Вальтер Шелленберг – человек, которому Гейдрих поручил создать и курировать салон Китти, – всячески избегает конкретики, становится подозрительно уклончив и, как правило, крайне немногословен, едва речь заходит о шпионском борделе. В своих мемуарах, созданных после войны и опубликованных посмертно в 1956 году, он посвящает заведению всего несколько страниц. В 1950 году Шелленберг писал, подгоняемый тиканьем часов: он уже был болен раком печени, который через два года сведёт его в могилу. Помимо желания обеспечить свою вдову, им двигало стремление представить себя – одного из высших должностных лиц нацистской разведки, которым удалось пережить войну, – в максимально выгодном свете и минимизировать собственную причастность к зверствам. В роли главных злодеев пьесы он, не колеблясь, вывел своих нацистских боссов, прежде всего Гиммлера и Гейдриха, тем более что обоих очень кстати уже не было в живых.

Тем не менее, как пишет выдающийся британский историк и биограф Гитлера Алан Буллок в своём предисловии к английскому изданию книги,

Шелленберг, при всех свойственных ему недостатках (а они достаточно очевидны и не нуждаются в подчёркивании), в качестве автора мемуаров обладал двумя редкими качествами. По большей части он ограничивается описанием тех событий, о которых ему известно из первых рук, и он относительно свободен от той страсти к вымученному самооправданию, что наложила свой уродливый отпечаток на множество немецких мемуаров тех лет. Писать его побуждало желание вновь пережить ощущение власти и собственной значимости, а не отречься от него. Именно это отсутствие саморефлексии, убийственное как черта характера, добавляет ему ценности как историческому источнику.

Вполне возможно, что выбор Гейдрихом именно Шелленберга для операции в салоне Китти связан с тем, что он подозревал своего подчинённого в романе с собственной женой. Поручение Гейдриха могло быть формой извращённой мести, и Шелленберг, разумеется, догадывался об этом: «Я сразу же почувствовал, что Гейдрих затеял против меня интригу. Поводом для этого могло послужить его подозрение о моих недозволенных связях с его женой». Шелленберг сообщает, что Гейдрих приглашал его к себе домой на уютные вечерние посиделки с игрой в бридж, во время которых Гейдрих с тошнотворной сентиментальностью «разыгрывал из себя нежного супруга и отца семейства».

По словам Шелленберга, на следующий же день после сеанса дружелюбного общения в семейном кругу шеф звонил ему и голосом, к котором слышалась «многозначительная ухмылка», предлагал поразвлечься совсем иным образом: «Сегодня вечером я приглашаю вас. Но будьте в штатском. Поужинаем, а потом… "прогуляемся"». За ужином, вспоминает Шелленберг, Гейдрих «так и сыпал разного рода скабрёзными намёками», а затем пытался напоить его, «таская… из одного бара в другой». Шелленберг, однако ж, утверждал, что стойко сопротивлялся искушениям шефа, придумывал отговорки, чтобы не сопровождать Гейдриха в его походе по борделям, и добросовестно возвращался домой к своей новой жене.

Как бы то ни было, Шелленберг пишет, что именно в ходе одной из таких дружеских попоек Гейдрих высказал идею превратить бордель в центр шпионажа. Согласно его воспоминаниям, первоначальный замысел Гейдриха состоял в том, чтобы силами СД шпионить за важными зарубежными гостями, для чего требовалось

оборудовать… изысканный ресторан с красивыми женщинами для избранной публики. В такой атмосфере, по мнению Гейдриха, человек легче, чем где бы то ни было, может сболтнуть что-то ценное для тайной службы.

Идея, похоже, не шла из головы Гейдриха, поскольку очень скоро он вызвал Шелленберга к себе и официально приказал ему заняться организацией «заведения». Ибо, как выразился Шелленберг, «растущее число иностранных дипломатов и сопровождавшего их персонала делало подобное место почти что общественной потребностью. Заведение получило название "салон Китти"».

Шелленберг не вдаётся в подробности того, как именно он приступил к порученной работе. Он просто утверждает, что в одном из фешенебельных кварталов Берлина «арендовал через подставное лицо соответствующее здание. Перестройку и отделку его поручили лучшим архитекторам». Как только удалось создать достаточно комфортную обстановку, за дело взялись технические специалисты СД, уже имевшие опыт в установке подслушивающей аппаратуры. Как минимум трое сотрудников СД, давших подписку о неразглашении того, что они (под)слушали, постоянно дежурили в подвале, держа, так сказать, руку на пульсе. Китти Шмидт, которую Шелленберг без упоминания имени называет «формальной владелицей» публичного дома, «была обеспечена необходимым штатом прислуги и поваров, так чтобы заведение могло предложить своим гостям наилучшее обслуживание, еду и напитки».

