Центральное место в идеологии и практике национал-социализма занимали дискриминация евреев и их систематическое преследование. Уже в 1919 году Гитлер объявил, что на смену «антисемитизму чувств» должен прийти «антисемитизм разума». В своём первом сохранившемся документальном политическом заявлении – письме, написанном в сентябре 1919 года (в тот самый месяц, когда он, работая агентом германского рейхсвера, вступил в Немецкую рабочую партию – предшественницу нацистской НСДАП), – Гитлер писал:

Антисемитизм как политическое движение должен и может определяться не сиюминутными чувствами, а знанием фактов… И из этого вытекает следующее: антисемитизм, основанный на одних лишь чувствах, в итоге найдёт своё выражение в форме погромов. Тогда как антисемитизм разума должен привести к планомерной законодательной борьбе с еврейскими привилегиями и к их ликвидации… Его твёрдой конечной целью должно стать удаление евреев в целом.

Граждане еврейского происхождения в нацистской Германии постепенно и последовательно лишались своих прав. Посредством всевозможных законов и указов на них оказывалось всё большее финансовое и экономическое давление. С 1 января 1938 года евреям было запрещено работать продавцами и быть владельцами ремесленных лавок. В том же году были проведены систематические аресты «уклоняющихся от работы», «асоциальных» и «чуждых обществу» элементов. По распоряжению Рейнхарда Гейдриха каждому полицейскому участку в стране вменялось требование арестовать не менее 200 мужчин этих категорий и отправить их в концентрационные лагеря. В ходе так называемой «Июньской акции» только за одну неделю было задержано 10 000 человек, в том числе 1500 евреев.

Своего апогея антисемитская кампания достигла в ночь с 9 на 10 ноября того же года, которая получила название Reichskristallnacht («Хрустальная ночь») из-за разбитых витрин разгромленных еврейских магазинов, осколками которых были усеяны улицы. В ходе этого организованного властями общеимперского погрома 91 еврей был убит и 30 000 отправлены в концентрационные лагеря. Кроме того, были сожжены 267 синагог, разграблено 7500 магазинов и предприятий, разрушено или повреждено 177 частных домов. Пожарным было приказано не вмешиваться, пока погромщики поджигали синагоги. Уцелевших евреев заставили оплатить ущерб, нанесённый их собственному имуществу и предприятиям.

24 января следующего года Гейдрих приказал создать «эмиграционные центры», которые должны были заняться организацией процесса высылки евреев из рейха. При этом шефа СД продолжал занимать вопрос, что делать с теми евреями, кто решит остаться в стране. В июне 1940 года, уже после начала Второй мировой войны, Гейдрих в письме министру иностранных дел фон Риббентропу сообщил, что война исключила возможность избавить рейх от евреев только путём эмиграции. Тоном, не сулящим ничего хорошего, он добавил: «Поэтому необходимо окончательное территориальное решение (Endlösung)». Гитлер уже использовал зловещую формулу «окончательное решение» в своей речи в рейхстаге 30 января 1939 года, посвящённой очередной годовщине его прихода к власти. Он заявил, что Европа не успокоится, покуда не удастся найти «окончательное решение», чтобы «разгрести» еврейский «вопрос».

31 июля 1941 года главный подручный Гитлера Герман Геринг перевёл не особо скрываемую угрозу фюрера в стадию практической реализации. Он приказал Гейдриху начать всестороннюю подготовку к «окончательному решению» – будь то «финансового, организационного или административно-технического плана». Бюрократические эвфемизмы не могли скрыть людоедских намерений, стоявших за этой директивой. Во исполнение приказа Геринга с 1 сентября 1941 года все лица еврейского происхождения при появлении в общественных местах были обязаны носить на своей одежде слева от груди пресловутую жёлтую звезду; нововведение упрощало для гестапо работу по их задержанию и депортации.

