Что же происходило с салоном Китти в последние дни Второй мировой войны, когда победоносные войска союзников вступили в столицу Германии? Источников, с опорой на которые можно дать ответ на этот вопрос, немного, и они разрозненны. Во многих случаях проверяемые факты приходится заменять домыслами, чтобы хотя бы приблизительно реконструировать цепочку событий. Гораздо больше известно о Кэтлин, дочери Китти Шмидт, и о её внуке Йохеме. Как упоминалось ранее, немало сведений сообщил сам Йохем Матей, дававший интервью и участвовавший в документальных фильмах вплоть до своей смерти в 2009 году. Его показания подтверждаются некоторым количеством фотографий из уцелевших семейных архивов – особенно с конца 1950-х годов и позднее.

Дом по адресу Гизебрехтштрассе, 11, как и многие другие здания в Берлине, был сильно повреждён взрывом во время авианалёта союзников в 1943 году. Весьма прочное здание располагало относительно неплохой защитой от бомб в виде просторного подвального помещения, соединённого проходами с соседними зданиями: жители могли там укрыться и при необходимости выбраться оттуда. Предположительно, Китти, её дочь Кэтлин и недавно появившийся на свет внук Йохем (он родился в 1942 году) часто пользовались этим преимуществом, прячась в подвале во время участившихся бомбардировок союзников. Возможно, что вместе с ними этим убежищем пользовались и другие члены семьи, включая сестёр Китти Эльзу и «тётю Трудель», а также прочие соседи по кварталу. К счастью, здание не получило новых серьёзных повреждений за весь оставшийся период войны, которая завершилась в конце апреля 1945 года, когда солдаты советской Красной армии вошли в разрушенный город.

Благодаря интеллекту 63-летней Китти, который сочетался в ней с сильной волей к жизни и изрядной долей везения, она и её семья не только пережили войну, но и сумели не потерять своё жилище. Выжить в тяжёлый период непосредственно после войны тоже было задачей не из лёгких, но Китти, несомненно, могла рассчитывать на помощь, а также на благоразумное молчание широкого круга друзей и клиентов, которые в дни её расцвета знали её как одну из самых выдающихся «мадам» Берлина.

Существует несколько анекдотического характера свидетельство Йохема Матея (хотя в те годы он был маленьким ребёнком) о том, что сомнительная репутация салона Китти вскоре стала известна оккупационным войскам союзников. По словам Йохема, в 1945 году

в одно спокойное воскресенье Китти и Кэтлин сидели в гостиной и играли в канасту, и тут их игру прервал звонок в дверь. «Я открою», – сказала Кэтлин матери. Она распахнула дверь и натолкнулась на группу солдат в американской форме, которые спросили её: «Хочешь американские сигареты?» [Кэтлин ответила: ] «Да, хочу, для моего мужа Жана. Он их любит. Подождите, я достану деньги». Кэтлин и Китти были встревожены тем, что на улице стоял огромный армейский грузовик, нарушавший воскресную тишину громким шумом мотора. Вернувшись к входной двери, Кэтлин увидела смотревшее ей прямо в лицо дуло пистолета. «Подними руки и делай, что тебе говорят, – произнёс солдат на американском сленге. – Где твои драгоценности, меха и деньги?» «В комнате номер пять», – ответила перепуганная Кэтлин. «Тогда пойдём», – грубым голосом ответил тот и проследовал за ней внутрь. Она отвела его в комнату номер пять – личную спальню Китти, где лежал трёхлетний Йохем. Солдат распахнул дверцы шкафов и схватил пригоршни драгоценностей, шубы и банкноты. «Кто хозяйка дома?» – требовательно спросил он. «Моя мать!» – воскликнула Кэтлин, по-прежнему напуганная. Китти сохраняла спокойствие (как и всегда), делая то, что ей велел солдат. «Снимай кольцо с пальца!» – приказал тот. Китти попыталась подчиниться, но не смогла снять кольцо. «Живо снимай эту чёртову побрякушку, или я отрежу тебе руку вместе с ней», – холодным тоном сказал солдат. «Побойтесь Бога! – закричала Кэтлин. – Я сейчас принесу мыло». Примерно через пять минут кольцо удалось снять. Солдат забрал его с собой и, ухмыльнувшись, пригрозил на прощанье: «На сегодня хватит. Но мы ещё вернёмся. Скоро увидимся». Обливаясь холодным потом, Китти и Кэтлин бросились в объятия друг друга.

