Публичные дома, организованные в концентрационных лагерях, и армейские бордели, созданные для «нужд» вермахта, были одинаково далеки как от примитивных Nuttenbetriebe («притонов со шлюхами»), которыми пользовались подонки общества и низшие чины, так и от роскошных заведений салонного типа, таких как салон Китти, зарезервированных для сильных мира сего. Несмотря на этот контраст, а то и благодаря ему, такого рода особые заведения, созданные с чисто утилитарной целью, позволяют взглянуть под новым углом на противоречивые – а в некоторых случаях явно садомазохистские – представления нацистских главарей вроде Гиммлера и их приспешников о мужском половом влечении, которое – что бы ни утверждала официальная пропаганда – часто могло быть удовлетворено только в сфере коммерческого секса. И, как это нередко бывало в государстве Гитлера, на первом плане стояли сугубо экономические соображения: как повысить эффективность, производительность и прибыль – иными словами, как использовать человеческие ресурсы с максимальной отдачей, действуя «рациональными», пусть и бесчеловечными методами.

По мнению Генриха Гиммлера, в концентрационных лагерях, находившихся в ведении его СС, перспектива визита в бордель должна была стимулировать заключённых к повышению качества работы. Во время инспекционной поездки в концлагерь Маутхаузен в Австрии в июне 1941 года Гиммлер распорядился об открытии для узников публичного дома. Меньше чем за год лагерный бордель удалось организовать и запустить. «Несмотря ни на что, я считаю необходимым, чтобы заключённые, проявляющие усердие в труде, в максимально свободной форме имели доступ к женщинам в борделях», – писал Гиммлер эсэсовцу Освальду Полю, начальнику Главного административно-хозяйственного управления лагерей, в письме от 23 марта 1942 года.

Гиммлер собирался подталкивать узников лагерей к повышению производственных показателей не только крайне невеликими денежными и товарными подачками, но и при помощи «естественных стимулов» (его эвфемизм для секса). Планировалось ввести трёхуровневую систему поощрений, которую предполагалось развернуть во всех концентрационных лагерях не позднее 1 мая 1943 года. В ещё одном письме Полю от 5 марта 1943 года Гиммлер писал: «Раз уж у нас в распоряжении имеется этот естественный стимул, я думаю, мы просто обязаны его использовать». Согласно плану, первый уровень предусматривал такие поощрения, как сигареты или другие небольшие льготы для заключённых. Те, кто находился на втором уровне, могли рассчитывать на крошечные ежедневные финансовые выплаты в размере от 10 до 20 рейхспфеннигов – менее 1 евро в сегодняшнем эквиваленте. Наконец, на третьем уровне «премирования», как выразился Гиммлер, «в каждом лагере мужчины должны иметь возможность один или два раза в неделю посещать лагерный бордель».

Во исполнение указаний Гиммлера 15 мая 1943 года Поль утвердил Служебную инструкцию о поощрениях заключённых. Согласно этому предписанию повышения производительности труда можно было достичь, лишь «направляя и просвещая заключённых». «В дальнейшем, – указывалось в директиве, – заключённые, которые отличаются усердием, благоразумием, хорошим поведением и исключительной производительностью труда, станут получать привилегии. В каковые входят: 1) облегчение условий содержания [это означало, например, что заключённый мог получать больше писем или выбирать форму стрижки]; 2) увеличение продуктового пайка [на практике это могло подразумевать дополнительную порцию неаппетитной похлёбки, которая варилась из картофельных очистков и брюквы]; 3) денежная премия [финансовые вознаграждения в лагерях часто распределялись произвольным образом и в реальности совершенно не зависели от усердия заключённого]; 4) табачные изделия [сигареты в лагерях были валютой, с помощью которой можно было получить дополнительную еду и другие льготы]; 5) посещение публичного дома».

В директиве Поля указывалось, что разрешение на пользование борделем должно выдаваться только «наилучшим работникам», которые имели право один раз в неделю подать соответствующую заявку коменданту лагеря. Плата за такое посещение составляла 2 рейхсмарки (что сегодня эквивалентно примерно 7 евро) и оплачивалась в форме Prämienschein[9], то есть купона. Для сравнения: средняя стоимость 20 сигарет, продаваемых в лагерных столовых, составляла 3 рейхсмарки. На практике посещение публичных домов обычно разрешалось в основном лагерным капо[10] или старостам блоков – заключённым (нередко из числа уголовников), которые в обмен на привилегированные условия содержания контролировали других узников лагеря и терроризировали их.

В ходе реализации директивы Поля в 1943 году лагерные бордели были развёрнуты и введены в эксплуатацию в Освенциме, Бухенвальде и Заксенхаузене. В основном они укомплектовывались женщинами из числа уже находившихся в лагерях. Например, в июле 1943 года 11 узниц женского лагеря Равенсбрюк, располагавшегося недалеко от Берлина, были признаны годными для работы в качестве проституток и направлены в публичный дом лагеря Бухенвальд. Вскоре за ними последовали и другие партии: 12 женщин были доставлены на работу в Маутхаузен и Флоссенбюрг, 4 – в Дахау и так далее.

В первое время большинство женщин, отправляемых в лагерные бордели, были из Равенсбрюка, где процент «асоциальных личностей» был весьма высок – по некоторым оценкам, около двух третей от примерно 132 000 женщин, прошедших через лагерь за всё время с 1939 по 1945 год. В 1944 году были дополнительно открыты публичные дома в лагерях Нойенгамме и Миттельбау-Дора. С точки зрения эсэсовской лагерной администрации положительный эффект многоуровневой системы поощрений состоял в том, что заключённые разделялись на регулярных посетителей борделя и тех, кому было отказано в этой привилегии, что способствовало повышению дисциплины, соблюдению правил и ослабляло солидарность среди узников.