С началом войны и без того стеснённое положение остававшихся в Германии евреев стало ещё более отчаянным. Их и до того подвергали бессовестной дискриминации и гонениям, начиная от незначительных – например, запрета сидеть в парке на тех же скамейках, что и арийские сограждане, – и заканчивая бесчеловечными, такими как запрет на вступление в брак или половую связь с соотечественниками немецкого происхождения. Теперь же их, по словам историка Роджера Мурхауса,

…систематически лишали прав собственности, всячески демонизировали и вытесняли на обочину общества. После введения запрета на государственную службу и отстранения от большинства профессий те сферы деятельности, где они могли бы законно работать, свелись практически к нулю. Согласно новому закону они лишались тех немногих радостей жизни, которые у них ещё оставались: радиоприёмники подлежали конфискации и налагался запрет на содержание домашних животных.

В числе 170 000 еврейских жертв, заклеймённых в Германии жёлтой звездой, были Макс и Гертруда Цуттерман. 18 октября 1941 года их вместе с Фрицем Хиршфельдтом депортировали на восток и вскоре после этого убили. Эльза Ноах была депортирована 17 июля 1942 года и погибла в марте 1944 года. Фриду Лёви в июне 1942 года убили «при попытке к бегству». Всех пятерых объединяло одно: эти евреи были соседями Китти Шмидт и проживали в одном и том же здании по адресу Гизебрехтштрассе, 11. В период с 1941 по 1943 год из 22 домов, выстроившихся вдоль короткой 355-метровой улицы, в концентрационные лагеря были отправлены и уничтожены в общей сложности 116 евреев: мужчин, женщин и детей.

Карин Цикерик, которой в то время было всего шесть лет, каждый день после школы приходила в дом номер 11 на Гизебрехтштрассе, чтобы навестить бабушку и дедушку. В один из дней её лучшие друзья внезапно исчезли, и больше она их не видела. Она вспоминает:

По правую сторону от Садового домика жил кинорежиссёр, у которого была дочь того же возраста, что и я, и мы с ней часто играли во дворе. Как-то раз я пришла туда, и кто-то сказал мне: «Они уехали». Ещё я брала книги у одной дамы, которая жила в доме на задней стороне двора. Она тоже уехала. Я так и не узнала, что с ними случилось.

Как уже упоминалось, некоторые соседи Китти сохранили о ней тёплые воспоминания. Каждый из них по-своему отзывался о ней как о милой и отзывчивой женщине, лишённой предрассудков. Несомненно и то, что, несмотря на свою арийско-немецкую «чистоту» и социальные и деловые связи с высшими нацистскими заправилами в то жестокое для неарийцев время, она оставалась в хороших отношениях со своими еврейскими соседями.

Однако же, с другой стороны, она жила и вела бизнес в доме, из которого евреев принудительно отправляли на смерть. В какой степени столь очевидное противоречие становилось нравственной и этической проблемой для «хозяйки дома», остаётся неизвестным. По словам доктора Ганса-Оскара Шефера – бывшего участкового врача, у которого лечились жильцы дома, – Китти была женщиной твёрдых моральных принципов: она «не была нацисткой и очень дружелюбно относилась к евреям». Ещё один важный ключ к её истинному отношению к событиям – хотя и не исходящий непосредственно от самой Китти – может дать послевоенная фотография в семейном альбоме, сделанная в квартире на первом этаже дома номер 11 на Гизебрехтштрассе. На фотографии радостно улыбающаяся Кэтлин Матей, дочь Китти, обнимает неизвестного мужчину средних лет, скорее всего еврея. Подпись по краю фотографии, сделанная от руки печатными буквами, гласит: «Китти помогла этому человеку бежать в Америку. После войны он зашёл к ней проведать». На той же странице альбома на полях нарисованы две еврейские звезды Давида.

В своей книге «Мадам Китти» Петер Норден пишет, что в предвоенные годы Китти, пользуясь своим влиянием и деньгами, помогала тайно переправлять евреев из числа своих друзей, знакомых и клиентов в безопасную Англию. Норден пишет: «Китти понимала, что Гитлер настроен против евреев. Чего она не понимала, так это того, какое отношение всё это имеет к её друзьям Герцу, Леви и Коэну». Далее он продолжает: «Она праздновала смену правительства 30 января 1933 года [день, когда Гитлер был назначен канцлером], находясь в одной компании и с евреями, и с лидерами СА, потому что она не делала различий между людьми и не интересовалась политикой».