Неизвестно, насколько правдива эта мелодраматическая история о жестоком ограблении, но Китти Шмидт не потеряла голову и после войны удержала свой бизнес на плаву. Вплоть до её смерти в 1954 году бордель на Гизебрехтштрассе, 11, работал под одной крышей с добропорядочным гостевым домом. Среди посетителей салона в 1948 и 1950 годах был известный еврейско-французский кинорежиссёр Клод Ланцман – бывший участник французского Сопротивления, какое-то время состоявший в отношениях с писательницей-феминисткой Симоной де Бовуар. Ланцман, который в 1985 году снимет «Шоа» (Shoah) – получившую широкую известность 563-минутную документальную киноленту о холокосте, признался, что ему удалось в полной мере насладиться сексуальными услугами, предлагаемыми на Гизебрехтштрассе. В 2010 году в интервью журналу Stern он сказал, что визит в бордель стал для него «моментом зажигания» всего периода, пока он находился в Берлине, и добавил: «…там было много очень привлекательных женщин. Я раскаиваюсь. Мне было всего двадцать три!»

Девятилетний отрезок времени между окончанием войны и смертью Китти даёт немного ключей к пониманию той роли, которую её салон играл во время войны. Однако незадолго до конца жизни сама Китти чуть-чуть приоткрыла завесу скрытности и нарушила свой обет молчания. Выдающийся журналист и писатель Клаус Харппрехт в своих мемуарах, опубликованных в 2015 году (за год до его смерти), описал интригующую личную встречу с человеком, которого он назвал «хозяйкой» «самого роскошного, элегантного и великосветского борделя столицы рейха». Харппрехт утверждает, что в 1954 году он зашёл на Гизебрехтштрассе, 11, чтобы передать «Китти Шмитт» [sic!] известие о Вальтере Шелленберге. Шелленберг умер в 1952 году, но книга с его воспоминаниями (включавшая в себя целую главу, посвящённую салону Китти) должна были вот-вот выйти на английском языке.

Ожидая появления Китти, Харппрехт успел хорошо рассмотреть интерьер борделя, в котором ощущалась роскошная и одновременно интимная атмосфера периода расцвета заведения. Вот его красочное описание:

Меня провели в салон, обставленный массивными, цвета красного вина креслами и диванами… на стенах в толстых золотых рамах висели копии голландских мастеров. Матовые светильники. Через несколько минут вошла дама в струящемся халате. «Вальтерхен [уменьшительное от Вальтер], – пробормотала она. – Вальтерхен… интересно, что он задумал? И где он?» «К сожалению, он умер», – ответил я. «О, Боже! – воскликнула она. – Такой замечательный мужчина, и совсем ещё молодой. Всегда уходят самые лучшие… как же это печально. Мы должны выпить по бокалу шампанского в память о нём».

Харппрехт тактично сообщил Китти, что мемуары Шелленберга со дня на день выйдут в английском переводе с «уважительной» главой, посвящённой ей и её «учреждению».

Она рассказала мне, что в подвале была размещена аппаратура прослушивания, которую обслуживали специалисты по шпионажу. К ней в каждой комнате были подключены крошечные микрофоны, о чём её юные леди, естественно, знали… Она знала вкусы всех своих важных клиентов, включая Hausherren («хозяев дома» – предположительно, речь идёт об офицерах СД, руководивших операцией).

Если верить рассказу Харппрехта – а он был ведущим журналистом с безупречной репутацией противника нацизма, – кажется странным, что Китти сохранила столь тёплые воспоминания о Шелленберге – эсэсовце, который, по словам Петера Нордена, жестоко запугивал и терроризировал её, склоняя к соучастию в шпионской операции. Возможно, она просто старалась быть осторожной и осмотрительной.