С гримасой буржуазного отвращения на лице Шелленберг утверждает, что не стал заниматься грязной работой по набору 20 «профессионалок», из которых должен был состоять персонал шпионского борделя: «Я отказался иметь к этому какое-либо отношение. Как я подчеркнул в разговоре с Гейдрихом, мой отдел готовит только самых ценных женщин-агентов и я не могу позволить себе перевести их на такую работу». Поэтому, согласно его утверждению, эта неприятная работа была поручена Артуру Небе, шефу криминальной полиции.

Небе был логичным выбором, потому что у него уже имелся большой опыт взаимодействия с берлинским миром подпольного секса. А кроме того, когда Шелленберг писал свои мемуары, Небе, как Гиммлер и Гейдрих, уже был благополучно мёртв. Сыграв заметную роль на ранних этапах холокоста в качестве командира одной из айнзацгрупп – отрядов убийц, которые истребили тысячи польских евреев, – беспринципный Небе, подобно Канарису, попытался обезопасить своё будущее, связавшись с антигитлеровскими заговорщиками, которые планировали покушение на фюрера в июле 1944 года, – и в награду за свои старания был казнён.

Любопытно, что, по утверждению Шелленберга, Небе раскинул свои сети в поисках подходящего персонала весьма широко:

Из крупных городов Европы были приглашены дамы полусвета, а кроме того – и я должен с сожалением признать это, – готовность предоставить свои услуги по этой части высказали и дамы из так называемого хорошего общества.

Можно подумать, что такие непрофессионалки а-ля Belle de Jour были преданными сторонницами нацизма, готовыми выполнить любой приказ партии, совмещая удовольствие с исполнением гражданского долга. Несомненно, Небе также вербовал профессиональных проституток, добровольно или под принуждением согласившихся сочетать свои обычные обязанности со шпионажем.

Петер Норден в своей вышедшей в 1970 году книге «Мадам Китти» пишет, что на роль старшего помощника Шелленберг выбрал одного из своих подчинённых – унтерштурмфюрера Карла Шварца. Ему предстояло стать правой рукой Шелленберга в деле превращения стандартного борделя первой категории в технически оснащённый центр шпионажа и прослушки. Учитывая, что сам Норден определил свою книгу как «документальный роман», нельзя исключать возможность того, что Шварц – вымышленная личность, придуманная Норденом, чтобы скрыть фактическое участие в проекте Альфреда Науйокса.

Первое послевоенное упоминание о салоне Китти на страницах печатной книги появилось в 1952 году (год смерти Шелленберга). Речь о мемуарах Феликса Керстена, массажиста Генриха Гиммлера. Массажист рассказывает, что Гейдрих однажды пригласил его посетить это заведение, похваставшись при этом, что может слышать неосмотрительно брошенные реплики «почтенных господ», посещающих салон.

Незадолго до смерти Китти Шмидт в 1954 году немецкий журналист и писатель Клаус Харппрехт взял у неё интервью, в котором она признала, что её салон оснастили подслушивающими устройствами. Каждая из девяти «комнат для утех» в заведении была оборудована крошечными микрофонами. По словам Китти, все работавшие там юные леди, естественно, знали о жучках, но им было строжайше запрещено рассказывать об этом своим клиентам. Непонятно, насколько это соответствует действительности. В скандальном фильме Тинто Брасса «Салон Китти», который вышел на экраны в 1976 году, основная сюжетная линия основана на том, что одна из девушек ничего не знала о микрофонах.

В 1959 году в своей статье для журнала Stern журналисты Михаэль Лёде и Вольфганг Хорбах углубились в технические подробности организации процесса прослушки. Согласно приказу Гейдриха и под техническим руководством Альфреда Науйокса длинные кабели, подключённые к микрофонам, якобы спрятали под коврами, за рамами картин и в стенных шкафах. Собственно микрофоны в количестве примерно 50 штук вмонтировали в абажуры, укрыли за картинами, под столами и в вазах с цветами. Устройства присутствовали не только в спальнях, но и в гостиной и в вестибюле дома номер 11 по Гизебрехтштрассе. Кроме того, почти во всех комнатах были установлены скрытые камеры. От двух до пяти сотрудников СД посменно несли круглосуточное дежурство в подвале дома и отслеживали записи.

