«Врачебную практику на пятом курсе мединститута я проходил в селе Тумак, в низовьях Волги. Больница была сельская, но по тем худым временам довольно приличная: несколько отделений – хирургия, гинекология, терапия.

Я-то никогда не стремился резать живую человечью плоть, и потому ни имени, ни фамилии единственного тамошнего хирурга вспомнить не могу. Помню только его лицо в ту ночь. Забыть я его не в силах. Интересно так выходит: и вспомнить не могу, и забыть не в силах, причём одного и того же человека.

Главная невезуха была в том, что поселили меня не в деревне, у кого-то из колхозников, откуда меня не так просто было бы ночью выковырять, а тут же, в больнице, в комнатке-подсобке на первом этаже. Она даже без окна была, чуланчик такой. Но чисто белённая, с нормальной железной койкой, даже с холодильником “Морозко”.

В тот вечер я сразу уснул, как в обморок ухнул, – набегался за день. И потому, когда в дверь заколотили, мне почудилось, что я и заснуть-то не успел. Глянул на часы: двенадцать сорок семь. Вскочил и отпер дверь. На пороге стоял здешний хирург. Он едва на ногах держался. Я таких пьяных хирургов никогда не видал.

– Одевайся. Повезло тебе. Будешь оперировать.

– К-кого… как?!

– Жопой об косяк! Директора рыбзавода привезли с острым животом. Везти его сейчас некуда.

Я тряхнул головой, пытаясь очнуться. Это был страшный сон.

Однако отметил, что речь у этого алкаша тем не менее внятная. Язык только слегка заплетается.

– Давай, ластами греби! И не обсирайся от страха. Я те буду говорить, что делать. Операционная сестра у нас опытная, а я вот… слегка подшофе.

– Не-е-т!!! – Я затряс головой, отпрянул и попытался захлопнуть дверь, но он её распахнул кулаком.

– Что – нет?! Что, бля, нет?! Пусть подыхает, что ли?

– Я… я даже на трупе не пробовал.

– На живом попробуешь.

– Я узлы вязать не умею! – в отчаянии выкрикнул я.

– Вязать он, бля, не умеет. Я зато умею. Только сейчас и лыка… не вяжу. Юбилей тестя праздновали… эт святое. Давай, пошли! Я уже сказал ему, что оперировать будет молодое дарование из области.

И тут я понимаю, что деваться мне некуда, приехали, конец пути.

– Постойте… дайте же… я минутку, сейчас… почитаю “Хирургию”.

– Бля, “Хирургию” почитаю! “Атлас” полистаю! Потренируюсь на трупе, полгода крючки подержу, узлы повяжу…

И вдруг как заорёт:

– Пошли, сука! Перитонита дождёшься!

– Я дождусь?!

– Мы дождёмся. Я теперь в твоих блядских ручонках. Не дай бог что… – Он громко икнул. – На всю жизнь сяду!

А на меня трясучка такая напала: джинсы натянул, туфли надел, а шнурки не завязываются. Хирург орёт на меня, мол, в тапках иди, не ногами оперировать будешь. А для меня сейчас, ей-богу, что руками, что ногами – всё одно. Пошли по коридору к лестнице, он идёт впереди, и я вижу – ну никакой он, скотина! Говорю ему в спину:

– Может, Федю Клименко позвать, он всё же хирург?

– Не-е. Этот враз в прокуратуру напишет.

– Я тоже напишу.

– Ты – нет. Ты точно не напишешь. Заткнись давай, и пошли мыться.

– У меня папа – патологоанатом, – зачем-то говорю я запальчиво.

– Тоже пригодится, если что, – отвечает этот мерзавец, приступая к мытью. – Крови боишься?

– Я всего боюсь.

– Бля, соберись, сука!

…Так мы с ним и мылись, переругиваясь. В какой-то момент у меня за спиной возникла операционная сестра, прошелестела на ухо:

– Не бойтесь. Я рядом буду, всё сделаю, зашить помогу, я опытная.

Я обернулся: она была высокая, почти с меня ростом, и жилистая, с широким монгольским лицом. С первого взгляда видать: надёжная. Я благодарно кивнул. А она тихо так вздохнула:

– Главное, чтобы не ретроцекалка[18], иначе нам всем конец.

– Не ссыте! – вставляет хирург. – Будет ретроцекалка, встряну, помогу. – И хватает сестру за задницу.

Ну, помылись мы с ним, пошли в операционную. Вхожу я и вижу, что анестезиолога-то нет, значит, операцию будем делать под местной анестезией. Вот гад, это потому, что лишние свидетели ему не нужны!

Итак, думаю, на данный момент у нас имеются: бухой вдрабадан хирург, единственный на чёрт знает сколько километров, местный олигарх на операционном столе (рыбзавод, сказала бы мама, “не хухры-мухры”), операционная сестра, которую хватает за задницу этот подлец, и я, у которого перспектива просто зарезать этого самого олигарха. Туша его простёрта на операционном столе, неподвижная, как выброшенная на берег дохлая белуга.

Я встряхиваюсь, подхожу к столу и бодренько-заботливо спрашиваю:

– Ну как мы?