Если доступ в лагерные бордели для тех немногих заключённых-мужчин, кому разрешалось ими пользоваться, считался привилегией, то для женщин работа там была настоящим адом. Как следствие, эсэсовцам становилось всё труднее находить добровольцев, и призыв женщин-заключённых из Равенсбрюка на эту работу стал последней, вынужденной мерой. В СС заявляли, что вначале они пытались вербовать «обычных» проституток для отправки в лагеря на добровольной основе. Когда затея провалилась, они обратились к «асоциальным» женщинам, уже находившимся под стражей. Однако этим женщинам не давали никакой информации о предстоящей работе – лишь крайне расплывчатое (и впоследствии нарушенное) обещание досрочного освобождения в случае их согласия на сотрудничество.

После войны, в 1947 году, главный врач концлагеря Бухенвальд Герхард Оскар Шидлауски, который также работал в Равенсбрюке, заявил под присягой: «Первым женщинам, прибывшим в Маутхаузен, якобы пообещали освобождение после шести месяцев работы проститутками». Шидлауски, которого отправят на виселицу за совершённые им преступления, в ходе послевоенного судебного процесса показал, что «женщины должны были быть симпатичными, с хорошими зубами и не иметь венерических инфекций или кожных заболеваний». Отобранным для работы в борделях женщинам разрешалось выбирать себе одежду с лагерных складов, «чтобы выглядеть наилучшим образом».

К лету 1944 года поток подходящих кадров из Равенсбрюка для публичных домов в других лагерях иссяк. Остававшиеся в Равенсбрюке женщины, по мнению администрации, были слишком больными, истощёнными или измождёнными для выполнения этой работы. Иностранки – польки, украинки, француженки и русские – всё реже стремились покинуть Равенсбрюк ради неопределённого будущего в других лагерях. Слухи об адских условиях жизни в борделях дошли до Равенсбрюка, уговорам нацистов и их лживым обещаниям досрочного освобождения перестали верить.

Отчаявшись, эсэсовцы выстроили на плацу женщин из польского блока и вызвали добровольцев. Ответом была гробовая тишина. Когда одна из полек всё-таки сделала шаг вперёд, её сокамерницы засвистели и зашикали. Позднее десять из них обрезали добровольно вызвавшейся волосы и избили её. Четверых виновниц наказали 25 ударами плетью на специальном козле для пыток. Делегация польского блока подала официальный протест коменданту лагеря Фрицу Зурену, который «просто разинул рот… и не знал, что делать». В итоге полек лишили продуктовых посылок в качестве коллективного наказания за проявленную ими дерзость.

Одна женщина после шести недель работы в лагерном борделе для эсэсовцев вернулась в Равенсбрюк. Пережитое она назвала «кошмаром из изнасилований и надругательств».

Каждое утро проститутки должны были подниматься и давать женщинам-охранницам вымыть себя. После кофе приходили эсэсовцы и начинали насиловать женщин и измываться над ними. Это продолжалось по шестнадцать часов в день, и свободными были только два с половиной часа, отведённые на обед и ужин.

У узницы-австрийки Фридерики Яндль была подруга из Вены, которая поверила, что после недолгого периода работы в публичном доме её освободят, и совершила ошибку, вызвавшись на эту работу добровольно. «Я пыталась остановить её, – рассказывала Яндль, – но она ответила: "Мне нечего терять"». Шесть месяцев спустя её вместо освобождения вернули в Равенсбрюк. «С ней было всё кончено. Она была использована до предела. Раздавлена. Она сказала, что жалеет, что не послушала меня».

Однажды в Равенсбрюк доставили группу французских проституток, в том числе персонал одного публичного дома в Руане в полном составе. Ещё не зная правды об условиях, которые ожидали их в лагерных борделях, некоторые из них добровольно согласились на такую форму отбывания наказания. Их отговаривали от этого более искушённые и информированные политические заключённые. Жаклин д'Аленкур – 19-летняя узница с опытом участия во французском движении Сопротивления – описала прибытие соотечественниц в их блок в Равенсбрюке:

Поначалу они не понимали, о чём идёт речь, эти женщины. Они были необразованны. Им не на что было опереться – ни религии, ни идеалов. Я помню, как одна из этих бедных созданий, лёжа на своём матрасе, повторяла: «Почему я здесь? За что я здесь?» Мы, участницы Сопротивления, знали, за что мы здесь находимся. Мы были сильнее духом… Нашим желанием было не умереть в Германии и вновь увидеть Францию. Но эти понятия не имели, почему здесь оказались. Это был вопрос силы духа. Поэтому мы, политические, собрались вместе и решили составить полных список тех, кто вызвался ехать. И мы запретили им браться за эту работу. Мы сказали: «Нет! Об этом и речи быть не может!» Мы были очень строги. И мы внимательно следили за тем, что они делали.

Найти подробную информацию об «асоциальных» женщинах, использовавшихся в заключении в качестве проституток, по вполне очевидным причинам сложнее, чем в случае с другими категориями жертв концлагерей, такими как евреи и политические заключённые. В целом такие женщины были менее разговорчивы, чем их соседки по бараку. К тому же многие из выживших не хотели публично рассказывать о перенесённых ими страданиях из-за специфики своей бывшей профессии и чувства стыда за те унижения, которым они подверглись в лагерях. По иронии судьбы имеющимися у нас сведениями мы нередко обязаны скрупулёзному бюрократическому учёту самой нацистской администрации.

Типичным в этом отношении является случай 20-летней Анны Зёльцер, которая подрабатывала проституцией в Кёльне. Сохранившиеся официальные документы рассказывают печальную историю Анны скупым и сухим бюрократическим языком. Из них следует, что в 1941 году она была арестована в комнате, где проживала после того, как её предыдущий дом был разбомблён во время налёта британской авиации. В её полицейском досье указано, что в момент прихода полиции она была одна, но они обнаружили доказательства того, что к ней на дом приходили мужчины.

