There was a third man…[120]
Есть одна известная история. Однажды Фрейд ехал в поезде, сидя в купе спального вагона. Внезапно дверь отворилась, и в проеме показался человек в возрасте, чье появление Фрейду не понравилось, вызвав ощущение угрозы. Фрейд вскочил, но тут же спохватился, опешив: незнакомцем был он сам. Что он увидел? Свое собственное отражение в висевшем на двери зеркале [121].
Пугающий зеркальный образ, связанный с мотивом двойника, знаком и антиаверроизму. Мы встречаем его у Фомы Аквинского, когда тот рассматривает аверроистские возможности объяснить индивидуальную мысль, несмотря на отдельность разума [122]. Одна из этих возможностей интригует: она представляет разум как зеркало, отражающее образы человека. Хотя разум и отделен, он всё равно оказывается связан с образами индивида (а значит, и с ним самим), как зеркало связано с тем, что оно отражает. То, что я воображаю, мой образ, разум возвращает мне усиленным (в результате универсализации), и в рамках этого отношения именно мне выпадает совершить акт понятия: я-де мыслю, рефлексирую, будучи отражен.
Откуда Фома вывел подобный тезис? Было бы симптоматично, если бы он просто его выдумал. Но реальность еще более примечательна. Фома взял зеркало из рук Аверроэса и вернул его назад кривым.
У Аверроэса мотив зеркала – редкость. Но он возникает в одном важном пассаже «Большого комментария» к «Физике» Аристотеля. В конце своего трактата (VII.3) Аристотель утверждает, что появление мысли в разуме, ее первый проблеск не имеет характера изменения или зарождения: понятие возникает не так, как, например, нагрев в воде, которую кипятят, или окрашивание на постепенно темнеющей белой поверхности. Мысль, познание, habitus [123]* знания, конечно, появляется, но не в движении, не как движение. Почему? Потому что, как пишет Аристотель:
…обладание знанием по необходимости принадлежит относительным вещам. Это несомненно. В самом деле, знание возникает не тогда, когда вещи движимы какой-либо силой, а тогда, когда нечто существует.[124], [125]*
Знание, мысль, возникает в разуме как отношение или, что, возможно, точнее, согласно некоторому отношению. Речь здесь не просто о том, чтобы вспомнить, что всякое знание – это знание чего-то, а о том, чтобы понять, что существует способ sui generis [126]* создания относительного, которое возникает в тот самый момент, когда только нечто другое, соотносительное ему, оказывается в наличии. В присутствии своего объекта, как только он появляется – пусть даже некоторое время спустя, то есть здесь уже имеет место движение, – сразу, одним махом возникает мысль.
Так как же, когда мы познаем универсальное? Как только оно предъявляет себя. Мы познаем его, как только в определенных условиях предъявляют себя особенности, которые его в некотором роде окутывают. Познание универсального происходит внезапно по отношению к универсальному, которое потенциально, в возможности существует в образах, предлагаемых нам душой. Это познание происходит согласно отношению, то есть тогда, когда устанавливается некоторое отношение между разумом, способным воспринять упопостигаемую форму, и чувствуемыми и затем воображаемыми особенностями, которые, как только они в наличии, дают разуму созерцать эту форму.
Аверроэс комментирует: мысль – это схватывание, compre-hensio [127]*, которое происходит в нас; но она не рождается «в себе». Она порождается не иначе как «по отношению к нам», то есть постольку, поскольку в нашей душе, в другой части нашей души, произошло нечто, подготовившее ее возникновение.
Здесь-то Аверроэс и привлекает к делу зеркало. Наша душа, пишет он, получает мысль, как только она к ней подготовлена, «как металл подготавливается полировкой принять свет, другие цвета и формы» [128]. Тот же мотив повторяется ниже: мысль порождается в мыслящем «согласно некоторому отношению, так же как свет порождается в зеркале из полированного металла» [129].
