярией?» – задал вопрос Гитлер. Бломберг (который, опять же, не знал о роли Кейтеля в его дискредитации) назвал его имя, добавив, впрочем, что Кейтель не кажется ему человеком выдающегося ума. «Именно такого человека я и ищу!» – воскликнул довольный фюрер.

Итак, дело было решено. Всего через неделю Гитлер, никогда не носивший военного звания выше ефрейтора, провозгласил себя Верховным главнокомандующим вооружёнными силами. А бесцветный, но подобострастный Кейтель, возглавивший недавно созданное верховное командование вермахта (Oberkommando der Wehrmacht, ОКВ), получил должность намного выше своих ограниченных способностей, поскольку обладал качествами, которые Гитлер ценил превыше всех остальных: преданностью и послушанием. Недаром новому начальнику ОКВ дали прозвища Nickesel («кивающий осёл») и Лакейтель (от слова «лакей»). Он останется рядом с Гитлером до конца.

Бломберг и молодая жена, разрушившая его карьеру, возобновили свой грубо прерванный медовый месяц. Чтобы оставаться подальше от глаз общественности, пока скандал не утихнет, они превратили свою поездку в продолжительное мировое турне, в ходе которого их занесло на Цейлон (сегодняшняя Шри-Ланка) и Яву в Ост-Индии (сегодняшняя Индонезия). В момент, когда они ещё находились в Италии, адмирал Эрих Редер, командующий военно-морским флотом, известный своим крайним пуританством, решился на то, чтобы отправить вдогонку за молодожёнами лейтенанта по фамилии фон Вангенхайм, при Бломберге офицер связи ВМФ. Его задачей было убедить Бломберга вспомнить о своём долге и развестись с женой, чтобы спасти честь офицерской касты. Лейтенант настиг чету Бломбергов на идиллическом острове Капри. Выйдя за рамки порученной ему миссии, он принялся настаивать на том, чтобы фельдмаршал бросился на меч и совершил самоубийство – во искупление того позора, который он навлёк на верховное командование вооружённых сил. Вангенхайм даже попытался силой вложить пистолет в руку «дутого льва», но Бломберг отказался совершить этот благородный поступок.

По возвращении в Германию Бломберги уединились на отдалённом баварском курорте Бад-Висзее, расположенном на берегу озера. Пикантная деталь: городок этот стал ареной драматического противостояния в «ночь длинных ножей», для организации которой Бломберг так много сделал. Ведь именно здесь Гитлер ворвался в пансион Ханзельбауэр, чтобы арестовать Эрнста Рёма и других собравшихся там руководителей СА. Бломберг не принимал участия во Второй мировой войне. В конце войны он был арестован, и неверная Эрна бросила его. Для дачи показаний на процессе над военными преступниками Бломберга доставили в Нюрнберг, где у него диагностировали рак прямой кишки. Он впал в депрессию, отказывался от еды и буквально заморил себя голодом в марте 1946 года, не успев выступить в качестве свидетеля. Эрна вернулась в Берлин, где и жила, одинокая и всеми забытая, пока не умерла в 1978 году в скромной квартирке.

Гитлер решил, что одним выстрелом можно убить двух зайцев, одновременно избавившись не только от «дутого льва», но и от его более вредного и упрямого заместителя – командующего сухопутными войсками Вернера фон Фрича. Этот генерал был типичным военным старой школы – и выглядел соответствующим образом: он даже носил в левом глазу монокль. Живое воплощение прусской военной касты, к которой Гитлер всегда питал недоверие, Фрич был суровым холостяком, преданным своей профессии, и серьёзным тормозом, препятствовавшим стремлению фюрера безраздельно повелевать вооружёнными силами. Как сугубый профессионал, не желавший руководствоваться чисто политическими соображениями, Фрич уже выражал своё несогласие с планами фюрера поглотить Австрию, а затем расчленить Чехословакию, что было чревато преждевременным началом войны в Европе.