Анне не очень везло в её короткой жизни. Она не знала своего отца, а её мать умерла, когда ей было всего шесть лет. Из приюта, где она оказалась, её в возрасте восьми лет отправили работать прислугой в частном доме. Платили так мало, что она устроилась работать на фабрику. Получая нищенскую зарплату в 20 марок в неделю, она стала подрабатывать проституцией.

Находясь к моменту задержания на пятом месяце беременности, Анна до рождения ребёнка была помещена под надзор с запретом покидать дом ночью. В составленном на неё полицейском рапорте указывалось, что она происходит из «семьи, не представляющей генетической ценности» и демонстрирует «своевольное и наглое поведение», например отказывается вставать с постели, когда полиция приезжает с проверкой. Она попыталась обратиться за помощью к отцу своего будущего ребёнка, но тот, будучи женатым человеком, ответил отказом. Не соглашаясь бросить работу проституткой, она с вызовом заявила полиции, что должна как-то содержать своего ребёнка. Такой возможности ей не дали. После того как она родила сына Бодо, её сразу же отправили в Равенсбрюк. Из документов следует, что Анна умерла в лагере в 1944 году – официально от туберкулёза, что часто использовалось в качестве эвфемизма для убийства.

Для таких женщин, как Анна, переезд на работу в публичный дом мужского лагеря должен был казаться жестом отчаяния, последней надеждой на улучшение их тяжёлого положения. В ужасающих условиях содержания согласие на использование своего тела в обмен на перспективу свободы выглядело единственным шансом на выживание. Но когда подобные обещания и посулы перестали обеспечивать достаточный приток добровольцев, эсэсовцы прибегли к грубой силе и принуждению. Они заставляли идти в публичные дома тех женщин, которые, согласно нацистской извращённой идеологии, уже превратились в «нелюдей», находящихся за рамками «народного сообщества» (Volksgemeinschaft) вследствие своего безнравственного образа жизни.

Не все оказавшиеся в лагерях «асоциальные» женщины были проститутками, хотя в Равенсбрюке с последними часто обращались хуже, чем с прочими представительницами этой категории. Одним из редких примеров жертвы, которой удалось выжить и которая согласилась вслух рассказать о пережитом ею в лагере, была женщина по имени Кэте Дац. В 1990-е годы в беседе с интервьюером-историком она сообщила, что её заклеймили как уклоняющуюся от работы за то, что она прогуляла рабочий день на фабрике – притом что она должна была навестить свою больную мать.

Они говорили, что я предательница и совершила преступление. Затем меня посадили на поезд для транспортировки людей [в Равенсбрюк], и тогда я заплакала. В нашей группе было много работающих девушек – проституток. Я помню, как они вышагивали на своих высоких каблуках по мощёным улицам… по дороге в лагерь. Я расскажу вам, как на этих женщин набросились в лагере. «Свиньи, сейчас мы вам покажем!» – А затем принялись пинать и бить их.

Гиммлер подчёркивал, что на роль лагерных проституток годятся только худшие из худших. Он сказал Полю, что отбирать следует исключительно таких «потаскух»,

…у которых, учитывая их прошлый образ жизни и поведение, нет никаких шансов на то, что они смогут вернуться к нормальному жизненному распорядку, так чтобы после самой строгой проверки нам ни разу не пришлось упрекать себя в том, что мы погубили человека, которого ещё можно было спасти на благо немецкого народа.

По свидетельствам выживших узников лагерей, большинство из работавших в публичных домах женщин были немками. Вторую по численности национальную группу составляли польки, а за ними следовали француженки. Многие из этих женщин оказались в заключении за профессиональное занятие проституцией, но были среди них и такие, которые не имели отношения к работе, связанной с сексом. К таким непрофессионалкам относились арестованные за привычку часто менять своих половых партнёров или просто за отказ следовать нацистским представлениям о сексуальных и социальных нормах. Кто-то из заключённых действительно добровольно вызвался работать в борделе, других же заставили заниматься этим против их воли.

Некоторые проститутки, содержавшиеся в Равенсбрюке, получали повышение и становились капо. Они меняли свои чёрные лагерные метки «асоциальных элементов» на зелёные, как у обычных преступников, что указывало на их новый статус. Например, Эльза Круг – опытная БДСМ-«домина» из Кёльна, на протяжении десяти лет бравшая под своё крыло молодых девушек, работавших в городе, – вернулась к своей роли заботливой опекунши после того, как стала капо. Эльзу арестовали в 1938 году, и она оказалась в числе первых прибывших в Равенсбрюк, когда в мае 1939 года лагерь только открылся. Очень скоро ей удалось самоутвердиться в дикой дарвиновской борьбе за выживание в лагере, и ей поручили надзор за бригадой таких же «асоциалов», работавших в пищеблоке, что обеспечило ей доступ к жизненно необходимому дополнительному пайку.

Сильная личность, Эльза не только смогла обеспечивать надзор за деятельностью пищеблоковой бригады, но и успешно отразила попытку внедрения и захвата столь востребованной кухонной работы солагерницами-коммунистками. Одной из самых коварных целей нацистского разделения узников на категории было разжигание вражды между различными группами заключённых. Коммунисты с их опытом жёсткой партийной дисциплины и конспиративной подпольной работы против нацистов были особенно искусны в этих внутрилагерных конфликтах, и то, что Эльза с успехом им противостояла, говорит о сильном характере и незаурядных личных качествах.