Это сильная аналогия. Она представляет появление в нас универсальной формы как эквивалент восприятия в зеркале света и различных форм того, что в нем отражается. Мы «понимаем», мы знаем, мы мыслим, как отражает зеркало. Поэтому, хотя для того чтобы получить понятие, требуется подготовительная фаза – своего рода создание условий, психический эквивалент полировки, – появление умопостигаемой формы отнюдь не является непосредственной целью этого процесса. Подобно тому как отполированное зеркало получает образ, как только предъявляет себя какой-либо объект (прежде всего – свет, если он есть), мы становимся субъектами мысли, как только предъявляет себя форма, в которой усматривается универсальное. Такое восприятие не порождается in se [130]*, оно начинает быть, как только приближается его объект, возникает в момент встречи с ним.
У Аверроэса, говорит Фома Аквинский, человек не мыслит и вообще уже не существует в себе, так как разум пребывает на расстоянии от него и невозможно найти общего знаменателя, чтобы воссоединить понятие и тело. Да, индивид воображает то, что мыслится, но то, с помощью чего он воображает, не есть то, с помощью чего происходит разумение, и не может таковым быть, поскольку универсальная форма существует не иначе как потому, что она отделена от образа. Их, следовательно, не соединяет, не связывает нечто единое. «Если только не допустить, что возможный разум соединен с образами, как зеркало соединено с человеком, чья форма в нем отражается» [131].
Действительно, разве нельзя предусмотреть соединение через отражение? И допустить в таком случае, что мыслящий разум есть разумное зеркало воображающего тела, что это одухотворенное тело несет в себе оригинал, который воспроизводит разум, и что таким образом, secundum diversa [132]*, через эти разные вещи (с одной стороны – образ, с другой – его понятийное отражение) они соединяются друг с другом?
Пусть так, говорит Фома Аквинский, —
…но очевидно, что такого соединения недостаточно для действительного соединения. Ведь ясно, что действие зеркала, заключающееся в воспроизведении, не может быть приписано человеку под предлогом, <что между ними есть такое соединение>: точно так же действие возможного разума не может быть приписано под предлогом наличия такой связи данному человеку по имени Сократ, под предлогом существования такого сцепления, так что мы и не можем поистине сказать, что этот человек мыслит. [133]
Что же тогда получает от всего этого человек? Как эта игра отражений может объяснить, что он мыслит? Никак. То, что отдельный разум является для меня тем же, чем является зеркало для отражаемого им объекта, не гарантирует моей разумности, поскольку действие зеркала, его отражение, рефлексия, не является заслугой того, что оно показывает. Возможно, в разуме появляюсь именно я, но само действие, которое, усиливая мои черты, заставляет меня там появиться, – это не мое действие. Я – отражаемое, а не отражающее. Разве можно сказать, что Нарцисс, любуясь своим отражением в воде, присваивает себе действие воды? То же самое и у Аверроэса: я как объект отражаюсь, но я как субъект не отражаю себя; агентом моего преображения, субъектом мысли является не кто иной, как внешний по отношению ко мне разум.
Через парадигму зеркала можно представить себе всё или почти всё что угодно. Литература полна зеркал. И всё же критическое использование темы зеркала Фомой Аквинским симптоматично, так как он подхватывает эту тему у Аверроэса и выворачивает ее наизнанку.
У Аверроэса аналогия с зеркалом призвана показать моментальность, с какой мысль без искажений появляется в разуме, понимаемом как часть человека. У Фомы, для которого аверроизм – это дуализм, зеркало становится символом экспроприации мысли, осуществляемой в разуме как внеположной человеку субстанции. Важен уже не способ появления отражения в зеркале, а – вот что вызывает фрустрацию – само действие отражения и его принятие.
Кто отражается в отражении? Или, скажем, кто отражается в моем отражении? Каверзный вопрос. Фома отвечает однозначно: не я. Отражение, служащее Аверроэсу примером тождественности, является следствием инаковости, делом рук другого, который меня использует. Создавая за индивида универсализированное отражение образа (и, следовательно, реализацию истинного), разум удваивает его, своего носителя, и тот, размытый, остается хозяином лишь своего воображения. Вместе с его отражением, вместе со способностью порождать свое отражение от индивида безвозвратно ускользает высшая форма его собственной деятельности, так что любой образ обрекает его на заблуждение.
На подобную мысль наводил латинян другой текст Аверроэса, его комментарий к трактату Аристотеля «О чувственном восприятии».
