How can I do
The things I wanna do
When 90 % of me
Is you?[136]
Фрейд ссылается еще на одно произведение Гофмана – роман «Эликсиры дьявола» – и, не отвлекаясь на пересказ, отмечает «целый клубок мотивов, которым можно было бы приписать жуткое впечатление, создаваемое этой историей» [137]. Особенно интересен среди них тот же «мотив двойника», но на сей раз «во всех его градациях и формах». Это приводит к появлению персонажей, «которых из-за их одинаковой внешности поневоле считают идентичными», и в итоге через всё запутанное содержание текста Гофмана проходит, по Фрейду, феномен «идентификации с другим человеком, из-за чего человек теряется в своем „я“ или подменяет чужим „я“ свое собственное» [138].
Страх, вызываемый этими превращениями, своего рода пермутацией «я», может проистекать, как вновь предполагает Фрейд, из детских переживаний. «Речь здесь идет о возврате к отдельным фазам в истории развития чувства „я“, о регрессии к тем временам, когда „я“ еще четко не отделилось от внешнего мира и от других людей» [139]. Началом, начальным является не замкнутое ego, не изолированные в четких границах сознание и тело, а нечто едва ли не противоположное. «Старая родина (Heimat) человеческого дитяти» [140], – пишет Фрейд, – половые органы матери, ее лоно, где всё сливается воедино и всё сообщается; начало – это оно, «темное оно» [141], древнейшая из психических провинций, откуда и возникает «я» при контакте с внешней реальностью; начало – это «недифференцированный пузырек, содержащий некую возбудимую субстанцию» [142], парадигма организма, живущего в своей первичной форме, в положении «почти совершенно беспомощного» [143], предшествующем разделению на объективное и субъективное, внешнее и внутреннее.
Многие остроумные люди думали и думают еще и ныне, что существует только один дух – всеобщий, оживотворяющий весь универсум и все его части – каждую сообразно ее строению и тем органам, которые он находит, – подобно тому как одно и то же дуновение ветра заставляет различно звучать трубы органа. <…> Многим казалось, что Аристотель придерживался подобного мнения, которое возобновил Аверроэс, знаменитый арабский философ. [144]
Единственность разума тоже страшит. Именно ее история выбрала главным тезисом аверроизма. Аверроэс и аверроизм – это прежде всего «монопсихизм», учение о единой разумной душе, рисующее картину многоглавого человечества, разбросанного по множеству мест, но охватываемого одним Духом. Если понимать это учение буквально, то оно, по замечанию Ренана, обеспечило бы аверроизму место «в анналах человеческого безумия» [145].
Парижский епископ Этьен Тампье осудил его вместе с двенадцатью другими «заблуждениями» 10 декабря 1270 года, пригрозив тем, кто их «поддерживает» или «сознательно распространяет», отлучением от церкви. Перечень заблуждений, главная мишень которого бросается в глаза, открывался так: «Разум всех людей один и тот же в числе (unus et idem numero)» [146]. Идея выглядит настолько абсурдной и откровенно ложной, что кажется невероятным, чтобы кто-то мог ей поддаться. Разве из одного разума могут возникнуть разные мысли, которыми различаются между собой отдельные существа? Что такое единый разум, если не одна мысль на весь мир, одна для всех одновременно и помимо нашей воли? Что это, если не отрицание человека?
Не будем говорить об истинной позиции Аверроэса, который на самом деле вовсе не уподоблял общий разум некоему деятелю свыше, отбирающему у человека знание и волю, в чем уличала его христианская Европа. Тем более что он сам в тексте, известном европейцам, отметил кажущиеся тупики своего учения о едином разуме. От него-то мы и оттолкнемся.
Первая трудность: смешение существ. В «Большом комментарии» к трактату Аристотеля «О душе» Аверроэс отстаивает идею, что «материальный» разум, первое совершенство человека, то есть способность мыслить, конститутивная для всякого разумного индивида, не может быть размножен по той простой причине, что, вопреки своему имени, он нематериален, тогда как материя есть принцип индивидуации. Глаза, руки, сердце и прочие органы отличаются у каждого человека, и вместе с ними различаются связанные с ними способности, объектами которых являются единичные формы. Но разум как отдельная способность, воспринимающая универсальные понятия, по необходимости освобожден от этой партикуляризации: он может быть только одним, иначе оказалась бы невозможна истинная мысль, единая для всех.