Секрет популярности Эльзы среди работниц её бригады заключался в том, что она распределяла причитавшиеся им привилегии по справедливости. У сотрудников пищеблока было достаточно возможностей, чтобы в обход правил раздобыть дополнительные порции овощей, которые им приходилось чистить и готовить, – моркови, капусты, картофеля, брюквы и репы, составлявших основу лагерного рациона. Эльза организовала тайную переправку деликатесов, таких как консервы и джем, своим голодающим подругам из других блоков. Она следила за тем, чтобы эти излишки делились по-честному. Когда началась война, лагерные пайки были сокращены до одного ковша супа в день, и для некоторых женщин посылки Эльзы стали критически необходимой поддержкой, позволявшей прожить лишний день.

Эльза подружилась с Гретой Бубер-Нейман – политической заключённой, которую нацисты заклеймили дважды: как еврейку и как бывшую коммунистку. Грете выпала уникальная и незавидная честь побывать в тюрьме в СССР и в концлагере в гитлеровской Германии. После прихода нацистов к власти Грета, будучи убеждённой коммунисткой, бежала из Германии во Францию. Во Франции она работала в Коммунистическом интернационале (Коминтерне). Затем её вызвали в Москву, и там на её глазах арестовали её мужа Гейнца Неймана. Чуть позже она и сама стала жертвой проводимого Сталиным Большого террора – её отправили в трудовой лагерь. Полностью разочаровавшись в коммунизме, она провела три изнурительных года в ГУЛАГе. Ей удалось выжить, но только затем, чтобы в феврале 1940 года, в краткий период действия договора о ненападении между нацистской Германией и Советским Союзом, ее выслали обратно в Германию вместе с другими немецкими коммунистами, несогласными с его политикой.

Грету тотчас же отправили в Равенсбрюк. От готовой разорвать её толпы сокамерниц в лагерном пищеблоке её спасла Эльза Круг, как сама Грета вспоминала в своих мемуарах «В заключении у Сталина и Гитлера. В кромешной темноте» (Als Gefangene bei Stalin und Hitler. Eine Welt im Dunkel):

Властная женщина с живыми карими глазами, волевым подбородком и голосом, как у фельдфебеля… внезапно вскочила на табуретку и заорала: «А ну, живо выстроиться в очередь как следует! И будете задирать новую блоковую – кастрюли вернутся на кухню и никто ничего не получит». Это сработало как волшебное заклинание.

Проститутка и политическая активистка удивительным образом крепко сдружились, и Эльза доверчиво пересказывала шокированной чопорной подруге откровенные подробности своих БДСМ-похождений в Кёльне:

До того момента я считала себя довольно просвещённым человеком, и я успела прочитать некоторое количество научной литературы на эту тему, но от рассказов Эльзы о просьбах, с которыми она сталкивалась в ходе своей работы, и о том, как она их удовлетворяла, у меня волосы становились дыбом. Она рассказывала свои истории сухо, по-деловому, и в её манере ощущалась даже определённая профессиональная гордость. Она знала, кем была, и настаивала на том, что у неё хорошо получалось то, что она делала.

Гордясь своей карьерой проститутки, Эльза, по замечанию Греты, никогда не «ныла», не жаловалась на судьбу и не давала лживых обещаний исправиться, чтобы выйти из Равенсбрюка на свободу.

Такая независимая и смелая личность, как Эльза, была обречена рано или поздно вступить в конфликт с беспощадной лагерной администрацией. Грета Бубер-Нейман своими глазами наблюдала за тем, что произошло. Эльзе неминуемо суждено было умереть после того, как она дерзко отказалась участвовать в самой изощрённой практике, использовавшейся нацистами для разобщения узников: когда провинившихся наказывали не сотрудники СС, а другие заключённые. Причём те, кому предстояло участвовать в безжалостных пытках, сами уже содержались в так называемом штрафном блоке (Strafblock). Их обещали выпустить оттуда, если они согласятся истязать своих товарищей по несчастью.

Группе из числа свидетелей Иеговы[11], которых нацисты преследовали и бросали в лагеря за упорный отказ от какого-либо участия в войне и военной службе, в Равенсбрюке поручили собирать ангорскую шерсть. Узнав, что она пойдёт на солдатские шинели, они отказались от работы. В итоге десятки женщин были приговорены к порке. Такие наказания в лагерях осуществлялись с неописуемой жестокостью и часто заканчивались гибелью жертв – врачи специально осматривали осуждённых перед поркой, чтобы убедиться, что те смогут её пережить. Обычно жертву привязывали к козлу (скамье для порки) и наносили ей 25 ударов, для чего использовались самые разные инструменты – от толстых палок до тонких плёток.

Комендант лагеря Равенсбрюк Макс Кёгель приказал Эльзе Круг принять участие в наказании свидетельниц Иеговы[12] в обмен на освобождение из штрафного блока, где она отбывала наказание, сидя на голодном пайке. «Нет, герр комендант, – решительно ответила Эльза. – Я никогда не бью других заключённых».

«Ах вот как?! – в ярости заорал Кёгель. – Грязная ты шлюха! Думаешь, можешь тут привередничать и выбирать? Это неподчинение приказу!» Эльза пожала плечами – и продолжала стоять в гробовом молчании. «Уведите шлюху, – прорычал Кёгель. – Обещаю, ты меня ещё попомнишь». Кёгель сдержал своё слово. Вскоре после этого Эльзу Круг увезли из лагеря. В Равенсбрюк она так и не вернулась. После войны выяснилось, что её отравили газом в Бернбурге – медицинском центре, расположенном недалеко от Берлина, где нацисты истребляли людей в рамках программы эвтаназии Т-4.