Перехваченные разговоры записывались на большие восковые диски около 50 сантиметров шириной. Когда такой диск заполнялся, его снабжали этикеткой с датой и порядковым номером, а затем отправляли прямо в штаб-квартиру гестапо, СС и СД на Принц-Альбрехтштрассе. По оценке Петера Нордена, ежемесячно отправлялось не менее 3000 дисков. За два с половиной года, пока длилась операция, пишет он, было сделано около 70 000–80 000 дисков.

Норден утверждает, что после каждого постельного сеанса женщина в обязательном порядке предоставляла кураторам из СД исчерпывающий отчёт о своих разговорах с клиентом, который затем подвергался сверке с аудиовариантом. По словам Нордена, сидевшие в подвале сотрудники были связистами из службы технического обеспечения ваффен-СС и работали под надзором офицера из недавно созданного Гейдрихом РСХА – организации, объединившей под своей крышей сразу несколько разведслужб.

Соперник Гейдриха по разведке шеф абвера адмирал Вильгельм Канарис явно сомневался в ценности разведданных, полученных в ходе операции «Салон Китти». Получив информацию об организованном Гейдрихом салоне, он сказал одному из своих агентов:

Во-первых, я никогда не согласился бы отправить офицера абвера в бордель, а во-вторых, я не могу себе представить, чтобы во время обычного секса с девушкой дипломат вдруг прервался и принялся обсуждать с ней военные планы своей страны, а затем вновь улёгся и занялся тем, ради чего пришёл сюда.

Вальтеру Лоллу, который в годы войны какое-то время работал на Гизебрехтштрассе, 11, дворником, было строжайше запрещено – без указания причин запрета – заходить в подвал здания. Его пасынок Эберхард Рик в 2016 году в интервью авторам этой книги сказал: «Он всегда говорил нам, что ему не разрешалось приближаться к подвалу». Карин Цикерик – ещё одна свидетельница, у которой в доме на Гизебрехтштрассе, 11, жили бабушка и дедушка и которая часто навещала их в детстве, – рассказала нам:

Помню, как однажды я заболела. Стояла очень холодная зима, верхние этажи дома были повреждены при бомбёжке, и система отопления, естественно, больше не работала. Дедушка постелил мне кровать в подвале, и пару недель я спала там. Там внизу было, по крайней мере, тепло. Я не заметила никакой подслушивающей аппаратуры. Но подвалов под зданием было много, и вполне возможно, что один из них был закрыт для нас.

Не менее вероятно, что к тому времени, когда Карин пришлось ночевать в подвале, операция по прослушке уже была свёрнута, а оборудование вывезено.

В 1960-е годы, во время работ по техническому обслуживанию дома номер 11 по Гизебрехтштрассе, в подвалах, имеющих отношение к третьему этажу здания, были обнаружены странные и подозрительные кабели и ящики. Эберхард Рик, сменивший в 1968 году своего отчима Вальтера Лолла в должности «хаусмайстера», рассказал, что кабели были спрятаны внутри газовых труб, которые вели в подвал.

По вполне понятным причинам после войны оказалось крайне сложно установить личности ночных бабочек, которые работали на нацистов в салоне Китти. Тем не менее у нас есть свидетельства двух человек, доживших до наших дней. Одной из них – Лизель Аккерман – в то время было 27 лет, и она проживала в берлинском районе Шёнеберг. На протяжении всей войны, с 1940 по 1945 год, Лизель работала в салоне Китти проституткой по вызову. Ей звонили и приказывали явиться в бордель всякий раз, когда клиент, просмотрев фотоальбом заведения, останавливал свой выбор на ней. Когда из салона не было заказов, Лизель подрабатывала в других публичных домах Берлина. В 1976 году в интервью немецкому журналу Der Spiegel Лизель заявила, что в полиции ей предложили выбор: салон Китти или работа на заводе, производившем танковые гусеницы для вермахта.

Лизель сообщила, что на Гизебрехтштрассе её вызывали по телефону. Прибыв на место, она обедала и пила Sekt (немецкую разновидность шампанского) с клиентом в «культурной», по её собственным словам, атмосфере. Затем, как она тактично выразилась, «наступало время для другого». На вопрос, помнит ли она личности своих клиентов, Лизель ответила, что одним из них был министр иностранных дел Италии и зять Муссолини граф Джан Галеаццо Чиано, которого она назвала «деликатным кавалером» и который не снимал свои чёрные носки, даже когда они оказывались в постели.