Но кто же согласится с этим сразу? Ведь если бы у меня не было моего собственного первого совершенства, а у тебя – твоего собственного, то, пишет Аверроэс, —
…ты был бы, будучи мной (tu esses per esse mei),
а я – будучи тобой (et ego per esse tui). [147]
Латиняне на этом и останавливаются, полагая, что подобная система сразу выдает свою никчемность. Для них аверроизм – не просто мортализм (душа «умирает» вместе с телом), удвоенный мистикой, не просто какая-то эсхатология безличности, в которой совершенный индивид, посвященный, освобождается от своей оболочки и обретает безграничность в финальном слиянии с надчеловеческим Разумом; нет, аверроизм предполагает нечто худшее – неуместность исходного онтологического различения. Аверроэс оказывается уже не отцом философии внешнего (внеположности отдельного разума) или внешне-внутреннего (теории вне-здешнего, Horla[148]*, вторжения внешнего разума – noûs thurathen[149]*, входящего «через дверь», – на базе истерической, маточной концепции сообразительной формы), а проповедником некоей антропологии пузырька, смешения, прото-я, неизбывно предшествующей любому структурирующему разделению на внутреннее и внешнее.
Я есмь, будучи тобой, ты есть, будучи мной: в самом начале, в самом сердце себя мы уже смешаны. Никакого действительного существования по отдельности никогда не бывает – только сопричастность, только слитное погружение в безразличность сущности. Аверроизм, восходящий к Единому, из него и исходит: это философия не-я, Одного-и-Того-же без окон и выходов наружу, которое обволакивает и топит всякую личность в потоке, в «океане» (Лейбниц) [150], в первобытном, словно всепожирающем (Генри Мор) неразличении [151].
Среди примеров Unheimliche, приводимых Фрейдом, есть такой, приобретающий роль образцового: страх быть погребенным заживо, неподвижный сон, граничащий с окоченением смерти. Действительно, пишет Фрейд, «для некоторых людей предел жуткого – представление о том, как их, спящих летаргическим сном, хоронят» [152]. Откуда здесь берется Unheimlichkeit? Психоанализ дает ответ: «Эта ужасная фантазия представляет собой всего лишь преобразование другой фантазии, которая поначалу не была ничем страшным, а поддерживалась известным чувственным желанием, а именно фантазией о жизни в утробе матери» [153].
Поразительная идея, если рассмотреть ее с оглядкой на Аверроэса. В трактате «О разоблачении методов доказательства религиозных догматов» («Al-Kašf ̔an manāhiğ al-adilla fī ̔aqā’id al-milla») он задается вопросом о будущей жизни и сохранении (baqā’) души, на который наводит его одно место в Коране: «Аллах забирает души в момент смерти, а ту, которая пока не умирает, – во время сна» (Коран 39:42). Убедительность этого стиха, пишет Аверроэс, «зиждется на том, что он отождествляет остановку деятельности души во время сна и в момент смерти» [154]. То есть смерть, как и сон, оказывается состоянием бездействия (ta ̔aṭṭul) за отсутствием инструмента (внешние чувства неактивны), а не порчей субстанции. Именно так и нужно понимать единый разум (а не индивидуальную душу). После смерти тела индивида этот разум сохраняется, по-прежнему присутствует во всех остальных соображающих телах, только уже в отрыве от своей конкретной инструментальной принадлежности данному телу и от тех образов, которые оно несло в себе. Индивид разлагается под землей, а «умирающий» разум спит в Боге.
…мы должны сделать вывод: имела место передача мысли. [155]
Зигмунд Фрейд. Психоанализ и телепатия
Фрейд обнаруживает у Гофмана еще один усилитель тревожного мотива двойника: феномен телепатии. Персонажи смешиваются не только в силу физического сходства друг с другом; отношение тождества укрепляется «благодаря перенесению душевных процессов с одного из этих людей на другого – то, что мы назвали бы телепатией, – в результате чего один человек имеет те же знания, чувства и переживания, что и другой» [156].