Французская проститутка, известная только по имени – Симона, которую доставили в Равенсбрюк в 1944 году, продемонстрировала такую же смелость и великодушие по отношению к другим узницам, как и Эльза Круг. Симона работала в Гавре в публичном доме. Там прятали сбитых американских лётчиков, а в это же время в соседней комнате ничего не подозревавшие немцы могли пользоваться стандартными услугами борделя. Симона влюбилась в одного из пилотов, который пообещал ей, что, если они оба переживут войну, он вернётся, разыщет её и возьмёт замуж. Примечательно, что он сдержал своё слово. В 1946 году, после возвращения Симоны из Равенсбрюка, американец вновь приехал в Гавр, женился на своей спасительнице – и они начали новую совместную жизнь в Америке. Во время заключения в Равенсбрюке Симона была отправлена на работу в Цводау, внешний филиал основного лагеря, где трудилась в прачечной. Пользуясь своим положением, она тайно передавала тёплую одежду другим узницам, чтобы помочь им выжить.

Но далеко не все оказавшиеся в заключении проститутки обладали благородством характера, проявленным Эльзой Круг и Симоной. Чаще дело обстояло наоборот. Например, Филомена Мюссгеллер, 41-летняя хозяйка борделя из Мюнхена, и Эльфрида Шмидт, проститутка из Кёльна, схваченная во время той же облавы, что и Эльза, оказавшись в роли капо, внушали товаркам лишь страх и ненависть. Они окружили себя бандой уголовниц с зелёными метками и с удовольствием помыкали другими заключёнными, особенно коммунистками с красными треугольниками.

Мюссгеллер и Шмидт с энтузиазмом принимали участие в наказаниях других узниц лагеря, а члены их банды шпионили в пользу эсэсовской администрации. На одну заключённую они донесли за совершённое ею «преступление» – кражу половины морковки. Эти две женщины настолько низко пали в моральном отношении, что оказались среди тех, кого Гиммлер в качестве охранниц-капо отправил из Равенсбрюка в польский Освенцим, когда там открылось женское отделение. На новом месте члены банды запятнали себя тем, что заводили романы с мужчинами-капо и принимали от них в подарок драгоценности, отнятые у евреев, которых доставляли в лагерь для уничтожения.

В лагере Бухенвальд, находившемся недалеко от города Веймар, работа в публичном доме была организована по-военному, почти как на заводском конвейере. Перед посещением борделя получившие такого рода привилегию мужчины из числа заключённых должны были подать заявку своему надзирателю-капо или старосте блока. Затем по инстанциям прошение передавалось в Schreibstube (лагерную администрацию), после чего заявитель проходил медицинское обследование в больничном бараке лагеря. Во время вечернего Appell (переклички) эсэсовцы громко зачитывали номера заключённых, чьи заявки на посещение публичного дома были одобрены. Затем этих мужчин отводили в барак, где располагался бордель. Дежуривший там врач делал им укол, а на их половые члены наносилась мазь. Они получали номер комнаты для свиданий и выстраивались в очередь за дверью.

Оказавшись внутри, заключённый должен был снять свои лагерные башмаки и брюки и только после этого мог приступить к совокуплению. Время, отведённое для удовлетворения сексуальных потребностей, было строго ограничено 15 минутами. Секс разрешался только в миссионерской позе, и охранники-эсэсовцы через дверные глазки следили за соблюдением правил. Когда время истекало, охранники с громким криком буквально вышвыривали заключённого из комнаты. После полового акта врач делал заключённому ещё одну инъекцию. Женщина после каждого визита наскоро ополаскивалась в душе, а затем незамедлительно принимала следующего заключённого.

Чтобы работавшие в публичных домах женщины подольше сохраняли свою «привлекательность», их продуктовые пайки были больше и лучше, чем у других заключённых. Они работали в дневные и ночные смены, жили изолированно от основной массы узников и не имели права свободно передвигаться по территории лагеря. Их заставляли работать семь дней в неделю и не разрешали отдыхать по воскресеньям, как это было в случае с другими заключёнными. Если женщина из борделя беременела, её заставляли делать аборт – хотя для всех остальных женщин в рейхе искусственное прерывание беременности было незаконным. По словам фрау В. – выжившей узницы Бухенвальда, согласившейся в 1990 году на интервью, – контрацептивы работницам публичного дома не предоставлялись:

Наша одежда состояла из белой плиссированной юбки, тонких панталон и бюстгальтера. Каждый вечер в течение двух часов мы должны были позволить восьми мужчинам покрыть нас. Это выглядело так: они приходили, шли в кабинет врача, делали укол, получали свой номер – талон на нас, работавших женщин, – и делали своё дело; то есть они заходили, ложились сверху, вставляли, вынимали, выходили обратно, получали ещё один укол и уходили.

Фрау В. была одной из 16 женщин, работавших в борделе Бухенвальда. Гестапо арестовало её в ноябре 1939 года за то, что у неё был роман с мужчиной, который был наполовину евреем, что в соответствии с печально известными Нюрнбергскими расовыми законами 1935 года, запрещавшими половые сношения между арийцами и евреями, являлось уголовным преступлением. Оказавшись в 1943 году в Равенсбрюке, она была выбрана эсэсовцами для работы в публичном доме для заключённых и доставлена в Бухенвальд. В течение двух лет до самого освобождения в конце войны она подвергалась побоям, сексуальному насилию, физическим и психологическим издевательствам и унижениям в этом лагере.

Описывая своё кошмарное лагерное существование, фрау В. сказала:

Ваши чувства притупляются. Жизнь просто больше не имеет значения, потому что они растоптали всё, что было для вас по-человечески важным. Вы становитесь безразличны ко всему, что тут ещё сказать… вас больше ничто не трогает. Безграничная апатия. Они могли бы сделать всё, что хотели. Мы знали, что мы полностью в их власти.

Доведённая до предела отчаяния, фрау В. попыталась покончить с собой. Её попытка не удалась.

Привилегированные заключённые, которым разрешалось посещать публичные дома, находились в лучшей физической форме, чем их голодающие солагерники, получали более питательные продуктовые пайки и выполняли более лёгкую работу. Обычно они работали в парикмахерских, лагерных пищеблоках, больничных бараках или на разделке туш, где имели возможность заниматься незаконным товарообменом. Лишь очень немногие из узников поднимались на этот высший уровень привилегий. Для подавляющего большинства остальных главной заботой было сберечь силы, чтобы просто выжить. Например, в Освенциме общее количество заключённых основного лагеря составляло 30 000 человек, из них право посещать бордель имели всего от 100 до 200 человек.