Чиано был известным охотником до женских прелестей. Мы уже упоминали, что в свою бытность молодым дипломатом в Китае он якобы завёл роман с миссис Уоллис Симпсон, будущей герцогиней Виндзорской (которая в 1936 году стала причиной отречения короля Эдуарда VIII от престола). Он продолжил свою карьеру выдающегося ловеласа, уже состоя в браке с не менее распутной старшей дочерью Муссолини Эддой. После назначения Чиано на пост министра иностранных дел в 1936 году многие считали его любимцем и самым вероятным преемником своего тестя. Немало было и тех, кто относился к молодому, красивому и умному Чиано с презрением из-за его тщеславия и высокомерия.

Занимаемое им положение и его близость к Муссолини сделали Чиано объектом интереса немецкой разведки, хотя в руководстве многие разделяли мнение Гитлера о нём как о «невоспитанном ребёнке». Одной из главных целей нацистской внешней политики в конце 1930-х годов было закрепление за Италией статуса главного союзника рейха в планируемой Гитлером европейской войне. Обе диктатуры имели общую фашистскую идеологию со всей прилагавшейся к ней жестокостью и склонностью к насилию. Однако же многие считали Чиано ненадёжным партнёром. Восхищаясь решительностью и деловитостью нацистов, он недолюбливал немецкий национальный характер. Его всё сильнее беспокоило то, что Италия в роли младшего партнёра Германии может быть втянута в конфликт, к которому она была не готова и на победу в котором рассчитывать не приходилось.

Сначала Чиано просто ворчал относительно союза с Германией в своих знаменитых личных дневниках, но впоследствии перешёл к реальной работе против союзников по «оси». Он зашёл так далеко, что в мае 1940 года предупредил Бельгию о готовившемся гитлеровском нападении. Когда в следующем месяце Муссолини объявил войну Великобритании и Франции, министр иностранных дел записал в своём дневнике: «Я опечален, очень опечален… Боже, помоги Италии!» Как и предвидел Чиано, участие Италии в конфликте стало для неё катастрофой. Её армии потерпели поражение на Балканах и в Северной Африке, что вынудило Гитлера прийти итальянцам на помощь и отвлекло вермахт от решения его основных задач на Восточном фронте.

Таким образом, есть все основания полагать, что Чиано действительно заманили в салон Китти в надежде, что он попадёт в ловушку и сделает неосторожные и дискредитирующие замечания, которые можно будет использовать против него. Нацисты прекрасно понимали, что Чиано был их тайным врагом – в не меньшей степени чем неисправимым бабником. Накануне одного из своих визитов в Берлин он отправил генеральному консулу Италии в этом городе, Джузеппе Ренцетти, телеграмму с безапелляционным требованием: «Предоставьте женщин». Женщины, включая Лизель Аккерман, были «предоставлены» точно в срок.

Мы не знаем наверняка, сыграли ли постельные разговоры Чиано с Лизель и другими женщинами, с которыми он встречался в Берлине, свою роль в его итоговой дискредитации и гибели, но, так или иначе, у нацистов росло недоверие к его всё более явной антивоенной позиции. Они принялись давить на Муссолини, и в 1943 году тот снял своего зятя с поста министра иностранных дел, понизив его в должности до посланника при Святейшем престоле в Ватикане. 24 июля того же года, после вторжения союзников на Сицилию, Чиано был одним из большинства участников Большого фашистского совета в Риме, которые фактически проголосовали за свержение дуче и возвращение к власти короля Виктора Эммануила III.

На следующий день Муссолини был арестован сразу после аудиенции у короля. Его держали под арестом на двух островах в Тирренском море, а затем отправили в отдалённый горный отель высоко в Апеннинах. По приказу Гитлера отряд немецких диверсантов на планерах провёл дерзкую спасательную операцию, в результате которой дуче был посажен марионеточным правителем нового фашистского государства на севере Италии – на территории, которая всё ещё находилась под контролем вермахта. После крушения фашистского режима в Риме Чиано совершил ошибку, отправившись вместе со своей семьёй в Германию в поисках убежища. Там к нему отнеслись как к презренному предателю и выдали обратно в руки тестя. После показательного процесса, состоявшегося в январе 1944 года в Вероне, Чиано и ещё четыре члена Большого совета, проголосовавшие против Муссолини, по настоянию Гитлера были без дальнейших проволочек расстреляны. Чтобы унизить жертв, их привязали к стульям спиной к расстрельной команде.

