«Поблизости от мединститута бытовали две популярные пивнухи на свежем воздухе: одна на Мечникова, другая на Кирова, – типовые стеклянные павильоны с навесами. Годами немытые витрины, в них – засохшие беляши и пирожки с картошкой. Внутри стекляшек – семь-восемь высоких столиков на чугунной ноге, затоптанный пол в рачьих шкурках и вобляной чешуе. Эти пивнухи работали и летом, и зимой. Зимой были очень востребованы: припрыгивая на морозе, все мы дружно просили “горяченького”, и продавщица щедро подливала в кружку, скорее всего, простой кипяток. Кстати, если приспичило отлучиться, пиво можно было оставить на этом столике с запиской: “Я плюнул!” Бывало, замешкаешься, встретишь кого-то, вернёшься через час – твоя кружка стоит, нетронутая. У нас многие носили с собой листок бумаги и ручку на такой случай, охранная надпись работала не хуже служебной овчарки: уж если и подцепить где-то заразу, так хотя бы со смыслом. Не из чужого пива.
Была ещё чебуречная, где заказывали куриный бульон с беляшами. В дни стипендий хаживали и в рестораны: при гостинице “Лотос” или в “Поплавок”, что в здании пристани на набережной. Поднимаешься по трапу и попадаешь в плавучий двухэтажный дом, это и есть пристань. Там же и ресторан, рядом – купальня: несколько деревянных бассейнов прямо на набережной, но на воде, как и сама пристань.
Одну из пивнух, ту, что на Кирова, ночами сторожил Мишка Колюжный. Сейчас он известный оперный режиссёр, ученик Покровского, а в те времена был студентом консерватории. Там мы и собирались в дни его дежурств выпить пивка на халяву. Утром он добавлял в бочку пару вёдер воды, приговаривая: “Иисус накормил страждущих пятью хлебами…” – “Но пять вёдер воды, пожалуй, многовато”, – предостерегал я его.
Друг его, Алик Медведко, великолепно настраивал фортепиано, в частности наш старенький “Блютнер”. Он, между прочим, стал лучшим настройщиком в Астрахани, располнел, носит с собой во внутреннем кармане пиджака камертон и, если хочет намекнуть, что не верит ни одному твоему слову, достаёт его, даёт ля и, склонив набок почти уже лысую голову, косит на тебя хитрым глазом.
Мама Алика обожала, любила наблюдать за работой, платила всегда “с горкой” и кормила задушевным обедом, не простым, а эдаким, тоже “с горкой”, завершая угощение непременным и обожаемым мною тирамису. Жорка, бывало, интересовался: “Как там ‛Блютнер’? Не расстроился? Хорошо бы слегка подтянуть…” И заявлялся точно к обеду.
Оба – и Алик, и Мишка – пели в консерваторском хоре басами. И как пели! Я этот хор слушал десятки раз. Уж “Реквием”-то Моцарта, с оркестром и органом, ни за что бы не пропустил, знал чуть не наизусть.
В консерватории я вообще ошивался изрядную часть времени. Все студенческие годы я руководил институтским театром миниатюр, писал и ставил капустники, так что музыканты были нарасхват. Они участвовали в наших представлениях: аккомпанировали, пели, надо сказать, с удовольствием. А консерваторские девочки… Это вообще отдельный музыкальный жанр: сложные пассажи, крепкие сигареты, изысканный матерок.
Была такая прелесть – Ленка Пшеничная. Крошечного росточка, сама о себе говорила: “Полтора метра на коньках и в шляпе”. Мы называли её “мисс Фантазия”: она с таким искрящимся блеском исполняла в спектакле “Желудочно-кишечный тракт” попурри-фантазию на музыку разных композиторов. А мы, лихой квинтет будущих медиков, во фраках и цилиндрах, лягая воздух лапами в говнодавах отечественного производства, туповато горланили “Арию почек”:
Без почек можно жить на свете – да,
Без почек можно жить, и не беда,
Если попались вы на гемодиализ —
уремия вас ждёт навсегда, да, да!
Всё это казалось нам ужасно смешным.
Театр мой назывался “Эклектика”, и это название вполне подходило той невообразимой белиберде разных тем и задач, которые нас, дураков, тогда волновали и за которые мы брались. А я так вообще брался за всё, тем более что – уж не знаю, как назвать эту способность, только не талантом, конечно, – зарифмовать мог всё что угодно. Чего изволите? Сатирические частушки о студентах-медиках? Пожалуйста, на известный мотив:
Что только не соврут про наш мединститут,
ужасные дела творятся тут.
Студенты группами танцуют с трупами,
в анатомический музей сдают друзей, ой-вэй!
Мы пользовались успехом, да-да. Нас приглашали выступать на разных вполне уважаемых городских площадках. А однажды руководство родного вуза даже отправило нас в ответственную командировку в Уфу. Там проходило, на мой сегодняшний взгляд, дикое мероприятие: КВН по книге В. И. Ленина “Материализм и эмпириокритицизм”. Сейчас это может показаться чистой выдумкой. Но это, как хотите, факт моей студенческой биографии. К нам, гостям, в Уфе отнеслись очень серьёзно и радушно. Поселили в студенческом общежитии, и отсек, в котором мы – трое парней и одна девушка – были поселены, украсили большим плакатом: “Незваный гость хуже татарина. Но лучше башкира!”
