Donna me prega, – per ch’eo voglio dire

D’un accidente, – che sovente – è fero

Ed è sì altero, – ch’è chiamato ‘amore’:

Sì chi lo nega – possa ’l ver sentire![48]

А как же любовь? Аверроэс навредил и ей? На этот вопрос может ответить поэзия, если прочесть сквозь призму аверроизма стихи одного из главных представителей флорентийского дольче стиль нуово, «первейшего друга» Данте – Гвидо Кавальканти [50].

В его самом знаменитом стихотворении – «По просьбе донны…» – выражено негативное ви́дение любви, мрачность которого местами кажется следствием антропологии, вдохновленной Аверроэсом.

Текст начинается с обращения дамы к поэту с вопросом, что такое любовь. Чтобы описать возникновение любви, ее развитие и одновременно пределы, Кавальканти со второй же строфы пускается в настоящий трактат [51]:

[52]*

Будем буквалистами – или притворимся таковыми. Любовь зарождается в той части души, где находится память, то есть, в представлении всех людей Средневековья, в чувствующей душе, наделенной, если быть точным, «внутренним» чувством и, получая данные из внешнего мира, управляющей их аффектами на церебральном уровне. Именно там, где душа воображает, размышляет и вспоминает, любовь, дело ума, обретает свое stato, состояние.

Этот термин является эхом греческого слова hexis (по-латыни – habitus [53]*), с которым Аристотель связывал свет. Свет – это определенное расположение, состояние прозрачного; свет – актуализация прозрачного, которая делает возможной его вторичную реализацию, проявление в нем и через него цве́та [54].

Кавальканти ссылается на эту концепцию, меняя ее полюса. Если прозрачность оформляется, то есть актуализируется, приводится в действие подобно свету (который исходит от солнца), то любовь или, вернее, ее состояние образуется из тьмы, идущей от Марса, символа гнева и войны. Состояние прозрачного, условие появления цвета – это свет; состояние любви – это тьма, не просто отсутствие света, а его лишенность, условие, скажем так, замутненности, сокрытости, неявленности ее объекта [55].

Этот пессимизм усиливается в следующей строфе:

Любовь for di salute giudicar mantene: она удерживает суждение вне спасения. Рассуждение влюбленного, повинующееся не разуму, а интенции, то есть, в данном случае, индивидуальной форме, возбуждаемой любовью в его душе, порочно, губительно и, в довершение всего, смертоносно. Поскольку любящий, любя, отклоняется, выходит из себя, он оказывается за пределами того, что сулит ему спасение, за пределами совершенного блага, так что за силой любви «смерть часто вслед идет». К тому же любящий и не живет, не властвует своей жизнью. У него нет над собой никакого контроля, и, хуже того, он гаснет в смертоносном влечении к возлюбленной, ради которой готов потерять себя.

В этих стихах есть два аверроистских элемента.

Первый – во второй строфе, где Кавальканти говорит о «возможном разуме». Как мы видели, это чисто технический термин. Он обозначает обсуждаемый Аристотелем в трактате «О душе» (III.4) разум, способный стать любым мыслимым: это разум как субстрат мыслей, о котором спорили все средневековые философы, чаще всего упрекая Аверроэса в том, что он представляет этот разум как некую универсальную трансцендентную субстанцию, а не как индивидуальную форму любого тела. Именно этот разум, человеческую способность мыслить, имеет в виду Кавальканти, когда пишет о рождении любви и прослеживает путь, который проходит в нас то, что мы получаем от возлюбленной.

Всё начинается с лицезрения женщины. Ее форма отпечатывается в нас, становится – говоря языком схоластики – species, видом или, иначе, интенцией (это intentio – перевод арабского мана), и эта интенция, эта форма, принятая в тело, поселяется вначале в чувствующей душе. Тут и зарождается любовь: она есть следствие, вызванное в чувствующей душе чувственной интенцией, полученной от некоей красоты, воспринятой вовне.

Но это не всё, здесь начинается двойной процесс. Любовь зарождается и разрастается сверх всякой меры, мысленно пережевывает себя, а почувствованная изначально форма тем временем продолжает свой ментальный путь и, так сказать, возгоняет саму себя ступень за ступенью к вершине. Отточенный доразумными церебральными силами, образ Дамы добирается до верхнего уровня разума и, абстрагированный, укладывается в возможный разум, субстрат познания.

Это значит, что произошла дизъюнкция. Если почувствованная форма концептуализируется в процессе последовательных абстрагирований и достигает разума, то вышедшая из этой формы любовь остается заблокированной на нижней ступени, замкнутой в кардиоцеребральной, сугубо единичной сфере чувственности. Против «возможного разума» любовь действительно non ha possanza – бессильна.