Оружие, с помощью которого можно было низвергнуть упрямого главнокомандующего, Гитлеру вручили Генрих Гиммлер и Рейнхард Гейдрих. Имея в голове те же намерения, что Рём относительно своих СА в 1934 году, эти двое хотели заменить вермахт собственными СС в качестве главной вооружённой силы Германии. В 1936 году агенты Гейдриха разнюхали, что отставной кавалерийский офицер – ротмистр барон фон Фриш (почти как имя главнокомандующего) – был замечен во время короткого гомосексуального свидания с мальчиком по вызову Мартином Вайнгартнером по прозвищу Баварский Джо. Романтическая встреча состоялась недалеко от железнодорожной станции Потсдам – Ванзее. Банда во главе с профессиональным преступником Отто Шмидтом наблюдала за ней и впоследствии принялась шантажировать Фриша. Гейдрих составил об этом эпизоде рапорт, в котором преднамеренно ложно назвал замешанного офицера генералом Фричем, и отнёс документ напрямую Гитлеру. Фюрер в тот раз отказался выслушать обвинения и приказал Гейдриху уничтожить собранные улики. Гейдрих, однако ж, в нарушение приказа Гитлера, отложил рапорт до лучших времён.

Теперь, увидев возможность уничтожить как Бломберга, так и Фрича и одновременно нанести сокрушительный удар по всему офицерскому корпусу вермахта, Гейдрих решил, что его час пробил. Действуя хитростью, он показал свой доклад 1936 года рейхсмаршалу Герингу, зная, что Геринг, стремящийся занять пост командующего всеми вооружёнными силами, наверняка доведёт его до сведения Гитлера. 25 января 1938 года Геринг, как и ожидалось, взял с собой в Берхтесгаден доклад Гейдриха вместе с информацией о неблаговидном прошлом фрау Бломберг. Судя по всему, Гитлер поначалу не был склонен верить «уликам» Гейдриха, но после того, как Бломберг, уязвлённый отношением к себе со стороны офицерской касты из-за его брака, сказал фюреру, что его заместитель Фрич «вовсе не дамский угодник» и вполне мог «поддаться слабости», Гитлер санкционировал дальнейшее секретное расследование предполагаемого неэтичного проступка главнокомандующего сухопутными силами.

Гиммлер и Гейдрих предприняли отчаянные, но безуспешные усилия, чтобы подкрепить ложные обвинения против Фрича, проведя тщательное расследование в каждом гарнизоне, где когда-либо служил генерал. В поисках отягчающих улик Йозеф Майзингер, служивший у Гейдриха «экспертом» по борьбе с гомосексуальностью, даже был командирован в Египет, где в 1937 году генерал проводил свой отпуск. Но и там ничего обнаружить не удалось. Единственным свидетелем, остававшимся у них в шкафчике, был лживый шантажист Отто Шмидт.

Вопреки приказу Гитлера держать это дело в тайне, адъютант фюрера полковник Фридрих Хоссбах поспешил предупредить Фрича о выдвигаемых против него обвинениях. Генерал пришёл в ужас, отверг обвинения как «нагромождение зловонной лжи» и дал Хоссбаху слово чести в том, что он абсолютно невиновен. Хоссбах вернулся к Гитлеру и уговорил его дать Фричу возможность очистить своё имя от грязи. Тем временем Гиммлер и Гейдрих, всерьёз обеспокоившись, что их очернительская кампания против фон Фрича может – если наружу выплывет вся подноготная – возыметь катастрофический обратный эффект, вытащили Отто Шмидта из концентрационного лагеря, где тот отбывал срок за длинный список преступлений, включавший в себя воровство и подделку документов, а также шантаж. После стандартной обработки в гестапо несчастного Шмидта удалось «убедить» опознать в человеке, которого он видел с мальчиком по вызову, Фрича, а не подлинного виновника – злополучного ротмистра фон Фриша, которого Шмидт шантажировал с 1935 года.

Гиммлер присутствовал на очной ставке Гитлера с генералом фон Фричем в берлинской рейхсканцелярии. С собой он привёл Отто Шмидта – грязного, растрёпанного: весь вид его недвусмысленно подтверждал, что он недавно подвергся крайне суровому обращению. Фрич, довольно неразговорчивый и в лучшие времена, был настолько возмущён внезапным появлением этого бесчестного персонажа с его заученной ложью, что полностью потерял дар речи. Гитлер воспринял его молчание как признание вины и отправил его в бессрочный отпуск, фактически отстранив от должности. Теперь предстояла решающая схватка за власть между армией и аппаратом СС/СД/гестапо, подчинявшимся дуумвирату Гиммлер – Гейдрих.