В «Сновидении и оккультизме», 30-й лекции «Введения в психоанализ», телепатия определяется так:
…телепатией мы называем предположительный факт, что событие, происходящее в определенное время, примерно в то же время осознается лицом, отдаленным в пространстве, при этом известные нам способы сообщения нельзя принимать в расчет. [157]
И ниже Фрейд связывает телепатию с «передачей мысли»:
…феномен индукции, или передачи мыслей (Gedankenübertragung), весьма близкий к телепатии, <…> может быть объединен с ней без особой натяжки. Он означает, что душевные процессы одного человека, его представления, состояния возбуждения, волевые импульсы могут быть перенесены через свободное пространство на другого человека без использования известных путей сообщения посредством слов и знаков. [158]
По собственному признанию, Фрейд всегда сохранял в отношении этих вопросов «сдержанную, амбивалентную» [159] позицию. Тут сыграло свою роль признание научности психоанализа: риск связи с бредовым оккультизмом был слишком велик, чтобы придавать последнему серьезное значение. Тем не менее отметим два важных момента. Во-первых, Фрейд описывает несколько волнующих случаев и в конце концов заключает, что телепатические отношения заслуживают внимания: «…я намерен предложить вам более дружелюбно относиться к объективной возможности передачи мыслей, а тем самым и телепатии» [160]. Во-вторых, подобные феномены – когда два человека думают об одном и том же одновременно – входят в категорию Unheimliche, хотя бы потому что они реактивируют смешение, осмос, взаимопроникновение, свойственные тому смутному периоду, когда «„я“ еще четко не отделилось от внешнего мира и от других людей» [161]. Здесь вновь напоминает о себе аверроизм.
Вторая трудность, отмечаемая Аверроэсом в своей собственной системе, заключается в смешении мыслей. Один на всех разум – значит, как кажется, одна на всех мысль: одна по содержанию, действию и времени. То есть один психический блок, без вариантов.
Но история вскрыла еще кое-что. В XIII–XVIII веках аверроизм обвиняли в логической ошибке, причем грубейшей. Ведь если материальный разум служит субстратом мыслей и при этом он – один, а люди не просто отличаются друг от друга, но могут быть противоположными друг другу до взаимного отрицания, то из этого следует, что разум в своем функционировании нарушает принцип непротиворечия, допуская одновременно и в рамках одного отношения несовместимые действия и состояния. Один и тот же разум оказывается одновременно мудрым и безумным, веселым и грустным, преступным и невинным. Возможно ли что-то более смехотворное и вредное для морали и веры? Латиняне постоянно задаются этим вопросом, смеясь и тревожась [162]. Даже Спиноза, пишет Бейль, «не так туп, чтобы думать, будто нет никакой разницы между ним и тем евреем, который нанес ему удар ножом» [163]. Разум аверроизма – это какое-то омерзительное скопище всего подряд, где всё со всем немыслимо и отвратительно соприкасается, где всё серо и в пределе неотличимо, где жертва и есть преступник, лучший и есть худший, где А = не-А [164].
В этом смысле единый Разум разделяет одну известную особенность фрейдовского бессознательного. Он тоже не ведает слова «нет». Он подобен сновидению, в котором понятия вбирают в себя противоположные смыслы, а «противоположности собираются в единое целое или изображаются в чем-то одном» [165]. Он сродни Оно, первичному резервуару психической энергии, где не действуют законы логической мысли и «противоположные побуждения существуют друг подле друга, не отменяя и не ослабляя друг друга» [166]. Монопсихизм кажется европейцам кошмаром, вносящим двусмысленность в их логику. Материальный разум, чистая дощечка для письма, о которой говорил Аристотель («О душе». III. 4), становится экраном, отображающим страх перед сосуществующими влечениями, сценой какого-то жестокого карнавала, бессвязным субъектом несовместимых и тем не менее действующих бок о бок импульсов.