Другим клиентом, «отдыхавшим» в обществе Лизель Аккерман, был генерал Фридрих (Фриц) Фромм. В 1944 году этот выдающийся военачальник вермахта возглавлял Управление вооружений сухопутных войск и командовал армией резерва, штаб которой располагался в комплексе зданий на Бендлерштрассе (так называемом Бендлерблоке) в Берлине. Армия резерва предназначалась для защиты тыловых районов Германии от возможных мятежей и беспорядков. Главной потенциальной угрозой считались ввезённые в рейх в огромных количествах подневольные иностранцы, функцией которых было восполнять нехватку рабочих рук и заменять отсутствующих немецких мужчин, которые сражались на фронте.

Подчинённые Фромма, генерал Фридрих Ольбрихт и полковник граф Клаус фон Штауффенберг, будучи убеждёнными противниками нацизма, тайно внесли изменения в действовавший план под кодовым названием «Операция "Валькирия"», подготовленный на случай возможного восстания иностранных рабочих. Их план, «Валькирия II», заключался в том, чтобы силами вермахта взять под контроль Берлин, а также столицы других стран, оккупированных рейхом, в том числе Париж и Прагу. Путч должен был состояться одновременно с физическим устранением Гитлера. Согласно замыслу заговорщиков, им предстояло разоружить верные нацистам подразделения (в первую очередь СС), арестовать их руководителей и учредить правительство, способное покончить с нацистским режимом и договориться о мире с союзниками.

Фромм, несомненно, знал о заговоре, который вызревал у него под носом, но сам предусмотрительно держался в стороне. Подобно Канарису, Хелльдорфу и Небе, он вёл двойную игру. Закрывая глаза на планы заговорщиков, он рассчитывал извлечь из их действий выгоду для себя и сохранить занимаемое им положение в случае, если покушение увенчается успехом. В то же время, не принимая активного участия в заговоре, он смог бы настаивать на своей непричастности, если покушение и путч дадут осечку – как всё и произошло.

20 июля 1944 года, когда бомба Штауффенберга взорвалась, но не убила Гитлера, Фромм спешно заклеймил заговорщиков изменниками и был ими на короткое время арестован в Бендлерблоке. Освобождённый из-под ареста группой пронацистских офицеров, он провёл импровизированный военный трибунал над Штауффенбергом, Ольбрихтом и другими лидерами заговорщиков, после чего приказал немедленно расстрелять их во дворе Бендлерблока. Генерал Людвиг Бек, начальник Генерального штаба сухопутных войск, который после дела Бломберга – Фрича в 1938 году подал в отставку и которого заговорщики видели главой государства в случае смерти Гитлера, получил от своего старого сослуживца Фромма разрешение покончить с собой. Попытка оказалась неудачной, после чего его тоже застрелили.

Трусливая и неуклюжая попытка Фромма избежать ответственности за связь с заговорщиками с треском провалилась. Когда, покончив с казнями, он отправился к Геббельсу и попытался приписать себе заслугу в разгроме мятежа, министр пропаганды едко заметил: «Кажется, вы чертовски торопились с тем, чтобы упрятать неудобных свидетелей под землю». Поскольку приказы о начале операции «Валькирия II» вышли за подписью Фромма, которая была подделана заговорщиками, нацисты проявили исключительную подозрительность. Их подозрения подтверждались той спешкой, с которой Фромм приказал навсегда заткнуть рот потенциальным свидетелям. Генерала лишили звания, исключили из рядов армии, обвинили в трусости и расстреляли в марте 1945 года.

Третьим известным в рейхе посетителем салона Китти, наслаждавшимся прелестями Лизель, был Ганс фон Чаммер-унд-Остен, руководитель государственного объединения спортивных организаций при Министерстве внутренних дел нацистской Германии. Поскольку в идеологии национал-социализма организованному спорту отводилось одно из центральных мест, фон Чаммер был не просто одним из государственных служащих рейха, но по-настоящему важной фигурой. Став членом партии в её ранние годы, позднее он вступил в СА и сыграл заметную роль в подготовке Олимпийских игр 1936 года в Берлине, которые должны были стать витриной «новой Германии». Он также внёс существенный вклад в преобразование спортивных объединений рейха в центры армейской подготовки и организацию военно-спортивных игр в рамках приготовлений к предстоящему конфликту. Несмотря на свою страсть к спорту, миниатюрный и лысеющий фон Чаммер не мог похвастаться атлетическим сложением. У Лизель сохранились яркие воспоминания о его физических изъянах. «Он был такой маленький! – сказала она в интервью Der Spiegel. – И у него была покалечена рука». Фон Чаммер не пережил Третий рейх, умерев в 1943 году от пневмонии.