И, знаете, мы замечательно выступили! Романтично, на подъёме, взмывая голосами в звенящие выси:
Гостеприимно в этот вечер
Уфа сияет вся в улыбках и огнях,
И вместе с нами вам навстречу
Идут Спиноза, Гегель, Кант и Фейербах…
Первое место взяли! Притом что в этой книжке В. И. Ленина я смог осилить только предисловие. Остальные вообще её не касались. Но мы их сделали, этих задавак-остроумцев, в их Уфе!
Что нужно юным организмам для счастья? Задорный ритм, волнующие походки, симпатичные лица, любимые мелодии.
“Спокоитус, только спокоитус”, – говаривал мой сокурсник Ладо Пирцхалава, ныне профессор и лысый хрен, а в те волшебные денёчки нашей юности – просто обаятельный балбес.
Как подумаешь: судьба моя сложилась таким макаром, что половину жизни я прожил в стране, которой вскоре предстояло исчезнуть с политической карты мира, а вторую половину жизни провожу в стране, которая буквально без году неделя на этой карте возникла. В этом есть нечто зыбкое, не слишком надёжное для такой материи, как человеческая жизнь. Между тем Астрахань в моей судьбе весома и вещественна, и жизнь свою я ощущаю сполна могучими приливами невероятного счастья и невероятной трагедии…
Когда-то я собирался жениться на абсолютно нормальной девушке. К тому времени я не то чтобы успокоился в стремлении освоить безбрежные цветущие плантации астраханского женского пола, но немного угомонился. Если что и беспокоило меня, то некоторое… нет, не равнодушие, конечно, – случалось и мне слегка волноваться перед свиданием, – но, скажем так, небольшой диапазон в области моих романтических чувств. Например, обожая свой экспериментальный ортопедический матрас, я всегда стремился оказаться дома даже поздней ночью, даже после самых пылких сцен. И потом: никогда не понимал этого стремления проснуться в объятиях друг друга. Ты и так измотан всенощными трудами по ублажению подруги, ты едва ощутил, что отлетевший сон оставил жгучее желание опустошить мочевой пузырь и срочно почистить зубы от длительных сплетений с чьим-то языком… То ли моя специализация (всё же я – клеточный иммунолог-цитолог, ординатуру окончил по дермато-венерологии и отдельный экзамен сдавал по микробиологии), то ли природная циничность и насмешливость по отношению к самому себе и к своим чувствам, – словом, всё это никогда не давало мне полностью потерять голову.
О девушке, на которой я собирался жениться.
Звали её благородным именем Софья. Осетины часто называют дочерей такими романтичными литературными именами. Да, отец её был осетин, и я благодарил всех святых угодников, что деда уже не было на свете, а то непременно в одном из застолий родственники моей избранницы услышали бы коронную дедову сентенцию: “Пока осетину не дашь в могду, он не станет твоим дгугом”.
А вот мать её, залётная чешка, простёрла над дочерью свои богемские славянские крыла. Была во внешности моей избранницы такая панская миловидность. У неё и характер был милый, согласный со всем, что скажет любимый мужчина. Улыбашка такая, ласкушка, и ручки прелестные, и этими ручками она готовила такую вкуснотищу, что я наперёд, на всю оставшуюся жизнь, сам себе завидовал. Да, не семи пядей во лбу. А кому они нужны, эти семь пядей? Предлагаю представить этот лоб, гранитным утёсом попирающий саму идею трепетной женской сути. Ау, мужики, поднимите руку те, кто мечтал жениться на умной женщине? Что-то не вижу я леса рук. Словом, моя избранница уже примеривала мою фамилию и даже любила потренировать руку в подписи на брачном свидетельстве: “Софья Тубельская”. Аристократично…
Мне было двадцать семь, хороший умеренный возраст для брака: загульная спринтерская дистанция позади, а впереди достаточно времени, чтобы вырастить следующее поколение красивых и талантливых детей. Парочку Тубельских, пожалуй.
Свадьбу решили играть ранней осенью, самое приятное время на открытых террасах и палубах астраханских ресторанов. Но заявку на церемонию бракосочетания подать не успели, следовательно, и зал не успели снять, то есть, слава богу, приглашения ещё не разослали.
Это меня и уберегло от всегородского скандала. Обошлось двухсемейным позором, друзьям и знакомым велено было заткнуться и не задавать вопросов. По крайней мере, я не отшучивался: понимал, чьё мясо кошка съела, а точнее, ни хрена не понимал, кроме одного: ничего не приобретя, я потерял самого близкого, самого братского друга. Жорку. О чём это я? Да всё о том же. Об этом ослеплении, дурмане, грозовом обвале, расписном обалдении… Да как хотите назовите это пожизненное горе-злосчастье по имени Лидия, эту шаровую молнию, влетевшую в нашу с Жоркой распрекрасную жизнь двух дельцов-близнецов…
Но для полной картины я должен начать сильно загодя…»