Конечной целью нацистов в их стремлении поскорее загнать секс в подполье и репрессировать тех, кто не хотел или не мог соответствовать их идеологическим установкам, было формирование взглядов и поведения молодого поколения немцев. Контроль за сексуальной жизнью солдат вермахта, призванных на военную службу в юном возрасте, также был следствием негативного опыта Первой мировой войны. За четыре года этого конфликта не менее двух миллионов солдат заразились венерическими заболеваниями.

Нацистские власти были обеспокоены негативными последствиями того, что они называли «подпольной проституцией», которая приводила к значительному повышению риска заражения, но особенно их тревожило «многообразие каналов утечки военной тайны». Хотя сближение на почве секса между солдатами и гражданскими лицами в оккупированных вермахтом странах было запрещено, человеческая природа оставалась неизменной и, естественно, такое сближение случалось, причём в массовом масштабе. Например, в оккупированной Франции немецкие солдаты, по разным оценкам, стали отцами примерно 60 000 детей от француженок, вовлечённых в «горизонтальный коллаборационизм» в период с 1940 по 1944 год. Группу французских проституток отправили в Равенсбрюк в качестве наказания за то, что они, как было установлено, перезаражали венерическими заболеваниями сотрудников местного отделения гестапо.

Чтобы защитить вермахт как от свирепствующих половых инфекций, так и от неосторожного разглашения военных секретов, было принято решение «создать соответствующие дома… предназначенные для использования исключительно немецкими солдатами», во всех городах и посёлках, где дислоцировались армейские части. Несмотря на меры предосторожности, которые должны были свести возможности ищущих секса солдат к посещению строго контролируемых борделей, примерно каждый десятый военнослужащий вермахта во время Второй мировой войны заразился сифилисом. Особенно пикантным выглядит то, что нацисты, столь сильно переживавшие из-за того, что в нелицензированных публичных домах кто-то может не удержать язык за зубами и выболтать секретную информацию, позднее взяли под контроль салон Китти именно с целью подслушивать постельные разговоры любовников.

Пятьсот официальных армейских борделей, открытых в Польше, Франции, Норвегии, Нидерландах, Бельгии, Греции, Хорватии, Румынии и на оккупированных территориях СССР, пользовались настолько высоким спросом, что в некоторых случаях военное начальство было вынуждено задействовать и нелицензированные публичные дома. Например, в Париже было открыто двадцать «официальных» борделей вермахта, но оккупанты пользовались услугами ещё десяти гражданских домов терпимости, имевшихся во французской столице. Ответственность за управление всеми этими заведениями была возложена на офицеров немецкой армии, которые могли в одностороннем порядке решать вопрос об их открытии или закрытии.

Контроль над армейскими борделями был не менее строг, чем над теми, что продолжали работать в рейхе. В каждом публичном доме были правила внутреннего распорядка, запрещавшие громкий шум и проявления насилия, регулировавшие продажу алкоголя, определявшие часы работы и размер оплаты, которая обычно составляла от 2 до 5 рейхсмарок, или от 8 до 20 евро на сегодняшние деньги. Половина этой суммы шла хозяйке борделя, а другая половина – работавшим девушкам. Секс разрешался только в презервативах, которые хозяйка была обязана предоставлять бесплатно. В самых популярных публичных домах крупных городов было весьма оживлённо. Проститутки, обслуживавшие по 50 мужчин в день, могли ежедневно зарабатывать до 200 рейхсмарок (или 800 евро).

Кроме прочего, бордельные мадам должны были вести журнал или альбом с фотокарточками, указанием возраста, личными данными и медицинскими записями всех работавших на них женщин. Как до, так и после посещения борделя солдат обязан был явиться в медсанчасть для осмотра и указать своё имя, а затем и имя женщины, с которой у него состоялось свидание. Местным гражданским лицам, проживавшим в непосредственной близости от борделей вермахта, не разрешалось пользоваться этими заведениями, а немецким солдатам строжайше запрещалось прибегать к услугам местных проституток без лицензии или случайных уличных шлюх – хотя это правило, разумеется, часто нарушалось.

По мере ухудшения положения на фронтах необходимость заставляла нацистов снижать накал идеологического фанатизма и даже вовсе отказываться от некоторых его элементов. Миллионы мужчин сражались на отдалённых рубежах, и нехватку рабочих рук в рейхе пришлось устранять посредством найма женщин на заводы и в учреждения. Это не позволяло им реализовать себя в роли матерей и воспитательниц детей, что было нацистским идеалом. Потребность в рабочей силе удовлетворялась также за счёт армий рабов, трудившихся в нечеловеческих условиях в концентрационных лагерях и на оборонных проектах, таких как производство ракет «Фау-1» и «Фау-2» на подземных производственных площадях и строительство оборонительных сооружений Атлантического вала во Франции. Во Франции и Италии также набирали «добровольцев» для работы в рейхе, и даже Гиммлер признавал, что биологическая реальность диктует необходимость удовлетворения их естественных потребностей. Поэтому он распорядился, чтобы им разрешили доступ в публичные дома на территории Германии.