Свидание с Лизель или кем-нибудь из её коллег в салоне Китти обходилось клиентам в 200 рейхсмарок – более 800 евро в сегодняшних ценах. По воспоминаниям бывшей проститутки, обязательным условием соития было использование презервативов. Большинство посетителей из числа «джентльменов» вели себя респектабельно и достойно, утверждала она, за единственным исключением, когда клиент, полностью голый, если не считать собачьего ошейника и поводка, пытался поползать по борделю на четвереньках.

Одним из завсегдатаев салона и постоянным клиентом Лизель был граф Хохберг, офицер и несомненный «джентльмен» (как состоятельный представитель княжеского немецко-польского рода Хохберг фон Плесс). Для встреч с ним Лизель вызывали на Гизебрехтштрассе каждую среду в полдень. По её словам, граф был настолько очарован её прелестями, что хотел взять её в жёны. Лизель, описавшая своего поклонника как «толстого коротышку с красным лицом», отказалась. Хохберг так сильно доверял Лизель, что обсуждал с ней политические вопросы. Он выражал раскаяние в том, что, будучи сотрудником гестапо, одобрил и подписал смертный приговор одному польскому рабочему, «преступление» которого заключалось в сексуальной связи с немкой.

Ещё одна бывшая проститутка, работавшая в заведении на Гизебрехтштрассе в годы Третьего рейха, в 2004 году согласилась на анонимное интервью для немецкого телевизионного документального фильма «Салон Китти». Эта женщина служила секретаршей на заводе по производству электродвигателей, когда ближе к концу войны её приняли на работу в сферу сексуальных услуг. К тому времени Гейдрих был уже мёртв, салон сильно пострадал в ходе воздушного рейда союзников, а операция СД, судя по всему, была недавно свёрнута – хотя воспоминания о ней среди персонала были ещё свежи. Эта анонимная свидетельница, которой на момент интервью было уже за восемьдесят, вспоминала, что женщины, работавшие с ней в салоне, носили элегантные вечерние платья и были обучены манерам высшего общества и методам вытягивания секретов из своих клиентов. Она рассказывала, что перед тем, как допустить её и других девушек к работе в салоне, их расспрашивали об их отношении к Гитлеру и его режиму, и она была уверена, что власти хорошо зарабатывали на богатых клиентах. Что касается установленных жучков, то «в здании были подслушивающие устройства, я в этом на сто процентов уверена».

Шелленберг в своих мемуарах уклончив и немногословен в том, что касается содержания информации, собранной в салоне Китти с помощью скрытых микрофонов и извлечённой из неосторожных постельных разговоров c работавшими девушкам. Он пишет, что операция по прослушиванию принесла результаты: «[Cалон] давал нам великолепную информацию». Он добавляет, что в основном эта информация касалась дипломатических секретов, «которые Гейдрих с его неизменным хитроумием впоследствии использует против Риббентропа и его Министерства иностранных дел».

Шелленберг подтверждает и то, что одним из особо важных клиентов, неосмотрительно выбалтывавших секреты, был граф Чиано. Озадаченный источником этой информации, коллега Чиано, министр иностранных дел Германии фон Риббентроп (у которого была собственная разведслужба – так называемое бюро Риббентропа), предпринял тщетные попытки выяснить это, но в СД настолько успешно уклонялись от всех его запросов, что ему даже не удалось понять, кому принадлежит бордель. По иронии судьбы Риббентроп сам был в числе особо важных клиентов салона Китти, не догадываясь, что источником секретных утечек было то самое здание, куда он так часто наведывался.

Кроме того, Шелленберг раскрывает, что клиентом-завсегдатаем был и сам Гейдрих, который маскировал свои появления там «инспекционными целями». «Предварительно, – пишет Шелленберг, – он настоятельно приказывал мне позаботиться об отключении всей технической аппаратуры». Согласно мемуарам, однажды шеф Шелленберга воспользовался этим распоряжением как поводом, чтобы затеять против Шелленберга типичную «интригу». Чтобы прикрыть свою спину, Шелленберг заранее принял меры предосторожности, держа начальника Гейдриха, Гиммлера, полностью в курсе операции «Салон Китти». Гиммлер, со своей стороны, держал под пристальным вниманием своего амбициозного подчинённого.