За исключением этого мимолётного момента откровенности, Китти унесла свои тайны с собой в могилу. Она сохраняла неизменную осмотрительность и, по всей видимости, не имела врагов, которых можно было бы разоблачить перед союзниками как нацистских пособников или эсэсовских прихвостней. Вместо этого она заключила новую сделку с администрацией союзников, которые теперь управляли Берлином, что позволило ей и дальше заниматься своим делом. Гизебрехтштрассе находилась в контролируемом британцами секторе разделённого города. Вполне возможно, что союзники стали использовать бордель в своих собственных интересах. О чём-то подобном заявлял Петер Норден:

Захватившие Берлин русские очень скоро прознали о салоне Китти и попытались использовать его в своих целях. Аналогичным образом действовали британцы и американцы… но в СС умели заметать следы, и все эти попытки ни к чему не привели.

Допустим, что у союзников действительно были свои политические виды на салон Китти и что они даже пытались организовать в стенах заведения собственное шпионское гнездо. Эта версия – хороший ответ на вопрос, почему в первые послевоенные годы и вплоть до 1950 года Китти Шмидт не указывалась в телефонном справочнике Берлина. Вполне вероятно, что офицеры советских, американских, британских и французских оккупационных сил пользовались услугами борделя. Одна из ныне живущих свидетельниц тех событий, Карин Цикерик, которая в детстве часто навещала своих бабушку и дедушку на Гизебрехтштрассе, 11, где они жили во время и после войны, вспоминает, что видела заходивших в здание «мужчин в военной форме со множеством медалей и в красивых головных уборах». Также Карин запомнилось, что она видела множество «очень красивых» женщин, которые постоянно приходили и уходили, и слышала цоканье их высоких каблуков.

После войны, особенно с начала 1950-х годов, дочь Китти Кэтлин – страстная танцовщица, основавшая в доме номер 11 по Гизебрехтштрассе танцевальную школу, – приняла от своей стареющей матери эстафету в управлении бизнесом и делами семьи. Собиралась ли Кэтлин Матей пойти по стопам матери?

Кэтлин вернулась с матерью из Великобритании в 1918 году, когда ей было 12 лет, и росла в разгульном веймарском Берлине 1920-х. Симпатичная девочка вскоре увлеклась акробатическими танцами и захотела стать танцовщицей. Вместе со своей жившей неподалёку подругой, знаменитой танцовщицей Лизелоттой Кёстер-Шталь, она обучалась в балетной школе на Фазаненштрассе, которой руководила всемирно известная русская балерина и хореограф Татьяна Гзовская. В конце 1920-х годов Кэтлин создала танцевальный дуэт с танцором Фиди Грубе и выступала с ним и другими в театре «Метрополь».

В 1938 году 32-летняя Кэтлин влюбилась в жонглёра и эстрадного артиста румынского происхождения Жана-Флориана Матея. Её возлюбленный также пользовался международной известностью и выступал с представлениями по всей Великобритании – в период с 1927 по 1938 год в одном только Лондоне состоялось не менее 400 его выступлений. В июне 1942 года Кэтлин родила Жану-Флориану сына Йохема Матея, а в октябре того же года пара сочеталась браком в Standesamt (загсе) Шарлоттенбурга – берлинского района, к которому относится Гизебрехтштрассе. По-видимому, Китти Шмидт одобрила этот выбор и предоставила в распоряжение молодожёнов и своего внука квартиру со всеми удобствами на третьем этаже дома номер 11 на Гизебрехтштрассе. Карин Цикерик вспоминает:

Она [Китти] дала им всё, что только можно было дать: жильё, балетную студию и так далее. Это была просторная квартира с большой кроватью и коврами, обставленная будто в сказке.

Идиллия, однако ж, продлилась недолго. Счастливую молодую семью накрыла длинная тень войны, и Жана-Флориана отозвали в северную Германию. Неясно, был ли он мобилизован на военную службу или участвовал в гастрольном турне, но когда война закончилась, его не было в Берлине, а на Рождество 1945 года он внезапно умер в порту Вильгельмсхафена. Причиной смерти было указано воспаление лёгких. Несмотря на все старания, из-за царившего в послевоенной Германии хаоса никаких других подробностей кончины Жана-Флориана установить не удалось.

