Лежа посередине нарисованного сердца, Хранитель не двигался. Мне бы в какое захолустье, с тоской думал он. И мостик попроще. Чтобы за сутки не больше десятка машин. А еще лучше – через канавку какую. Вонькую – чтобы ни одна душа не сунулась. Он мечтательно прикрыл веки. И повел носом, почуяв едва уловимый запах болотной тины.

Вздохнул – опять Руська, коза, воду баламутит. Запах стал более насыщенным. Неужто, встрепенулся Хранитель. И в этот же миг рядом с ним материализовался тощий высокий Болотник, уши-дудочки которого были покрыты илом. Вокруг головы – венок из вереска. Он осторожно огляделся и сиплым голосом спросил:

– Никто не вынюхивает?

Хранитель помотал головой, и Болотник снова исчез. А через несколько минут опять появился, но уже под руку с наряженной в розовый сарафан бабкой.

– Бусечка, – любовно просипел Болотник. – Только быстро!

Та закивала, тряся двойным подбородком, и бросилась обнимать Хранителя.

– Хранечка! Совсем испоханился, внуча!

– Зря ты, – тяжело вздохнул Хранитель. – Лиса землю носом роет – тебя ищет.

– Да худа ей, – беспечно отмахнулась бабка.

И, улыбаясь во весь беззубый рот, добавила, с любовью глянув на Болотника:

– Свистулечка тины и ила по дорохе накидал. Рыжая если и учует, след потеряет.

В подтверждение ее слов Болотник поводил возле них руками, и запах усилился.

– Баб, а баб, – вздохнул Хранитель. – Сдалась бы уже. Подумаешь – отправят в деревеньку. На природе поживешь, свежим воздухом вдоволь надышишься.

И мечтательно прикрыл глаза. Бабка возмущенно подняла руки и стала ими трясти:

– Хранька, кака деревня-то! Я как без культуры-то! Я без культуры зачахну! Ни музеев, ни выставок! Хородская я по натуре. Хородская! А супротив натуры не попрешь!

И она отчаянно замотала головой. Болотник подскочил с корточек и приобнял:

– Бусечка, душа моя, тревожиться никуда не годно. Не надо тревожиться – морщинки разгладятся.

Та охнула и схватилась за лицо.

– Как так не тревожиться, – запричитала она. – Как, Свистулечка, как, родненький мой? Хранька чахнет! Бока впали, щеки ввалились – шо люди подумают, если ненароком увидят?

Болотник деликатно промолчал, а она выдала:

– А я скажу шо! Шо чистый страхолюдина!

И она принялась наглаживать внука. Пальцами схватила его за веки, оттянула их и внимательно оглядела глаза, затем велела раскрыть пасть и высунуть язык. Хранитель начал отнекиваться, но под суровым взглядом бабкиного ухажера сдался. Та резво пересчитала зубы, сковырнула с правого клыка серый налет, понюхала его, внимательно рассмотрела на солнце и, обтерев руку о подол, приложилась к груди, чтобы послушать сердце.

– Беда! Не тюкает, совсем не тюкает! – всполошилась она.

– Бусечка, – просипел Болотник. – Ты на правое ушко туговата, душа моя.

– И то правда, – согласилась она, но вторым слушать не стала.

Достала из алого клатча записную книжку, фломастер и накорябала дату, а рядом сделала приписку – «Пока не помер».

– Медкарта будет – без докУментов никак, – объяснила она внуку, тряся перед ним книжицей, которую живо убрала обратно.

Хранитель прикрыл глаза, чувствуя слабость, а бабуся топнула и прикрикнула:

– Хранька, не кисни! Кислыми токо щи хороши!

Она снова нырнула в сумочку, вытащила помаду и зеркальце, подкрасила губы, почмокала ими и, вытянув в трубочку, полюбовалась отражением. После чего обратилась к Болотнику:

– Музыку! Супротив музыки ни одна хворь не сдюжит!

Кавалер, переступая с ноги на ногу, начал дудеть, а бабуся заголосила частушки:

– На свиданьице в хлеву позвала миленка! Цаловала, цаловала! Ни его – теленка! Ух!

Бабуся покружилась и продолжила:

– Милый, милый, не гляди – я в тоску впадаю! Ты к забору приходи – мигом я оттаю! Ух!

Хранитель обреченно вздохнул, а бабуся, схватив его за запястье, спросила:

– Ну как, внуча, очухался?

Он замотал головой, а бабуся задумчиво призналась:

– Тохда не знаю, шо теперича делать.