После одного из визитов в бордель раздражённый Гейдрих вызвал Шелленберга к себе в кабинет и стал упрекать его в том, что, вопреки его «строгому распоряжению», Шелленберг не выключил подслушивающую аппаратуру. «Не знаю, откуда Гиммлер получил эту информацию, но он утверждает, что, несмотря на мой приказ, ваша прослушка работала, когда я приехал в салон Китти», – приводит Шелленберг слова Гейдриха. Однако, продолжает Шелленберг, попытка выдвинуть обвинение провалилась: «Я немедленно собрал со всего технического персонала объяснительные записки, показывающие, что я следовал его приказам, а затем представил их Гейдриху».

Не сумев поймать своего подчинённого на прямом неповиновении приказу, Гейдрих предпринял ещё более радикальную попытку насолить ему. Фоном послужила конференция руководителей СС и полиции на балтийском острове Фемарн, откуда была родом Лина Гейдрих и где у пары была летняя вилла для отдыха. После конференции сам Гейдрих вылетел обратно в Берлин на своём личном самолёте, в то время как Шелленберг, у которого был целый свободный день, остался на Фемарне в качестве гостя в доме у Лины. Она пригласила Шелленберга съездить на озеро Плёнер-Зее – очень живописное место, где они пили кофе и беседовали о музыке, живописи и литературе. Затем, по словам Шелленберга, они поехали обратно. Этой, казалось бы, безобидной прогулке на природе суждено было обернуться драматическими последствиями.

Через четыре дня зловещий Генрих Мюллер (по прозвищу Гестапо-Мюллер) сообщил Шелленбергу, что Гейдрих хочет, чтобы тот вместе с ними отправился в очередной ночной тур по злачным местам Берлина. Одеться следовало «в штатское». Шелленберг предположил, что эта вылазка будет ещё одним вечером пьянства и распутства, и «без задней мысли» принял приглашение. Затем, однако, в его голову закрались сомнения: «Как это часто бывает с людьми, жизни которых постоянно угрожает опасность, я был суеверен и имел довольно неприятное предчувствие относительно этого вечера».

Суеверные предчувствия Шелленберга вскоре оправдались. Вечер начался достаточно хорошо, Гейдрих был «на пике своего обаяния». Странным было то, что шеф СД, вопреки собственному обыкновению, не стал выслушивать последнюю развединформацию и слухи от Шелленберга, сказав, что в кои-то веки они вообще не будут касаться профессиональных вопросов. Поужинав в дорогом ресторане, троица направилась в один полутёмный бар в районе Александерплац – до войны это был самый знаменитый «квартал красных фонарей» в Берлине. «Я обратил внимание, – заметил Шелленберг с привередливостью, нетипичной для старшего сотрудника спецслужбы, – что бармен выглядит весьма мрачной личностью». Далее он продолжал:

Мюллер заказал выпивку и протянул мне мой бокал. Мы непринуждённо беседовали, в основном о личном самолёте Гейдриха, пока Мюллер внезапно не задал мне вопрос: «Ну, и как там было, на Плёнском озере? Вы хорошо провели время?» Я посмотрел на Гейдриха: его лицо сильно побледнело. Я мгновенно взял себя в руки и спросил его, хочет ли он узнать о моей прогулке с его женой.

«Ледяным голосом, почти свистом, – рассказывает Шелленберг далее, – Гейдрих произнёс: "Вы только что выпили яд. Он убьёт вас в течение ближайших шести часов. Если вы расскажете мне всю правду, я дам вам противоядие – но мне нужна только правда"». Хотя Шелленберг утверждает, что ни на секунду не поверил в нелепую угрозу Гейдриха, посчитав её одной из «скверных шуток» своего шефа, он всё равно был ужасно взволнован.

Я чувствовал растущее внутри напряжение, пока мне не показалось, что у меня вот-вот лопнет сердце. Но мне нечего было скрывать, и я как можно спокойнее рассказал ему правду о событиях того дня.