В конце января 1938 года атмосфера в Берлине напоминала ту, что царила здесь четыре года назад, в напряжённом преддверии кровавой чистки Рёма. Город был переполнен слухами о том, будто армия собирается произвести военный путч и захватить власть. Гитлер внезапно отменил встречу нацистских бонз, где намечалось отпраздновать пятую годовщину его прихода к власти. Слухи о путче не были совсем уж беспочвенными: Людвиг Бек, заместитель Фрича в должности начальника его штаба, пытался заинтересовать своего уволенного со службы шефа такой возможностью, однако Фрич лишь сказал ему, что немецкие генералы не бунтуют против вышестоящих. Это решение в конечном итоге стоило им обоим жизни.

Неспособность Фрича предпринять что-либо конкретное в свою защиту, кроме как возмущённо брызгать слюной, стала предметом обсуждений среди офицеров. Сам Бек, похоже, передумал устраивать путч. Когда в его кабинет ворвался другой генерал, Франц Гальдер, и потребовал рассказать ему, что происходит, Бек промолчал. Почему он – настаивал Гальдер – не организовал налёт на штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе, которая, несомненно, была тем змеиным гнездом, откуда исходил весь яд? «Мятеж и революция, – ответил Бек, который 20 июля 1944 года с опозданием попытается устроить и то и другое, – не те слова, которые входят в лексикон немецкого офицера». Нерешительность и постоянный перенос сроков, которые позднее станут отличительной чертой антигитлеровской оппозиции в офицерском корпусе, уже тогда оказывали своё пагубное и парализующее действие. Судьба офицеров была предрешена: Бек застрелится после провала заговора в июле 1944 года, Гальдер же закончил войну в концентрационном лагере.

Гитлер же, в отличие от своих проявляющих пассивность генералов, как это очень часто бывало в ситуации кризиса, действовал дерзко, стремительно и беспощадно. В течение нескольких дней он завершил свой собственный переворот, направленный как против верховного командования, так и против консерваторов, которые ещё оставались в его правительстве и служили тормозом на пути его неутолённых амбиций. Было объявлено, что Бломберг и Фрич ушли в отставку «по состоянию здоровья». Одновременно с этим Гитлер, всегда тонко чувствовавший момент, воспользовался удобным поводом, чтобы отправить на преждевременную пенсию многих других представителей этой касты. Шестнадцать высших генералов, принадлежавших к стихийно антинацистскому прусскому офицерскому корпусу, в том числе фон Рундштедт, фон Лееб, фон Клюге, фон Клейст, фон Вицлебен и Людвиг Бек, были уволены со службы, а ещё 44 младших офицера, считавшихся противниками или недостаточно горячими сторонниками нацизма, были переведены на некритические должности (впрочем, с началом войны некоторые из генералов были вновь призваны командовать войсками).

Тогда же, 4 февраля 1938 года, Гитлер созвал свой кабинет на заседание, которое окажется их последней встречей. Он объявил своим ошеломлённым министрам: «Отныне я лично беру на себя командование всеми вооружёнными силами». Но и на этом Гитлер не остановился. Он также снял с поста министра иностранных дел Константина фон Нейрата, профессионального дипломата, заменив его своим верным приспешником Иоахимом фон Риббентропом. Ялмар Шахт, «финансовый волшебник», который руководил экономической политикой в первые годы Третьего рейха, также расстался с должностью в правительстве. Причиной было то, что он не одобрял планы Гитлера по перевооружению. Его заменил бесцветный бюрократ Вальтер Функ из геббельсовского Министерства пропаганды. Кроме того, со службы были уволены Ульрих фон Хассель и Герберт фон Дирксен, два консервативно настроенных дипломата, которые находились на критически важных должностях послов в Италии и Японии соответственно. В будущем этим странам предстояло стать военными союзниками Германии.

Поскольку дело Бломберга – Фрича и сопровождавшая его чистка рядов не привели к реальному кровопролитию, историки уделили им меньше внимания, чем той страшной бойне, какой стала «ночь длинных ножей». Однако события января/февраля 1938 года, вероятно, имели не меньшую важность, чем первая чистка. Одним ударом Гитлеру удалось обезглавить вооружённые силы и избавиться от тех гражданских служащих, которые оставались препятствием на его пути к войне. Отныне не существовало никаких законных инструментов, с помощью которых можно было противостоять его воле и помешать процессу установления преступной диктатуры, обеспечиваемой зловещим тандемом Гиммлера и Гейдриха.

