Махмуд Дарвиш. Стенание.[60]

Фундаментальная критика латинских философов в адрес Аверроэса такова: действие кого-либо не может иметь главным исходным принципом нечто внешнее себе. Индивид действует не иначе как благодаря своей «форме», принципу своего бытия. Вот чему перечит Аверроэс. У него, говорят схоласты, разум, посредством которого человек мыслит, является не сущностной формой человека, а внешним ему Разумом, якобы способствующим реализации его ментального акта благодаря некоему «спариванию» (copulatio) в воображающем теле. Предусмотреть в подобной модели, заведомо раскалывающей и выбивающей из колеи разумный принцип, шов, который возвращал бы человеку его достоинство, невозможно. Аверроэс рассуждает вопреки разуму и попусту противоречит опыту: человек у него не мыслит.

Возражения исходят, между тем, из Андалусии. Первым, кто заметил недочеты этой онтологии отдельного, но в то же время единого и вечного Духа, был сам Аверроэс, указавший по крайней мере два из них: привнесенность [adventicité] понятия, его порождения и привнесенность его индивидуации или, вернее, атрибуции.

Если разум вечен, как получается, что человеческая мысль всегда является событием, что она происходит? Как объяснить, что каждая мысль возникает и пропадает, приходит и уходит, если неизменная природа того, что ее осуществляет, не предполагает ни порождения, ни порчи? И еще одна проблема: если разум един, как вывести из него множественность, разнообразие мыслей, личное окончание ю в глаголе «мыслю»? Почему каждая мысль индивидуальна, почему она такая, а не другая и почему она чья-то – твоя или моя, если ее разумный деятель всегда один и тот же, что и у всех прочих мыслей?

На оба этих вопроса Аверроэс отвечает так: всё дело в образе, психофизическом остатке ощущения, разобранного и пересобранного мозгом. Если мысль – это не что-то застывшее, неподвижное, вневременное, если она не вынуждена скитаться, как сирота, мысль без мыслителей, то потому, что понятие возникает у человека не иначе как через связь с образом, в связи с образом и у человеческой мысли – именно как человеческой – два «субъекта» [61]: «материальный» разум, позволяющий универсальной форме существовать как таковой, служа ей опорой (он – материальный как раз потому, что, подобно материи, может принимать формы), и индивидуальный образ, который на эмпирическом уровне приводит разум в движение, запускает его, дает ему содержание и неотлучно сопутствует ему в каждом акте мысли.

Таков ответ Аверроэса. Порождение мысли объясняется тем, что ее существование с необходимостью зависит от возникающих и исчезающих индивидуальных образов. Понятия существуют не так, как Идеи согласно Платону, не вне мира; чтобы их можно было усвоить интеллектуально, они должны быть извлечены из вещей, абстрагированы из сопутствующих им акцидентальных образов. И, кроме того, поскольку человек управляет своими образами, держит их под контролем, он не просто индивидуализирует понятие, но – приобретает, присваивает его, берет ответственность за его появление на себя.

Фома Аквинский с этим не соглашается. То, что зависимость от образа сингуляризирует мысль, для него допустимо. Но идея, будто умелое владение этим образом, вторым субъектом понятия, позволяет человеку сделать своим акт внешнего ему разума, неприемлема [62]. Один из выдвигаемых Фомой аргументов откровенно провокационен: он сравнивает человека со стеной [63].

У Аверроэса, говорит Фома, человек, несущий в своем теле образы, относится к разуму так же, как цветная стена относится к видящему ее глазу. И если цвет стены есть то, что глаз воспринимает, когда воспринимает спиритуализированную форму стены, никому не придет в голову сказать, что стена, лишенная способности видеть, видит сама. Стена, простая основа, не видит, она видима. Иными словами, хотя ее наличие необходимо, она не является субъектом акта ви́дения (ни его действующим лицом, ни его получателем), она лишь его объект.

То же самое и с человеком [64]. Если единственный образ, каким обладает в себе индивид, – это образ, абстрагированный и порожденный разумом, то в мысли этому индивиду выпадает пассивная роль obiectum, подсобной принадлежности. Воображающий человек – не более чем носитель, переносчик мыслимого. Если так уж необходимо, можно усмотреть в нем связь с разумом (поскольку разум так или иначе мыслит именно то, что воображает тело), но нельзя поменять разум и тело местами (как если бы мыслило тело) или хотя бы разделить с разумом образ (само мыслящее тело). Получается, что система Аверроэса, предвосхищая ментальный автоматизм, известный современной психиатрии, разрушительна, тлетворна, унизительна куда больше, чем можно было ожидать: человек Аверроэса, констатируют латиняне, не просто не мыслит – он мыслится [65].

Cogitor ergo non sum – словно бы сокрушается свободный живой человек, обращенный в куклу. В ответ Аверроэсу Средневековье взывает к еще не родившемуся Декарту. Латинян грызет зловещая аксиома: Мыслюсь, следовательно не существую.