Этот образ Китти Шмидт – политически наивной, но в целом добросердечной женщины, которая, как и многие другие немцы в Третьем рейхе, шла нелёгким путём, балансируя между своими дружескими чувствами к еврейским знакомым и согражданам и собственным стремлением к выживанию, – выглядит вполне правдоподобно. Нельзя просто отмахнуться и от рассказа Нордена о том, как она контрабандой переправляла в Англию валюту, чтобы её друзья-евреи запустили там для неё бордельный бизнес. Во-первых, вполне возможно, что Китти на самом деле считала, что новый бордель в Англии будет неплохим бизнес-проектом, а заодно и способом воспользоваться чёрным налом, не задекларированным в налоговых органах Германии. Во-вторых, у неё, скорее всего, сохранились хорошие контакты в Великобритании со времён её молодости, когда она вышла там замуж и долгое время работала гувернанткой и преподавательницей игры на фортепиано. Мы знаем, что в 1930-х годах она по крайней мере один раз ездила в Англию в отпуск вместе с Кэтлин. Она хорошо знала эту страну и владела её языком.

Есть ещё один крайне интересный источник, который позволяет предположить, что Китти, помогая преследуемым евреям избежать ужасной участи, пошла гораздо дальше, чем большинство других немцев. Если верить автору ставших бестселлером мемуаров – графу Феликсу фон Люкнеру (1881–1966), он выдал одной еврейской женщине, оставшейся без крова в результате воздушного налёта, документ на чужое имя, а его подруга Китти Шмидт затем спрятала её на Гизебрехтштрассе, 11. Она устроила её помощницей на кухне своего заведения и таким образом спасла ей жизнь. Как мы уже видели, фон Люкнер был в Германии национальным героем, прославившись своими невероятными лихими подвигами на море во время Первой мировой войны и заслужив прозвище Seeteufel («морской дьявол»). Будучи капитаном трёхмачтового парусника Seeadler («Морской орёл»), фон Люкнер целый год бороздил океаны, топя торговые корабли союзников, но при этом благородно спасая их команды. После того как фон Люкнера наконец заставили сойти на берег, он был интернирован в Южной Америке, но, как и Вильгельм Канарис и примерно в то же время, бежал из-под ареста и снова вышел в море на открытой лодке. В конце концов его все же схватили, и остаток войны он провёл в качестве военнопленного в Новой Зеландии.

Подобно Канарису и самой Китти Шмидт, при нацистском режиме фон Люкнер вёл двойную игру. С одной стороны, являясь живой легендой войны и национальным героем, он был окружён почётом, принимая почести и финансовые вознаграждения из рук нацистов. Его обхаживали некоторые из нацистских бонз, включая Рейнхарда Гейдриха, и он, как бывший морской офицер, стал другом семьи Гейдрихов. С другой стороны, старый морской волк сам нацистом не был и в партию так и не вступил. Более того, из-за своей принадлежности к масонству он навлёк на себя подозрения со стороны властей, которые запретили это международное движение за то, что масоны поддерживали своих собратьев независимо от расы или политических убеждений, а также оказывали прямую помощь еврейским членам своих лож. Мотивы, по которым фон Люкнер соглашался подыгрывать режиму, вероятно, были скорее финансовыми, чем идеологическими.

Согласно его послевоенным мемуарам, во время Второй мировой войны в распоряжении фон Люкнера оказалось удостоверение личности молодой арийки по имени Фрида Шефер, которое он нашёл в руинах разбомблённого дома на Будапештерштрассе в Берлине. Случайно или нет, но это именно та улица, на которой в 1920-е годы Китти Шмидт открыла свой первый бордель. В удостоверении внешность Фриды описывалась так: стройная темноволосая женщина ростом 1 метр 65 сантиметров. Фон Люкнер утверждает, что положил документ к себе в сумку, а вскоре после этого ему повстречалась еврейская женщина по имени Розалия Янсон, которая скрывалась от властей и умоляла его помочь ей спастись. Женщина сказала, что её выслеживали нацисты и что, опасаясь за свою жизнь, она сбежала от преследователей и теперь живёт нелегально.