Как и её мать, Кэтлин умела бороться за жизнь. Она превратила прихожую своей квартиры в студию акробатического танца, установила в ней трапеции и открыла собственную школу танцев. Карин Цикерик, которой в то время было 10 лет, помнит, как ходила туда на ежедневные занятия, требовавшие от неё большого физического напряжения. Школа проработала вплоть до смерти Китти Шмидт в 1954 году, а затем Кэтлин закрыла её, сосредоточившись на управлении гостевым домом (и борделем), который она назвала «Пансион "Флориан"» в честь покойного мужа.

Пансионная часть бизнеса заключалась в предоставлении временного жилья исполнителям, актёрам и художникам, в кругу которых Кэтлин вращалась ещё с 1920-х годов. Среди гостей, останавливавшихся там в 1950-е годы, были известный писатель Эрих Кестнер, автор детского романа «Эмиль и сыщики» (Emil and the Detectives), а также актёры Берно фон Крамм, Эрнст Станковски и Карл-Хайнц Шрот. В числе других постояльцев были американская оперная певица Хулия Мигенес, голландский актёр Йоханнес Хестерс и радиоведущий Рольф Штифель. В 2018 году Берно фон Крамм заявил в интервью, что пансион был забит элегантной мебелью, оставшейся с тех времён, когда в этом здании располагался самый скандальный бордель Берлина. Помимо своей основной функции – гостиница для «артистической» публики, дом на протяжении полувека вплоть до смерти Кэтлин в 1992 году продолжал функционировать как бордель, хотя и с меньшим размахом, чем в период своего расцвета во времена Третьего рейха.

Хотя теперь пансион внешне был «респектабельным» заведением, Кэтлин словно бы по инерции продолжала содержать публичный дом, как это делала её мать. Крамм вспоминал:

Она [Кэтлин] официально отказалась от «увеселительного дома», но к ней по-прежнему постоянно наведывались дамы. Одна из комнат – номер пять – не предоставлялась постояльцам. Обстановка в ней была точно такая же, как в 1929 году, и именно туда приходили «джентльмены». Поначалу она держала это в тайне, но, пожив там три месяца, ты был в курсе всего, что там происходит.

Карин Цикерик вспоминает, как украдкой заглядывала в эту «тайную комнату», почти всё пространство которой занимала огромная кровать.

По словам Берно фон Крамма, на первых порах Кэтлин могла рассчитывать примерно на полудюжину «штатных» молодых проституток в возрасте от 18 до 29 лет, которые обеспечивали клиентам «сеансы любви».

Все девушки были очень симпатичными, они не выглядели «вульгарно», в компании с ними легко можно было бы появиться и на публике. Я хорошо знал только одну из них. Ещё там была блондинка, брюнетка и рыжая. Кэтлин отлично понимала желания своих клиентов.

Фотографии 1950-х годов, на которых Кэтлин позирует со своими «работницами», полностью подтверждают сказанное Краммом.

За один час секса Кэтлин брала с клиентов минимальную плату в размере 100 немецких марок (около 200 евро на сегодняшние деньги). Телефонные номера проституток, которые у неё работали, она хранила в специальной секретной книге. Берно фон Крамм так описывает типичный день из её жизни:

Сегодня я по-прежнему вижу Кэтлин такой, какой она была тогда. Обычно она проводила время на кухне, но около полудня или в полпервого спускалась вниз, всегда изящно одетая. На кухне она занималась своими финансами – всё записывала. Около двух часов она снова поднималась наверх, чтобы сделать свои танцевальные упражнения. С наступлением сумерек, переодевшись и приняв душ, она опять спускалась, а затем появлялись клиенты. Это происходило всегда одинаково. Бутылка шампанского отправлялась в холодильник, а потом звонил телефон. Она говорила: «Привет. Да. Хорошо. Отлично. Когда? Да, хорошо». Так всё и устраивалось. Приезжал клиент и сразу же проходил в «особую комнату». Примерно минут через двадцать прибывала девушка. Раздавался звонок в дверь, Кэтлин вскакивала, чтобы встретить её, и через мгновение та уже была в комнате. Мне никогда не удавалось как следует разглядеть их в момент, когда они появлялись, но пару раз я мельком видел тёмные или чёрные волосы…