Лишь однажды армейское начальство смогло выразить бессильный протест. Оставшиеся в армии офицеры испытывали гнев и возмущение из-за бессовестной подтасовки улик, «обличавших» фон Фрича, и в марте для расследования всего этого дела был созван военный трибунал. Хотя председателем трибунала был Геринг, в качестве свидетелей на нём выступили Отто Шмидт и ротмистр фон Фриш, которых удалось на время вырвать из нежных рук гестапо. Шмидт допустил, что мог спутать Фриша с фон Фричем, а барон признался, что именно он был тем человеком, который встречался с Баварским Джо для совершения гомосексуального акта, а затем долго расплачивался за это деньгами с шантажировавшим его Шмидтом. Истинная глубина вероломства Гиммлера и Гейдриха была раскрыта во всей красе, и фон Фрича лишь с трудом удалось отговорить от того, чтобы вызвать рейхсфюрера СС на дуэль (позднее и Шмидт, и барон Фриш были тихо убиты, ибо мёртвые не болтают).

Расследование полностью оправдало бывшего главнокомандующего сухопутными силами, однако слишком поздно: он потерял свой пост. К унижению добавилось то, что его восстановили в армии, но лишь в должности командира артиллерийского полка. В декабре 1938 года Фрич встретился с Ульрихом фон Хасселем – бывшим послом в Риме, который, как и он, был снят с должности. Когда фон Хассель попытался втянуть Фрича в антинацистские заговоры, которые в конечном итоге будут стоить ему головы, генерал отказался. Судя по дневникам дипломата, Фрич с фатализмом добавил: «Этот человек (Гитлер) – судьба Германии, будь то во благо или во зло, и эта судьба свершится до конца. Если всё полетит в пропасть, он утащит за собой всех нас. Тут ничего не поделаешь».

Сам Фрич погиб меньше чем через год после того, как эти пророческие слова были произнесены. Назначенный во время вторжения в Польшу в сентябре 1939 года, ставшего началом Второй мировой войны, командовать корпусом генерал – по неосторожности или преднамеренно – подставил себя под вражеский огонь и был ранен в бедро. Буквально за несколько минут он умер от кровотечения. Те, кто его знал, были уверены, что он больше не хотел жить.

Разоблачение грязных трюков, к которым прибегали Гиммлер и Гейдрих, фабрикуя улики против Фрича, представляло большую опасность для них и для всего их проекта по превращению СС/СД/гестапо во всесильное полицейское государство в государстве. Однако их спасли – и обеспечили им победу в аппаратной борьбе за власть с армией – два фактора: очередной политический кризис, завершившийся аншлюсом – поглощением Австрии гитлеровским рейхом, и фатальная нерешительность и малодушие самого офицерского корпуса.

Трибунал, расследовавший дело Фрича, совпал по времени с оккупацией Гитлером его родной Австрии. Это был момент, когда была реализована внешнеполитическая цель: объединение всех населённых немцами стран в единый рейх, столь долго лелеемое Гитлером. Кровавым летом 1934 года нацисты уже пытались захватить маленькую страну своими обычными бандитскими методами: через несколько недель после чистки Рёма австрийские нацисты, финансируемые и поддерживаемые Германией, устроили плохо подготовленный путч в Вене. Им удалось убить авторитарного австрийского канцлера Энгельберта Дольфуса, но сам путч с треском провалился. С тех пор преемник Дольфуса Курт Шушниг вёл неравную борьбу с давлением нацистов, действовавших в том числе с помощью терроризма и экономических санкций. Когда Шушниг, стремившийся сохранить независимость своей страны, объявил о предстоящем референдуме по этому вопросу, Гитлер мобилизовал вермахт и оккупировал Австрию под восторженные аплодисменты ликующих толп.

Аншлюс – а иначе говоря, слияние двух государств – сопровождался стандартными для нацистского режима сопутствующими репрессиями: массовыми арестами тысяч евреев и политических противников, сотнями самоубийств и открытым антисемитским насилием на улицах, где под гогот зевак евреев заставляли ползать на четвереньках, отскабливая антинацистские лозунги. Гонениями лично руководили Гиммлер и Гейдрих, прибывшие в Вену за несколько часов до триумфального въезда Гитлера в город. Кроме того, аншлюс послужил идеальным поводом для того, чтобы окончательно похоронить обстоятельства скандалов вокруг Бломберга и Фрича. Отныне зловещий дуумвират будет действовать без оглядки на кого-бы то ни было.