В своих мемуарах фон Люкнер пишет, что он решил помочь женщине в бегах и у него возникла идея спрятать её на самом видном месте – в квартире, где большинство комнат было «конфисковано эсэсовцами». Местонахождение убежища Розалии он скрывает под кодовым названием «Львиное логово» и описывает его как «просторное и красивое помещение», которым заведует его «хорошая знакомая». Нет никаких сомнений, что речь идёт о борделе на Гизебрехтштрассе, 11, а его «знакомой» была не кто иная, как Китти Шмидт. Это также заставляет предположить, что старый морской волк был одним из постоянных клиентов борделя.

Фон Люкнер размышляет: «Разве это изысканное частное заведение не было идеальным убежищем для моей беглянки? Никто из её преследователей и не подумал бы искать там прекрасную еврейку». Фон Люкнер поделился своей идеей и своей протеже с Китти Шмидт, которая немедленно согласилась принять Розалию в доме на Гизебрехтштрассе. Он утверждает, что хозяйка борделя приветствовала беглянку словами: «Мы решим этот вопрос. Малышка может остаться здесь. Есть свободная кровать, не самая удобная, правда, но в целом сойдёт. У меня есть для неё фартук, и она может оставаться здесь, ничего не опасаясь. Феликс молодец, он хорошо придумал…»

После случайной встречи с графом фон Люкнером спасённая им Розалия Янсон в течение примерно трёх лет подпольно жила в Берлине. Благодаря этому она избежала депортации в концентрационный лагерь и почти неминуемой смерти, а именно такая судьба постигла большинство берлинских евреев. Ей удалось пережить войну, и в 1948 году она эмигрировала в Соединённые Штаты, где подтвердила рассказанную фон Люкнером историю как на телевидении, так и в письмах к графу. В апреле 1950 года они вновь встретились друг с другом в церкви Святого Павла в Нью-Йорке во время одного из очень успешных гастрольных туров графа по США.

Год спустя, в 1951 году, Розалия написала фон Люкнеру письмо, в котором благодарила своего спасителя такими словами:

Когда после всех этих лет я снова увидела вас и услышала ваше проникновенное выступление, во мне вновь ожили муки, отчаяние и смертельный ужас оказаться в Освенциме. Тогда я бросилась вам на шею и стала умолять вас спасти мою молодую жизнь. Вы достали из своей сумки удостоверение на имя погибшей при бомбёжке Фриды Шефер, которое вы только что нашли на улице, и вручили его мне. То было знамение свыше – и моё спасение. Вы были очень добры, отвезли меня к своей жене в дом на Лимоненштрассе, 3а, где жила госпожа Линдеман, и дали мне убежище, а затем и работу на Гизебрехтштрассе. Сказанные вами в утешение слова – о том, что нацисты обязательно проиграют войну и что мне нужно быть терпеливой, – придали мне сил. Боже, сохрани моего спасителя.

Она подписалась как «Фрида Шефер, теперь Рёсхен[34] Янсон» и закончила письмо словами на английском языке: God Bless You («Да благословит Вас Господь»). Судя по всему, фон Люкнер продолжал опекать Розалию и после войны. В архивах графа сохранилось её письмо, в котором она просит его о финансовой помощи после того, как упала и сломала обе ноги. Возможно, это была попытка самоубийства, поскольку ей отказали в страховой выплате, решив, что она сама нанесла себе травмы.

Розалия ещё раз подтвердила свою историю в американской телевизионной программе This Is Your Life («Это твоя жизнь»), показанной по Эн-би-си 4 ноября 1959 года. Фон Люкнер тоже появился в кадре. Другие подтверждения поступили от многочисленных исследователей холокоста и еврейских организаций, и граф фон Люкнер был удостоен почётного звания «Праведник народов мира». В июле 1966 года в роще Томаса Манна в Израиле были посажены пять деревьев в его память. Считается, что фон Люкнер, пользуясь своим статусом национального героя Германии, помог по крайней мере ещё десяти евреям спастись от холокоста. Упомянутая в письме Розалии «госпожа Линдеман» – это Доротея Шнайдер-Линдеман, известная фигура на берлинской культурной сцене и подруга графа, которая также помогла спастись нескольким евреям, в том числе актёрам Тео Лингену и Хильде Хильдебранд.