Разрыв между ними очевиден. Инородный единичной любви, разум не получает от нее ровным счетом ничего. В нем проявляется лишь пришедший свыше свет вечного действия. Это важное уточнение, ведь одной из характеристик возможного разума Аверроэса является его вечность. Всегда были и всегда будут люди, чтобы мыслить, так что разум парит над ними как вечное вместилище столь же вечного познания. От тела он получает лишь некие понятийно извлекаемые ядра, никогда не сочленяясь с его аффектами как таковыми.

Второй аверроистский элемент возникает в третьей строфе стихотворения Кавальканти. Он заключается в идее, что любовь, не будучи сама по себе силой (virtus), происходит из некоей силы – из силы чувствительной, и в ней следует видеть совершенство (perfezione), точнее – если домыслить текст – совершенство тела.

Этот тезис следует из идеи отдельности разума. Поскольку разум существует отдельно как некая внешняя субстанция, он не может конституировать тело в его бытии, так что, хотя мыслит только сам человек, его тело требует для себя некоторой состоятельности до разума, некоторой автономии в качестве соображающего тела, которое разделяет в индивиде сферы чувственности и разумности. Человек мыслит, спору нет. Но он может мыслить не иначе как точечно сцепляясь с внешним бытием, каковое и есть разум, что, в свою очередь, возможно лишь постольку, поскольку только через отношение познания нечто в нем – образ— открывается для подобного сцепления.

Однако это сцепление, или эта мыслящая сеть, не есть то – соображающее тело, – что, со своей стороны, чувствует, любит, страдает. Вот в чем проблемное место: у аффекта нет другого выхода, кроме как ликвидировать того, кому он принадлежит.

В другом сонете («Мой дух такой исполнила бы воли…») Кавальканти пишет:

[56]*

Этот живой труп, обездвиженное тело, кукла сродни жутковатой гофмановской Олимпии и есть человек Аверроэса, оцепенелый и машинальный полузверь. Да, он любит, но за неимением разума его любовная «жизнь» оказывается парадоксальным образом непреодолимой, безвыходной смертельной угрозой, враждебной силой, неспособной быть источником никакого ben fare [57]*, как у Данте [58]. Любовь как соображение тела умирает или, вернее, убивает себя ограниченной эротикой, тогда как разум в другом месте живет мыслью.

Кавальканти – поэт – обнажает, таким образом, другую сторону латинской трактовки аверроизма, ярко высвечивая субстанциальную ноэтическую отдельность. На сей раз проблема уже не в том, что человек не мыслит, а в том, что разум находится не там, где чувствует чувствующий индивид, не там, где любит тело, не с ним. Проблема, можно сказать, в том, что разум не чувствует.

Мне возразят, что так происходит во всех системах. И это справедливо. Но здесь нет сожаления о том, что разум, virtus универсального, не принимает индивидуально индивидуальные формы мира, что и зовется чувствованием. То, что разум не чувствует, значит, скорее, что чувственность и разумность происходят не из одного источника, как две способности одной и той же энергии, – что любовь и мысль, какими бы ни были модусы их осуществления, не являются предикатами какого-то одного первичного субъекта.

Вновь обратимся к Фоме Аквинскому. Будучи, наперекор Аверроэсу, сторонником единства субстанциальной формы, Фома отстаивал идею, что у человека есть только одна душа, разумеющая (intellective), прерогатива которой – осуществлять, пусть по-разному, все творения живущего человека, от мышления до сексуальности. У Фомы единство человеческого существа, основанное на единстве субстанциальной формы, принципа бытия и деятельности, предполагает, что все действующие способности происходят и питаются из одной жизненной энергии, одновременно вегетативной, чувствительной и разумной по своей сущности. Ubi est potentia, ibi est essentia animae, читаем мы у него: где способность, там и сущность души. В нашем случае – где в человеке активизируется способность чувствовать (и всё, что из нее вытекает), там действует и разумная сущность человеческой души.

Вот чего нет в аверроизме: связи, общего корня, в силу которого мы чувствуем и любим по-людски, разумно, так же как и мыслим по-людски, то есть – нашим телом, а не как ангелы. Нет в аверроизме и централизующего полюса аффектов и концептов. Тот, кто или то, что мыслит, может не совпадать с тем, кто чувствует. Иначе говоря, без разума любовь – это уже не акт всей души, а несчастное состояние души частичной, увечной.

Что же тогда от любви остается?

Ущербный, развенчанный, запуганный предмет, говорящий устами удрученного поэта:

[59]