«Двойная истина» – еще одно, наряду с единым разумом, позорное пятно на имени Аверроэса. Согласно учению о ней, каким его сконструировали, чтобы понять по-своему, антиаверроисты, то или иное положение якобы может быть «истинным» в философии, при том что противоположное положение тоже «истинно» с точки зрения откровения и христианской веры. В аверроистах видели сторонников порочной и лукавой идеи, будто можно доказывать А и верить в не-А. Конечно, никто и никогда не утверждал подобного прямо, без нюансировки, без извращенного эпистемологического релятивизма. Но само выдуманное обвинение Аверроэса в том, что он допускал одновременную истинность двух противоположных тезисов, теперь обнаруживает за собой нечто инфраноэтическое: страх регрессивной позиции, погружающей нас в дикую смесь разнонаправленных влечений.
Но для этого требовалось различие мыслей, саму возможность которого как нельзя резче отвергал Аверроэс. Действительно:
…если первое совершенство <каковое есть разум> – одно для всех людей и неумножаемо численно, то, когда я схватываю нечто умопостигаемое, ты схватываешь в точности то же, и, когда я забываю нечто умопостигаемое, ты тоже о нем забываешь. [167]
Эта сумасбродная гипотеза формулировалась не раз. Если материальный разум един, если он не исчисляется количеством индивидов, то и его отношение к каждому мыслящему индивиду будет априори одинаковым, «откуда с необходимостью следует, что если один из этих индивидов схватывает нечто умопостигаемое, то это нечто схватывается всеми индивидами» [168]. И, соответственно, если связь с разумом, конститутивная для человеческой мысли, не является изначально различной, своей для каждого, как это имеет место для низших способностей, то «когда ты схватываешь нечто умопостигаемое, я тоже по необходимости его схватываю» [169], что лишено смысла.
И вновь латинские критики останавливаются на этом, не идя дальше. Аверроизм для них – всего лишь учение о едином мыслителе, то есть о не-мысли. Для него есть только один деятель, только один субъект – отдельный Разум, чьи состояния одинаково сообщаются со всеми человеческими телами, в которых он по природе своей – ибо у него нет места – одинаково присутствует. Каждый ментальный акт оказывается тогда имплицитно общим, ничто не может быть помыслено без участия всего мира. Я что-то мыслю, значит ты тоже это мыслишь, и так до бесконечности, будто огонь, едва загоревшись, сразу сжигает всю землю.
Если вспомнить теперь другое фрейдовское определение телепатического процесса, который «состоит как раз в том, что душевный акт одного лица возбуждает такой же душевный акт другого лица» [170], то монопсихизм оказывается его пиком, достигая полной, планетарной телепатической сопряженности. Немецкое слово Gedankenübertragung, которое употребляет Фрейд, буквально означает «передача мысли». Термин «передача» (intiqāl, translatio) важен для Аверроэса, когда он настаивает на том, что от образа к понятию переходит, возвышаясь, одно когнитивное содержание. Но антиаверроисты оспаривают другую передачу – межсубъектную передачу ментальных процессов каждого человека, невыносимую для них версию идеи «один за всех», запускающую неконтролируемую цепную реакцию мысли и забвения. Я побуждаю мыслить – и я побуждаю забывать. Тогда индивид не может уединиться даже в своей памяти.
Вспомним, пишет Фрейд, «о часто встречающихся страхах детей, что родителям известны все их мысли, хотя они их им не сообщали, – полная аналогия, а может, и источник веры взрослых во всеведение Бога» [171]. Нетрудно соотнести с этим долю жуткого в монопсихизме, который отнимает у душ их свойства, историю и самостоятельность. Взаимосвязанность в рамках всеобщей телепатии означает прозрачность каждого для каждого. Всё известно, всё на виду. Тут, как и во многих теологиях, дает о себе знать смятение детской психики перед проницательностью родителей, которое в данном случае – под взором сверх-ока – вызывается бредом надзора и потенциально психотическим страхом кражи мыслей. Но Фрейд дает еще одно указание:
Ведь, как известно, нет сведений о том, как осуществляется единство действий в больших колониях насекомых. Может быть, оно происходит путем такой прямой психической передачи. Это ведет к предположению, что таков был изначальный, архаический способ сообщения между отдельными существами, который в процессе филогенетического развития оттесняется другим, лучшим способом – посредством знаков, воспринимаемых органами чувств.Но более старый метод может сохраниться, оставаясь на заднем плане и при определенных условиях, например, в страстно возбужденных массах, замещая новый. Всё это еще неопределенно и полно неразрешенных загадок, но пугаться здесь нечего. [172]
Телепатия, передача мыслей, оказывается, таким образом, фундаментальным способом коммуникации между индивидами: это начальный, архаичный способ коммуникации, превзойденный языком физических знаков, но не исчезнувший полностью, всегда готовый заработать снова и всё еще активный, в частности когда дело касается воодушевления масс.