– “Мы” – плохо, – отвечает пациент, бугай лет пятидесяти, и маленькие глазки его пылают злобой и страхом. – А лично ты хуёво. А тебе, пьянь (это хирургу) вообще не жить!

– Василич, не ссы! Я гарантию даю!

– Режьте уже, твари!

Дальше помню плохо. Всё как в морозном дыму над ледяным катком на Кутуме. Работаю под диктовку пьяной рожи: обкалываю поле, обложенное салфетками, новокаин, режу, промокаю, коагулирую, колю, режу, промокаю, коагулирую… Жировой ткани полно, человек тучный, орёт благим матом, добавляя этим паровозным гудком какой-то горчичной ненависти к моему пьяному наставнику. Так, вот апоневроз – режу, сестра раздвигает рану, больной орёт, боже мой, как же ему должно быть больно, бедняге…

Хирург:

– Хвать уже орать, Василич! Что, потерпеть не можешь?

Наконец открыта брюшина.

– Пальцем внутри пощупай, – говорит хирург.

Щупаю. И счастье: из раны прямо выстреливает аппендикс. Флегмонозный, не гангренозный. Куда угодно довезли бы! Вот сволочь пьяная, это он ответственности побоялся. А дальше – снова как в тумане…

Сестра оказалась действительно опытной, с умными проворными пальцами: шила-вязала привычно и уверенно. Под конец и я немного пришёл в себя, хотя сердце стучало в груди, в висках, в кончиках пальцев, даже в мошонке, как метроном на нашем “Блютнере”.

Наконец закончили шить, отправили мужика в палату. Когда каталка с ним пропала за дверьми операционной, меня шатнуло от стола к стенке, и я сполз по ней на пол. Ноги не держали.

– Ой, миленький! – воскликнула медсестра, бросаясь ко мне.

– Что? Обморок!.. – насмешливо хмыкнул хирург. – Какой нервный пацан. А сделал всё неплохо, молодец, гладенько так… – И нетвёрдой походкой вышел из операционной.

Медсестра помогала мне размываться и говорила не умолкая – переживала за меня. Говорила: это бывает, первая операция всегда – потрясение. “Первая и последняя”, – подумал я.

– Хочешь, с тобой пойду?

– Я водки хочу.

Она встрепенулась:

– Щас разведу.

Пошла, принесла откуда-то пол-литра разведённой спиртяги и гранёный “мухинский” стакан. Я разом опрокинул в себя полстакана. Не берёт! Хватаю из рук у неё бутылку и высасываю, сколько смогу. Не кашлянул даже. И – не бе-рёт!

Побрёл я к себе в больничную подсобку, завалился в свою больничную койку, лежу, в потолок пялюсь – абсолютно трезвый. Да что ж это такое, думаю, неужто меня так тряхануло! Плёвая операция аппендицита, а я – ни в одном глазу, не сплю, как придурок!

Вдруг дверь распахивается, на пороге – медсестра, с этим её заботливым лицом:

– Ты как, миленький?

– Да вот заснуть не получается.

Она как расхохочется. Приятный такой переливчатый смех.

– Да ты знаешь, который час? Четыре – вечера. Ты часов двенадцать продрых как убитый. Давай поднимайся, Васильич тебя зовёт…

Васильич? Это кто? А, тот бугай… Жив, значит, пока.

– Васильич… А имя у него?

– Герман Васильич. Очень строгий мужчина. Иди уже, миленький, он ждать не любит.

Я поднялся, плеснул холодной воды в физиономию и поплёлся в палату.

Ага. Положили в единственную отдельную. Какой почёт – то ли хирург проспался, то ли персонал перепуган. Лежит олигарх у окна брюхом вверх, сверкает глазами, сипит:

– Значит, так! Если сдохну или инвалидом сделаюсь, я не знаю, что с вами будет, уроды.

И вдруг начинает рыдать! Громко так, как обиженный ребёнок. Слёзы текут, грудь ходуном ходит.

Я присаживаюсь к нему на кровать, беру руку и зачем-то пульс считаю. Растерялся я чертовски.

– Хирург этот… мерзавец, хоть бы таблетку дал перед операцией! Боль-то какая…

Ах, вот как. Значит, я его ещё и без премедикации оперировал. Интересно, сам-то хирург проспался уже, понял, что он сделал? С каким удовольствием я бы сейчас его кастрировал – без премедикации…

– Герман Васильич, дорогой, не плачьте. Я вас выхожу. Я просто сегодня отсыпался.

– Сынок, умоляю, – плачет этот устрашающего вида дядька и руку мою не отпускает. – Не бросай меня! Я его боюсь. Как бы мне коней здесь не двинуть. Он же с меня слово взял перед операцией, что жаловаться не стану. А теперь – как: даст мне яду, чтоб от свидетеля избавиться, и ку-ку, Васильич, поминай как звали.

– Это вряд ли, – честно возразил я. – Вас можно было просто не оперировать. Умерли бы от перитонита по-тихому, и привет. Дескать, привезли поздно. – И похлопал его по руке. – Бодритесь, Герман Васильич, всё будет хорошо. Я только полистаю тут кое-что… и всё сделаю как следует.