Одной из проституток, работавших у Кэтлин с 1975 по 1978 год, которую мы обнаружили в ходе нашего расследования в Берлине, была Фелиситас Широв. Сегодня, в свои 60 с небольшим, Фелиситас по-прежнему является известной активисткой, выступающей за права проституток в Берлине. В то время Фелиситас было 18, и с 16 лет она работала девушкой по вызову, предпочитая такую жизнь скучной рутине с девяти до пяти в офисе или на заводе. Она рассказала нам, что в тот период Кэтлин звонила ей около 20 раз и вызывала на Гизебрехтштрассе, 11, для обслуживания клиентов.

Я заходила в пансион «Флориан», который был обставлен в типичном старом берлинском стиле. Я помню, что «особая комната», которая находилась по левую сторону от вестибюля, была очень маленькой. Слева стояла кровать, а справа – небольшой столик и диван, где можно было поболтать перед сексом. Ещё помню, там был умывальник. Всё выглядело очень старомодно, как в старосветском борделе в годы войны. С тех пор ничего не изменилось, и ещё там были красно-золотые обои.

Но к эпохе Второй мировой войны на Гизебрехтштрассе, 11, относилась не только обстановка. Некоторые клиенты фрейлейн Широв, которым теперь было за 70, в военные годы являлись завсегдатаями дома:

Приходившие туда люди не бедствовали. Это были добропорядочные бизнесмены, которые наведывались туда ещё во времена Китти. Постояльцы пансиона рассказывали мне, что это был нацистский бордель и что там неоднократно бывали все гитлеровские генералы. Это правда. По крайней мере, так без стеснения говорили мне эти постояльцы.

Сумма в 150–200 немецких марок, которую клиенты платили за секс, делилась пополам между работницами и Кэтлин, после того как она заканчивала свои подсчёты на кухне. Сегодня Фелиситас вспоминает, что Кэтлин общалась с ней вежливо, но без особой теплоты.

Всегда дружелюбная, она спрашивала нас, что мы хотим выпить, но при этом она была не из тех, к кому можно просто подойти и обнять. Тем не менее она принадлежала к тому типу женщин, к которым всегда испытываешь огромное уважение, и с ней всегда можно было откровенно поговорить. Я бы назвала наши с ней отношения «деловой дружбой».

Возможно, в силу того, что самой Кэтлин в молодые годы пришлось осваивать бордельный бизнес, ей хотелось дать своему сыну-подростку Йохему более подходящее воспитание. В конфликте между чувствами и разумом у неё развился комплекс, который Йохем назвал её собственной разновидностью «шизофрении»: с одной стороны, она хотела окончательно забросить сферу торговли сексом, а с другой стороны, была не в состоянии полностью отказаться от неё.

Она знала, когда другие люди занимаются любовью. Она была очень довольна, очень счастлива, когда в той комнате находились люди и там кое-что происходило….Это был своего рода вуайеризм, но духовного характера.

В детские годы Йохем страдал от последствий сомнительной репутации дома номер 11 на Гизебрехтштрассе. Он вспоминал, что на школьной площадке некоторые из его одноклассников отказывались играть с «мальчиком из борделя». Но, будучи ребёнком, Йохем лишь постепенно осознал, что его дом – это ещё и публичный дом, в котором постоянно бывает много молодых женщин. Он вспоминал:

Для меня они были «тётями», которые водили меня в кино или на рождественские ярмарки. Они все были очень добры ко мне и вели себя со мной почти как приёмные матери. Они были замечательными. Если вдруг случался [полицейский] рейд, они поднимались ко мне в комнату. Я устраивал там магазин игрушек и продавал конфеты. А девушки приходили ко мне совершенно голыми. Я не совсем понимал почему – и просто радовался тому, что могу продать им свои конфеты. Я был счастлив.