Его-то и реактивирует, даже разжигает монопсихизм. Возрождая систему всеобщей телепатии, он, как ничто другое, будит в нас первобытную форму коммуникации – первобытную, но актуальную для любой воодушевленной массы, в которой подавляется сознательная личность и исчезает автономия индивида. Вот что здесь важно для нас.
Монопсихизм, отброшенный в качестве учения о всеобщем распространении мысли, остается парадигмой способа коммуникации между людьми, составляющими массу. Он вдыхает жизнь в логос [173]* любой человеческой группировки, он сплачивает толпы, так что за единым разумом обнаруживается мысль «коллективной души», чьим истинным субъектом является не человек, а множество людей, «психологическая масса» [174].
Этого достаточно, чтобы вызвать ощущение Unheimlichkeit. Когда Фрейд в «Психологии масс и анализе Я» негативно определяет обычные массы, он подчеркивает, помимо отказа от индивидуального своеобразия, такие их особенности – ослабление разумного контроля, раскрепощение аффективности, – которые «да<ю>т несомненную картину регрессии душевной деятельности на более раннюю ступень, которая не вызывает у нас удивления, когда мы обнаруживаем ее y дикарей и детей» [175]. А еще ранее, комментируя Лебона [176]*, отмечает, что в толпе «на передний план выступает расовое бессознательное, гетерогенное утопает в гомогенном, <…> лишается силы психическая надстройка, столь по-разному развитая y отдельных людей, и обнажается (становится действенным) однородный у всех бессознательный фундамент» [177].
Воодушевленная масса – это скопище индивидов, возвращенных на общее дно своего бессознательного (substratum, «созданный, в частности, влияниями наследственности» [178]), освобожденных от вытеснений и преданных отныне свободному удовлетворению влечений [179]. Но главное – в другом, в истинном (гипо)тезисе Фрейда.
Этот (гипо)тезис состоит в том, что сплоченность толпы или массы, имеющей вождя, коренится в ее либидозной структуре. Толпа, где каждый равен другому, унифицируется, ограничивает нарциссизм индивида ввиду общей аффективной идентификации с «вождем», который воплощает в себе идеал всех. Фрейд предлагает формулу конститутивного принципа: «Такая первичная масса представляет собой множество индивидов, поставивших один и тот же объект на место своего Я-идеала и вследствие этого идентифицировавшихся друг с другом в своем Я» [180].
Но что за след несет на себе это множество, его структура? След орды орд, говорит Фрейд, где «праотец – это идеал массы, подчиняющий себе Я вместо Я-идеала» [181]. И еще:
…масса представляется нам <…> возрожденной первобытной ордой. Подобно тому как в каждом индивиде виртуально содержится первобытный человек, так и из любых людских толп можно снова создать первобытную орду; насколько массовое образование обычно властвует над людьми, мы в нем распознаем дальнейшее существование первобытной орды. [182]
Как утверждают антиаверроисты, люди в монопсихизме смешиваются, обезличиваются, отождествляются друг с другом под безграничным контролем некоего трансцендентного Разума, который им предлагается приобрести и усвоить. Все, не располагая свободой, думают одновременно об одном и том же. Всех подхватывает и раскачивает одна гипнотическая волна. Это язык начал, сказал бы Фрейд. Это пьянящая магнетическая коммуникация множеств. Это логика первобытного общества.