Однако ж в этом эпизоде имеется некоторое количество загадок и очевидных противоречий, которые остаются без объяснения. Главным из них является вопрос о возрасте Розалии Янсон. По документам она родилась в 1885 году, и, следовательно, к моменту случайной встречи с графом фон Люкнером ей было около шестидесяти. Она вовсе не была «молодой», как утверждала в своём письме. Ещё одна загадка заключается в том, почему она демонстрировала такую признательность фон Люкнеру, но не стала публично благодарить другую свою спасительницу – Китти Шмидт. Возможно, она стыдилась того, что работала скромной помощницей на кухне в борделе – какими бы ни были экстремальные обстоятельства, принудившие её этим заниматься. Не исключено, однако, что в частной переписке она благодарила Китти; но, так или иначе, все бумаги, оставленные хозяйкой борделя, после её смерти бесследно исчезли. Всё это не более чем домыслы, но основные факты истории Розалии неоспоримы.

С исторической точки зрения самым насущным вопросом, касающимся Китти Шмидт, вероятно, является то, была ли она «невольным» инструментом нацистов в их шпионской деятельности или же пошла на сотрудничество с ними добровольно. Являлась ли она на самом деле жертвой национал-социалистического режима или же его пособницей? В немногочисленной литературе, посвящённой теме нацистского шпионского борделя, на эти вопросы предлагаются самые разные ответы.

Двое журналистов из журнала Stern заявили, что Китти совершенно не возражала против плана Гейдриха использовать её бордель для того, чтобы шпионить за приезжими иностранными дипломатами, а также за высокопоставленными нацистами. Однако основную ответственность за методы работы заведения – включая микрофоны – эти авторы возлагают на Гейдриха.

Петер Норден утверждал, что Китти действовала, подчиняясь приказам Вальтера Шелленберга, который применил максимально жёсткие средства давления – вначале психологического, а затем и физического, чтобы добиться от неё согласия на переоборудование борделя в центр шпионажа.

Граф Феликс фон Люкнер недвусмысленно даёт понять, что Китти никогда не была податливым инструментом, добровольно работавшим в интересах нацистов. В своих послевоенных мемуарах он пишет: «Моя знакомая лишь делала хорошую мину при плохой игре, и ничего более». По его утверждению, как-то раз Китти сказала ему: «Феликс, когда я варю кофе для других, вода закипает особенно быстро. Внутри я тоже закипаю». Фон Люкнер интерпретировал это загадочное образное выражение как указание на то, что Китти поддерживала нацистов лишь внешне, а в глубине души была настроена против них.

Как мы уже видели, друзья Китти, её знакомые и другие очевидцы событий подтверждают её дружелюбное отношение к евреям и неприятие ею расовой идеологии нацистов. Но совершенно невозможно поверить в то, что она не знала о подслушивающих устройствах и других средствах шпионажа, которые применялись в её публичном доме. Возможно, что она терпела присутствие в борделе нацистов в силу чисто деловых соображений, ведь это привлекало к ней больше клиентов. Во всяком случае, именно так считал Ганс-Оскар Шефер – участковый врач, работавший на Гизебрехтштрассе. В 1994 году в телевизионном документальном фильме о салоне Китти он рассказал следующее:

Разумеется, все, кто был знаком с Китти, знали, что она не нацистка… Она вела себя – я бы так сказал: осмотрительно, – ведь она знала, что находится под колпаком. У неё была некоторая свобода поступать так, как ей хотелось, поскольку она была очень полезна государству.

В пользу того, что Китти по крайней мере пассивно сотрудничала с режимом, говорит то обстоятельство, что за весь период, пока делами в её салоне фактически заправляли нацисты, ни в одном архиве нет официальных документов о реальном характере «заведения» на Гизебрехтштрассе, 11. Сама Китти даже не была официально зарегистрирована как проживающая по этому адресу. Как заявил берлинский историк Иоахим Кундлер,

в Третьем рейхе после 1933 года она пользовалась покровительством и защитой не только аппарата службы безопасности РСХА, но и Министерства иностранных дел. Такова была её стратегия выживания. Она полагалась не на защиту какого-то одного лица, а на широкий круг покровителей, и в некоторых случаях эти покровители были из числа её клиентов.