В конце концов Кэтлин решила оградить сына от атмосферы борделя. Когда ему исполнилось 16, она отправила его в швейцарскую школу-интернат в Санкт-Галлене, а затем в колледж в Англию. Потом он недолгое время учился в Париже, а затем поступил в академию в Рамбуйе, расположенную недалеко от французской столицы. Йохем тосковал по дому и, по свидетельству сразу нескольких постояльцев пансиона на Гизебрехтштрассе, очень сильно страдал от разлуки с матерью. Один из них, актёр Эрнст Станковски, вспоминал: «Когда после двух или трёх лет за границей он вернулся домой, он выглядел набравшимся опыта внешне, но странно надломленным внутри. Позднее, когда я ещё несколько раз видел его, мне казалось, что Йохем находится в ужасном состоянии».

Вернувшись в Берлин, Йохем прошёл годичный курс гостиничного дела в отеле «Штайнплац» в аэропорту. Ему не нравилась офисная работа, и в период с 1963 по 1970 год он посвятил себя изучению музыки. Поскольку в эти годы он по-прежнему жил за счёт матери и – что ещё хуже – прекрасно понимал, что какую-то часть этих денег она заработала на проституции, ему приходилось очень нелегко.

Я сильно страдал от того, что три четверти денег на мою учёбу поступало от артистических постояльцев моей матери в пансионе, но одна четверть зарабатывалась в комнате номер 5 («особой комнате») благодаря визитам друзей моей бабушки.

Свой первый сексуальный опыт Йохем получил с «девушками для удовольствий» из пансиона «Флориан». В свои 20 с небольшим лет Йохем – бунтуя против матери – успел завести романы с пятью из них. Их звали Лилли, Марина, Ирис, Пирошка и Джералина. Позднее, оглядываясь назад, он объяснял: «Я был склонен предаваться любви скорее платонической, чем сексуальной». Внутреннюю боль, причиняемую такими безответными влюблённостями, Йохем заглушал музыкой Элвиса Пресли, алкоголем и частыми вечеринками, для которых его жильё было хорошо приспособлено. В числе гостей были его друзья Гарри, Герберт и Сильвестр – известное немецкое комедийное трио братьев Вире (Wiere). В период между 1920-ми и 1960-ми годами им удалось построить успешную и долговременную карьеру, выступая сначала на эстраде и в кино, а затем на телевидении.

В 28 лет Йохем наконец предпринял попытку освободиться – по крайней мере, в финансовом плане – от своей зависимости от матери. В 1970 году, окончив учёбу, он открыл в доме номер 11 на Гизебрехтштрассе собственную музыкальную школу. Согласно всем имеющимся описаниям, Йохем был талантливым пианистом, с особенным мастерством исполнявшим произведения Моцарта. Но его отношения с матерью – отчасти из-за того, что он всё ещё жил под её крышей, – оставались сложными и натянутыми. Один из его близких друзей, Мануэль Шталь, вспоминает: «Йохем постоянно влюблялся в красивых девушек, которые работали у его матери, или в женщин из артистической среды, которые жили у нее в качестве постоялиц. Например, американская актриса и оперная певица Джулия Мигенес была одним из таких нереализованных любовных увлечений, и он долго не мог от него освободиться».

В гостевой книге, хранящейся в семейном архиве Матеев, есть записка от Джулии Мигенес от 4 июня 1980 года, обращённая к Йохему: «Никогда не сожалей о вчерашнем дне – ты живёшь жизнью сегодня и создаёшь своё завтра». 5 марта 2008 года, за год до своей смерти, Йохем написал Джулии письмо, которое было возвращено немецкой почтовой службой. В письме он подтвердил, что его связывало с ней глубокое чувство: «Дорогая Джулия – прощай, прощай, прощай – мы ещё увидимся. Вы с мужем поступили правильно. Я болен, и с этим ничего не поделаешь! Пусть Бог благословит вас и Будда тоже. Йохем».