Чтобы пояснить примером сопряжение низших перцептивных способностей души (чувства, здравомыслия, воображения) и путь, который проходит в них воспринятая форма, молодой Аверроэс писал:
Это как если бы человек использовал двустороннее зеркало и смотрел на одну его сторону, а другую поворачивал к воде. Тогда форма смотрящего человека запечатлевалась бы в зеркале, а затем, из зеркала, запечатлевалась бы в воде. Если бы в таком случае кто-то другой смотрел в зеркало, то есть в ту его сторону, что обращена к воде, он видел бы ту же самую форму, но на сей раз запечатленную в зеркале со стороны воды. А значит <в такой аналогии>,форма того, кто смотрит, эквивалентна чувствуемым вещам, зеркало эквивалентно воздуху в промежутке, а вода эквивалентна глазу. Другая же сторона зеркала соответствует чувствующей способности, а <другой> человек, который на нее смотрит, соответствует способности воображения. Таким образом, если бы тот, кто <исходно> смотрит, перестал бы смотреть в это зеркало, <его> форма исчезла бы из зеркала и из воды, но остался бы <другой человек>, смотрящий на вторую сторону зеркала и воображающий форму. Таково отношение способности воображения к форме, которая располагается в здравомыслии, поскольку, когда чувствуемое исчезает, его форма исчезает и из здравомыслия: остается лишь способность воображения, которая ее воображает. [134]
Конструкция сложная. Попробуем схематически представить ее так:
В воспринимающем человеке, говорит Аверроэс, форма передается и восходит от инстанции к инстанции, как отражение в игре зеркал. Форма воспринимаемой вещи сначала переходит в воздух, к своему первому посреднику, а затем переходит из воздуха в глаз, орган зрения; глаз, разумеется, получает ее, но, в свою очередь, препровождает дальше – ведет к способности видеть. Здесь возникает ощущение. Но и само ощущение – переход: почувствованная форма, как бы извлеченная из реального объекта, спиритуализируется, становится воображаемой. Вот путь: как форма человека, смотрящего в зеркало, отражается в первой его стороне, затем в воде, затем во второй его стороне, после чего доходит до другого зрителя, так и вещь, отразившись в воздухе, затем в глазу, затем в чувстве и, наконец, в воображении, обретает в конце концов способность стать самостоятельной.
Этот текст в очередной раз подтверждал опасения Фомы Аквинского. Не сам по себе – не чередой зеркал, с помощью которой Аверроэс объясняет иерархию нескольких уровней доразумного восприятия в человеке, – а своей точкой схода, продолжением и завершением, которые мы вынуждены дать этой схеме, следуя ее логике.
В самом деле, что происходит с формой в воображении? Что происходит с воображенным отражением? Ну конечно – оно само уносится дальше, отражается, создавая объект финального отражения-умозрения. Иначе говоря, из воображения, затронутого чувствительным лучом, исходит другой луч, ведущий в результате центробежной абстракции к понятию.
Но Фома видит здесь подлог – нас водят за нос. Ведь, согласно Аверроэсу, эти лучи, покидая воображение, покидают человека. Ничто не запрещает представлять восприятие как игру зеркал, если она имеет место внутри, между мной и мной. Но в аверроизме последнее зеркало – разум, в котором всё суммируется и завершается, куда всё сходится, будто всасываясь, – существует где-то вовне.
В versio parisina[135]* этого текста Аверроэса на месте арабского слова ‘ahad, то есть «кто-то», обозначающего того, кто смотрит на другую сторону зеркала, появляется латинское выражение secundus homo, то есть «второй человек», аналог воображения. Продолжим эту формулу: если воображение не завершает восприятие, а, само будучи промежуточным этапом, открывается на внешний разум, что вызывает ужас латинян? Третий человек.
Третий человек, то есть отдельный, не имеющий своего места разум, один в итоге пожинает плоды человеческого воображения. Третий человек наперекор другим – можно сказать, за их спинами – срывает банк.
Вспомним еще раз историю, с которой мы начали главу. Фрейд ужасается своему собственному появлению. Аверроизм объясняет почему. Я в зеркале не появляется, а теряется – его отнимают.