В том, что касалось манипулирования жизнями и симпатиями граждан рейха, Адольф Гитлер не был самым фанатичным из нацистских лидеров. Сомнительное первенство по этой части принадлежало Генриху Гиммлеру. Хотя сам этот неудачливый заводчик цыплят в пенсне и без подбородка вряд ли мог считаться образцом арийского сверхчеловека, он был всецело предан идее очищения немецкой расы. Именно он сделался тем верховным бюрократом, кто превратил СС из личной преторианской гвардии Гитлера во всемогущую тайную империю в самом сердце нацистской Германии. Ради достижения своей цели он готов был преступить любые границы законности и морали, манипулируя физическими, расовыми и личностными характеристиками людей, находившихся в его подчинении. Вначале это касалось только тех, кого отбирали для вступления в ряды СС, но после прихода нацистов к власти он распространил сферу применения своих безумных теорий на расовых и политических врагов партии, согнанных в концентрационные лагеря.

С началом Второй мировой войны кровожадные навязчивые идеи Гиммлера распространились ещё дальше – ими оказалась охвачена уже бо́льшая часть континентальной Европы, павшая жертвой нацистской оккупации. Кульминацией стала попытка истребления всего еврейского населения континента в ходе холокоста. В самом рейхе всякий, кого сочли не соответствующим заданным стандартам физического и психического здоровья – в первую очередь люди с особенностями физического и ментального развития, в том числе незрячие и слабослышащие, – подвергался серьёзному риску быть уничтоженным путём принудительной эвтаназии.

Другой стороной гиммлеровской мании, которая сопровождалась массовым истреблением расово и физически «неполноценных», было поощрение воспроизводства тех, кто считался соответствующим высоким стандартам рейхсфюрера. По словам историка Кэтрин Клей,

существовало два параллельных пути к высшей цели: расово нечистые подлежали истреблению, в то время как расово чистым создавались все условия для размножения. Окончательного решения можно будет добиться лишь тогда, когда будут реализованы как негативные, так и позитивные задачи.

Идея о том, что посредством евгенических манипуляций можно якобы вывести более «чистую» и здоровую расу, существовала на протяжении столетий, и представления Гиммлера были лишь крайней и полностью извращённой формой эволюционных теорий, созданных в конце XIX века Чарльзом Дарвином, чей двоюродный брат Фрэнсис Гальтон был одним из основоположников этой псевдонауки. В начале XX века идеи евгеники с энтузиазмом подхватили врачи, учёные и прогрессивные мыслители, посвятившие себя практике «улучшения» человеческой породы. Как следствие, в нескольких западных странах, прежде всего в Соединённых Штатах и Скандинавии, проводилась стерилизация преступников и неизлечимых пациентов психбольниц. Однако до прихода Гитлера и Гиммлера ни одно государство не проводило сознательную и безжалостную политику истребления «неполноценных» в сочетании с массовым разведением «полноценных».

Социальные дарвинисты, такие как Гальтон, выступали за то, чтобы поощрять здоровых молодых людей вступать в браки и заводить большие семьи. Они были обеспокоены тем, что благодаря достижениям современной медицины выживает большое количество менее приспособленных и нездоровых индивидуумов и что их «неполноценные» гены будут массово воспроизводиться, тем самым разбавляя и «загрязняя» собой «высшую» человеческую породу. Откровенно расовый аспект в подобные теории привнесли нацисты, по мнению которых евреи были низшей разновидностью людей, проникшей в нордические государства и подрывающей их изнутри. Человеком, который придал всем этим теориям смертоносную форму в реальном мире Третьего рейха, был Генрих Гиммлер.

Утвердившись в кресле руководителя полиции и спецслужб рейха, Гиммлер, не теряя времени, приступил к воплощению своих расовых теорий в кровавую практику. Не останавливаясь на создании системы концентрационных лагерей для изоляции и окончательного устранения тех, кого нацисты считали своими политическими и расовыми врагами, рейхсфюрер перешёл к реализации «позитивной» стороны своей программы, основав в декабре 1935 года организацию «Лебенсборн» («Источник жизни»).

На первых порах официальной задачей «Лебенсборна» была забота о незамужних матерях «хорошей крови», забеременевших от членов СС. Либо потомство от этих союзов передавалось на усыновление в семьи бездетных эсэсовцев, либо отцов убеждали жениться на женщинах, которых они оплодотворили. Первый родильный дом «Лебенсборна» был открыт в 1936 году в городке Штайнхёринг, расположенном недалеко от Мюнхена, а за ним стали появляться и другие, по всей территории рейха.

Очень скоро изначально заявленные цели организации стали трактоваться расширительно, и дома «Лебенсборна» превратились в настоящие фермы по разведению людей, куда члены СС отправлялись отдохнуть и восстановить силы, пользуясь дополнительным преимуществом в виде секса с подходящими арийками детородного возраста. Одним из очевидцев и участников подобных заездов был военный преступник группенфюрер СС Юрген Штроп – человек, который в 1943 году руководил подавлением восстания в Варшавском гетто, в ходе которого было убито более 50 000 евреев. После войны, находясь в варшавской тюрьме в ожидании суда и казни, Штроп в разговорах со своим польским сокамерником Казимежем Мочарским с теплотой вспоминал время, проведённое им в одном из домов «Лебенсборна». По словам Штропа, ощущения были не менее острыми, чем от выходных, тайно проведённых с секретаршей или любовницей. Он добавил, что скрывал эти визиты от своей жены.

Гиммлер – у которого, несмотря на официальный брак, была любовница, его секретарша Хедвиг Поттхаст, и двое их детей, – всецело одобрял и поощрял внебрачные связи в домах «Лебенсборна». Вот уж кому было не до «буржуазных» представлений о супружеской верности или церковных проповедей на тему сексуальной этики в христианстве. Единственное, что имело для него значение, – это производство «чистых» арийских детей, которые могли гарантировать расе её будущее. Одному своему сослуживцу, 44-летнему неженатому гауптштурмфюреру Францу Шварцу, Гиммлер даже пригрозил исключением из рядов СС, если к концу войны тот не женится.