Сложные отношения Йохема со своей сексуальной идентичностью в конечном итоге проявились телесно в виде кожных высыпаний, а его внутренние конфликты вылились в алкогольную зависимость. Берно фон Крамм вспоминает, что в возрасте за тридцать у Йохема был трудный период в жизни: «Он дважды выигрывал в лотерею – один раз получил на руки около 50 000 марок. Через четыре недели от этих денег ничего не осталось. Да и вообще он был бедолагой. Но у меня он почему-то вызывал симпатию. Дела с женщинами у него шли ужасно. Каждая старалась использовать его, а когда у него заканчивались деньги, они тут же исчезали. После этого он сидел у себя наверху, слушал Элвиса и вообще не казал носа на улицу».

После стольких неудач на любовном поприще судьба улыбнулась Йохему, когда ему уже было 42 года. 4 февраля во время визита в сауну он встретил уроженку Словении по имени Ирена Пераич. В декабре того же года пара зарегистрировала брак в местном Standesamt. В 1986 году, в первую годовщину их встречи, они обвенчались в церкви. Брак оказался счастливым, и Йохем с Иреной прожили вместе 25 лет, до самой его смерти в 2009 году.

К сожалению, деловых способностей своей бабушки и матери Йохем не унаследовал. С течением времени всё больше и больше комнат в пансионе «Флориан» пустели – либо потому, что постоянные гости состарились и умерли, либо потому, что в Берлин стало приезжать меньше представителей международной артистической богемы, либо из-за эмоциональной неустойчивости самого Йохема и чрезмерного употребления им алкоголя. Вероятно, по тем же причинам неуклонно снижалось и количество клиентов, посещавших «особую комнату номер 5». Пытаясь остановить упадок и спасти бизнес, Йохем открыл гостиницу для иностранных мигрантов.

К сожалению, это только усугубило положение. Постоянно растущая зависимость Йохема от алкоголя была не единственной проблемой. В марте 1992 года, после того как соседи пожаловались на шум, грязь и беспорядок, источником которых якобы являлись его новые постояльцы, управляющая компания уведомила Йохема о необходимости покинуть занимаемую им жилплощадь. Эберхард Рик, родственник смотрителя дома, пояснил:

Никто не давал согласия на то, чтобы пансион превратился в какой-то приют для беженцев… Он [Йохем] не присматривал за этими людьми и позволял им вести себя так, как им нравилось. Мы поставили в прихожей рождественскую ёлку, а они просто взяли и выбросили её, потому что она не соответствовала их религии. Кроме того, в одной комнате, рассчитанной на двух-трёх человек, они жили вдесятером… Это было плохо.

23 августа 1992 года на фоне нарастающего вала проблем умерла Кэтлин Матей. Несмотря на все сложности в их отношениях, для Йохема это событие стало сокрушительным ударом, как он сам признался. «Если бы рядом не было Ирены и моих животных, я бы не пережил смерть матери. Я бы покончил с собой».

Похороны Кэтлин состоялись 10 сентября на кладбище Вальдфридхоф по Хеерштрассе – на том самом кладбище, где лежала её мать. Около тридцати скорбящих пришли проводить в последний путь бывшую преподавательницу балета. Обитателям дома на Гизебрехтштрассе казалось немного странным, что примерно половину участников траурной процессии составляли мигранты, жившие в то время в пансионе. Местный аптекарь Юрген Майер-Вильмес, который был соседом ещё Китти Шмидт, заметил:

Для меня… знавшего как никто другой всю историю вокруг Китти Шмидт, это было особенно символично: это показывало, насколько глубоко успели укорениться арийские идеи [нацистов]. То, что 80 процентов участников похоронной церемонии были (иностранными) беженцами, символизировало конец целой эпохи.

После смерти Кэтлин в 1992 году и вынужденного расставания с домом на Гизебрехтштрассе, закрыв пансион «Флориан», Йохем и Ирена Матей переехали на близлежащую Уландштрассе, в дом номер 33, а затем на Вильденбрухштрассе, 90, в районе Нойкёльн, где 28 ноября 2009 года Йохем по неустановленной причине скончался в возрасте 67 лет. Он был похоронен рядом со своей матерью и бабушкой на кладбище Вальдфридхоф. Его вдова вернулась к своей сестре в родную Словению, где менее чем через год, 15 января 2010 года, умерла от рака. Это действительно был конец эпохи.