Именно Гестапо-Мюллер, словно разыгрывая на пару с Гейдрихом хорошего и плохого полицейского, наиболее пристрастно расспрашивал Шелленберга об этой истории. Он указал на то, что в своём рассказе тот не упомянул о прогулке, которую они с Линой совершили после кофе: «Почему вы это скрыли? Должно быть, вы поняли, что всё это время за вами следили». После того как Шелленберг, заикаясь, пробормотал какое-то объяснение, Гейдрих «несколько минут сидел неподвижно, погрузившись в себя». Дальше произошло следующее: «Наконец он посмотрел на меня сверкающими глазами и сказал: "Что ж, полагаю, мне придётся вам поверить, но вы дадите мне слово чести, что не попытаетесь повторить подобную выходку"».

Уязвлённый агрессивным отношением своего шефа, Шелленберг, по собственным словам, отчаянно защищал свою честь: «Слово чести, полученное таким образом, – это просто вымогательство. Во-первых, я должен попросить вас дать мне противоядие». Хотя Шелленберг утверждает, что не поверил в историю Гейдриха с отравлением, он осторожно добавляет: «Имея дело с Гейдрихом, всегда лучше подстраховаться». Затем Шелленберг воззвал к чувству чести самого Гейдриха как бывшего морского офицера.

Гейдрих пристально посмотрел на меня. Он терпеть не мог, когда взывали к его чести, но тем не менее кивнул, и мне дали – к моему удивлению – сухой мартини. Мне показалось или он действительно имел странный привкус? Определённо, он был таким, как если бы туда добавили ещё одну каплю биттера. Я дал Гейдриху слово чести, а затем, после всего того, что произошло между нами, собирался откланяться. Но он не хотел об этом и слышать, и нам пришлось продолжить ночные увеселения. Ему и на этот раз не удалось заманить меня в ловушку.

Однако не в привычках Гейдриха было отпускать намеченную жертву – и случай Шелленберга в очередной раз доказывает это. Его новый брак стал тем средством, с помощью которого его наконец удалось заманить в ловушку. Как мы уже знаем, в 1938 году Шелленберг бросил свою первую жену, которая была пролетарского происхождения. Её низкий социальный статус считался неподобающим для восходящей нацистской звезды. Вторая супруга Шелленберга, высокая блондинка Ирена Гроссе-Шёнепаук, более подходящая в социальном плане, обладала, как выяснилось, другим «изъяном». Обручение состоялось в 1940 году, и Шелленберг, занимавший высокий пост в иерархии СС, должен был предоставить для проверки родословную своей невесты, чтобы получить Ariernachweis – сертификат, подтверждающий её арийскую расовую «чистоту». Проверка показала, что у предков матери Ирены обнаружились подозрительные польские корни.

Шелленберг совершил ошибку, обратившись с возникшей проблемой к своему шефу и попросив его помочь получить от Гиммлера справку о расовой состоятельности своей невесты. К некоторому его удивлению, Гейдрих согласился. Всего через четыре дня Гиммлер дал официальное разрешение на заключение брака, и Гейдрих передал Шелленбергу положительное заключение вместе с наилучшими пожеланиями. Шелленберг заметил, что на фотографиях Ирены в документе Гиммлер пометил её губы и брови зелёным карандашом, подписав, что они «слишком большие»!

Примерно через полгода в руки Шелленбергу передали совершенно секретную папку от Гестапо-Мюллера. В ней содержался отчёт гестапо, касавшийся его жены и основанный на результатах подробного изучения её семьи в Польше. В отчёте говорилось, что сестра тёщи Шелленберга была замужем за мельником-евреем. Таким образом, выяснив, что Шелленберг – пусть даже не напрямую, через свой брак – состоит в дальнем родстве с евреями, Гейдрих заполучил рычаг контроля над своим талантливым подчинённым. «Теперь, – комментирует ситуацию Шелленберг, – он был удовлетворён и прекратил дальнейшие попытки устроить мне западню».

Разумеется, у нас нет независимых источников, чтобы удостовериться в правдивости рассказов Шелленберга о том, как с ним обращался Гейдрих. Очевидно, что его интерес состоял в том, чтобы максимально дистанцироваться от преступных и кровавых методов своего бывшего начальника. Однако все эти истории хорошо согласуются с тем, что было известно о поведении Гейдриха даже в среде самых близких к нему людей. В целом рассказы Шелленберга очень похожи на правду и дают яркое представление о том гадюшнике, который представлял собой нацистский аппарат террора, державший в рабском страхе собственных функционеров, даже самых высокопоставленных.