Женщин, добровольно согласившихся стать матерями «Лебенсборна», перед допуском к совокуплению подвергали тщательному обследованию, чтобы убедиться, что их физическое и психическое здоровье соответствует норме, а их расовое происхождение безупречно арийское и не «запятнано» еврейской кровью или наследственными дефектами. Будущие отцы проходили подобную же проверку и допросы ещё при вступлении в СС.

Гиммлер с маниакальной дотошностью лично интересовался каждой мелочью в своём любимом проекте – вплоть до составления диеты для беременных и оформления интерьеров в родильных отделениях. Одно из самых странных его распоряжений состояло в том, что матери «Лебенсборна» должны ежедневно есть на завтрак кашу, поскольку он считал, что дочери британских аристократов именно за счёт такого питания поддерживают стройность фигуры. Ближе к концу войны, когда в рейхе начались перебои с продуктами, рейхсфюрер, с крайней неохотой, распорядился, чтобы овсяную кашу больше не варили на цельном или обезжиренном молоке, а разбавляли его водой.

В октябре 1939 года Гиммлер публично издал генеральную директиву по СС, в которой содержался самый общий намёк на то, что уже и так происходило в строго изолированных домах «Лебенсборна»:

…за рамками, вероятно, в остальном необходимых гражданских законов и обычаев немецкие женщины и девушки хорошей крови, даже вне брака, могут взять на себя – не из легкомыслия, а с глубочайшей нравственной серьёзностью – высокую задачу стать матерями детей солдат, уходящих на фронт, о которых только небу известно, вернутся ли они домой или падут в бою за Германию. На плечи же тех мужчин и женщин, которые по приказу государства служат ему на родине, именно в это время ложится священная обязанность вновь стать отцами и матерями детей.

Проницательные представители общественности, читая между строк этой двусмысленной директивы, восприняли её как разрешение женщинам и девушкам покинуть своё брачное ложе или пожертвовать своей девственностью в пользу охочих воспользоваться этим обстоятельством воинов СС, а также тех мужчин, которые заняты на безопасной и непыльной работе в тылу, наставляя рога отсутствующим мужьям, которые сражаются за отечество на фронте. Неудивительно, что публикация директивы заставила многих задуматься о том, какое будущее уготовано им и их заблудшим жёнам и дочерям.

Одна из причин выпуска директивы, вероятно, заключалась в том, что после неожиданно высоких потерь в молниеносной кампании против Польши рейхсфюрер осознал, что война нанесёт существенный удар по священному племенному поголовью Германии и эту убыль необходимо будет как-то восполнять. Другая причина, по словам автора биографии Гиммлера Питера Пэдфилда, состояла в том,

что это было ещё одним проявлением жажды крови и смерти, которая лежала в основе этой войны. Возможно, это было ещё и выражением той подавленной сексуальности, которая, несомненно, двигала им, как, вероятно, и Гитлером, а возможно, что и всем мужским коллективом нацистской партии и даже всеми слоями этого маскулинного государства воинов.

Завоевание Польши, за которым быстро последовала оккупация Дании, Норвегии, Бельгии, Люксембурга, Нидерландов и Франции, а в июне 1941 года – вторжение в Советский Союз, привело к гораздо более обильному пролитию драгоценной немецкой крови и, как следствие, к серьёзному пересмотру концепции «Лебенсборна» в сторону расширения. Гиммлер назвал свой новый проект Eindeutschung («онемечивание»). Если коротко, это должно было стать программой похищения из завоёванных стран – в массовых масштабах – детей, которые соответствовали гиммлеровским стандартам арийцев, в первую очередь тех, у кого были светлые волосы и голубые глаза.

Как и многие другие нацистские мероприятия, выделявшиеся своим особым зверством, программу следовало разворачивать в строжайшей тайне. Детям под видом медицинских осмотров предстояло пройти обследование у врачей СС с целью определить их пригодность для процесса онемечивания. Затем отобранных разделяли на возрастные категории. Детей в возрасте от 2 до 6 лет доставляли в дома «Лебенсборна» в Германии, откуда передавали на воспитание бездетным эсэсовским парам. Детей от 6 до 12 лет отправляли в государственные школы-интернаты, чтобы тщательно обработать их в духе нацистской идеологии. Польша – первая страна, завоёванная в ходе войны, – стала местом, где эта схема была впервые обкатана на практике. Многие польские дети внешне выглядели как арийцы, однако, оказавшись в Германии, они получали расплывчатое обозначение «дети, осиротевшие на востоке».

Похищенных таким образом детей тысячами увозили в рейх. Некоторые из них на самом деле были сиротами, других же просто отняли у родителей и переправили в Германию. Недостатка в нацистских семьях, желавших усыновить детей, которые, как им говорили, потеряли родителей в ходе войны, не наблюдалось, и спрос всегда превышал предложение.

Польша была не единственной страной, поставлявшей детей в «Лебенсборн». Женщины из Северной Европы, которые забеременели от немецких солдат в таких оккупированных ими странах, как Норвегия (и которые из-за этого подвергались остракизму со стороны своего собственного народа), также переправлялись в Германию, чтобы родить детей в домах «Лебенсборна». Так, Анни-Фрид Люнгстад, солистка шведской поп-группы ABBA, появилась на свет в ноябре 1945 года в результате связи ее матери-норвежки с унтер-офицером вермахта, служившим в Норвегии в конце войны.

В 1942 году, после покушения и убийства заместителя Гиммлера Рейнхарда Гейдриха в оккупированной Праге, нацисты в качестве ответной меры стёрли с лица земли чешскую деревню Лидице. Все 199 проживавших там мужчин старше 16 лет были расстреляны, а всех женщин отправили в концентрационные лагеря. Тринадцать детей из Лидице, которых сочли представляющими расовую ценность, были приняты «Лебенсборном». Детей, признанных бесполезными, перевозили из лагеря в лагерь, и почти все они умерли от истощения, холода и отсутствия должного ухода.