Кундлер называет Китти «классической оппортунисткой той эпохи», которая манипулировала системой, чтобы остаться в живых самой, попутно предоставляя свой защитный зонтик евреям, жившим в том же квартале.

Итак: оппортунистка, охотница за барышами, пособница или жертва национал-социализма – как же нам определить Китти Шмидт? На этот вопрос невозможно дать простой и однозначный ответ. Однако, по словам одного из её бывших соседей, аптекаря Юргена Майера-Вильмеса, давшего интервью в документальном фильме 2004 года, Китти «усвоила по крайней мере некоторые арийские идеи».

По прошествии лет появились некоторые намёки, проясняющие взгляды и поведение Китти. Город Берлин вынес, если можно так выразиться, свой приговор женщине, которая когда-то была его легендарной гражданкой, и рассудил, что предпочтительнее спрятать её за завесой забвения, чем рисковать, ввязываясь в политически некорректные и эмоциональные исторические споры. Могила Китти на кладбище Вальдфридхоф на Хеерштрассе заросла травой и, скорее всего, исчезнет в ближайшие годы, так как в Германии у Китти не осталось живых родственников, которые могли бы ухаживать за участком. Поскольку в реестре кладбища в качестве «выдающейся личности» она не числится, то на «почётную могилу», находящуюся на содержании берлинского муниципалитета, права не имеет. Кладбищенский смотритель Хельмут Краусс не включает её могилу в проводимые им экскурсии по местам погребения примечательных обитателей кладбища и не считает бывшую хозяйку борделя достойной своего внимания. Табличка, сообщающая любознательным прохожим о том, что здесь некогда размещался печально известный салон Китти, на доме по адресу Гизебрехтштрассе, 11, также отсутствует.

Следует иметь в виду, что, даже если Китти Шмидт когда-либо и получит признание в качестве «молчаливого борца» против национал-социализма и антисемитизма, её репутация хозяйки публичного дома и куртизанки останется проблемой, препятствующей справедливой оценке её личности и уважению к сыгранной ей роли. Публичное отношение к «древнейшей в мире профессии», уходящее корнями к новозаветной истории Марии Магдалины, никогда не отличалось особой благосклонностью. К тому же Китти Шмидт была немкой – и не одной из тех немок, которые заслужили официальное признание за то, что участвовали в активном сопротивлении гитлеризму, прятали выслеживаемых евреев или помогали им бежать. Она не относилась к числу тех немцев, которых преследовали и бросали в тюрьмы за их оппозиционную деятельность и которые после войны могли очиститься от пятна «национальной вины» и снять с себя подозрение в коллаборационизме и приспособленчестве. Китти пользовалась привилегией считаться «истинной арийкой» и принадлежать к официально признаваемой германской расе.

Когда началась война, у Китти были процветающий бизнес и дочь, которой требовалась защита. Отказ от сотрудничества с властями, поставившими себе задачу ликвидировать частные бордели, подобные её собственному, не только поставил бы под угрозу её экономическое положение, но и мог подвергнуть опасности саму её жизнь. Если оставить в стороне вопрос о том, за счёт каких средств Китти Шмидт смогла профинансировать свои начинания в бордельном бизнесе (вопрос, на который мы не можем ответить) и не были ли эти деньги заработаны ею самой в качестве проститутки, власти располагали полной информацией о том, в чём именно состоит её бизнес. Управлению здравоохранения или полиции при нацистском режиме не стоило особых усилий объявить её проституткой или просто «морально неустойчивой» и отправить в концентрационный лагерь как «асоциальную» нарушительницу порядка.

При всех нравственных и юридических вопросах совершенно очевидно, что Китти Шмидт могла многое потерять, если бы в условиях тоталитарного общества не пошла на сотрудничество с властями и не заключила с ними сделку. Её жизненной стратегией было «с волками жить – по-волчьи выть», «угождать и нашим и вашим», чтобы таким образом не только защитить себя и свою семью, но и извлечь максимальную пользу из той опасной и рискованной ситуации, в которой она оказалась.