Две недели вместо одной положенной я с ним возился!

Проштудировал всю доступную литературу о послеоперационном периоде, о послеоперационных осложнениях, о выхаживании больных. Звонил домой из кабинета главврача, и мама или дед диктовали мне нужные главы из учебников, а я конспектировал. Очень я всё это переживал, каждый случай, каждый пример представлял с Васильичем в главной роли. То мне чудилась у него спаечная болезнь, то кишечная непроходимость, то ещё какая напасть. Я бросал трубку и нёсся в палату, где меня встречал неизменно улыбающийся розовый Васильич, который радовался мне, как родному:

– Арканя, сынок, чё мордань испугана? Жив я и практически здоров.

– Как стул, Герман Васильич?

– В смысле, как я сру? Отменными вонючими колбасками. Жопу вытирать неудобно, больно из-за шва.

Подолгу он меня не отпускал. Я этапы его жизни знал уже не хуже, чем биографию собственного деда. Говорить он мог часами. О рыбзаводе, где отработал двадцать лет, о жизни, “какая она есть настоящая, а не в газетах”, об охоте на кабанчиков, о том, как икру засаливать и даже как баб правильно кадрить… Две недели я слушал этого необычного, властного и душевного мужика. А он, преисполненный благодарности за спасённую жизнь, втирал мне искренне и по полной:

– Значит, слухай сюдыть, Арканя. Осетра на удочку не ловят, осетра либо неводом, либо на крюки. Но это, гы-гы, опасно, мягко говоря. В общем, запоминай, Арканя: берётся речка неширокая, но похлыбже, верёвка, на которую навязывают крюки, приличные такие, металлические, и от берега до берега протягивают эту снасть, чтоб до дна полметра-метр было. Осётр, он понизу, понизу идёт на нерест. Цепляется за крюки хребтиной, запутывается в верёвке и застывает внизу, не дёргается. И тогда мы в лодочке, в фуфайках и перчатках аккура-а-а-тненько так перебираем верёвочку и-и-и… бултых – осётр! Его, кстати, легко таскануть. Но если вдруг силу на верёвке почувствовал – сразу бросай всё в воду: это белуга, а она больше полусотни килограмм бывает. Иная встретится здоровая такая, даже и под двести! Зацепишься крюком – и утянет за собой, поминай дедушку. Так что запомни: в одиночку снасть никогда не проверяй!

Эту самую осетровую инструкцию Васильича я потом от своего имени многократно исполнял перед разными людьми, ошеломляя их астраханской экзотикой. Однако сам на осетра не ходил и не особо мечтал об этом.

* * *

Дня через три после выписки Васильича из больницы в родные осетрово-белужьи пенаты, ранним вечером прибегает ко мне девчушка лет двенадцати.

– Пойдём, тебя Васильич зовёт.

У меня сердце в живот ухнуло: ну, думаю, началось! Все страницы с послеоперационными осложнениями вихрем пролистнуло перед глазами.

– Какие, – спрашиваю у девчушки, – симптомы?

И она, очень серьёзно глядя на меня, отвечает:

– Все.

Тут я вообще весь покрылся холодным потом. Схватил стетоскоп, тонометр и бросился вслед за девочкой. Минут через десять был уже у дома Васильича.

На фоне остальных деревенских халуп он, конечно, выделялся добротной основательностью. Не дворец олигарха, скорее поместье деревенского зажиточного функционера. Высокое крыльцо, на крыльце – нарядный весёлый Васильич. Не похоже, что умирает.

– Что, прихватило?! – тревожно спрашиваю, взбегая по ступеням.

– Ещё как! Пошли, тебя тоже прихватит.

Проходим широким коридором, минуя разные двери, и через пропахшую ароматами кухню выходим на широченную деревянную террасу, с таким искристым видом на Волгу, с такой медной, от заходящего солнца, ширью, что дух перехватывает. На самой террасе от перил до перил стол расставлен, за которым сидит вся многочисленная родня моего пациента. А на столе!..

В ассортименте я уже, конечно, чуть позже разобрался, когда меня посадили во главу застолья, а рядом со мной устроился Васильич. А поначалу, от пестроты и запахов натюрморта на белейшей скатерти, у меня аж башку повело. Я такого стола в жизни своей не видел и больше не увижу, а я на банкетах бывал и всяко вкушал.

Всего не припомню, столько лет прошло. Но уж точно: три-четыре вида икры, балык осетровый и сомовий балык, копчённый на грушевых опилках; белужий бок, нарезанный тонкими розово-серыми лоскутами, сочащимися лимонным соком; заливная осетрина – студень, в котором светились перламутровые куски отварной рыбы; и всё такое благоуханное, такое запашистое, что рядом усидеть невозможно.

Были там и домашний сыр, домашняя же сметана, судачок – и заливной, под варёными яйцами со сливочным маслом, и запечённый в сметане; ну и традиционный свиной окорок, как без него. А рядышком, на лужке за перилами террасы, племянник Васильича крутил на вертеле барашка.

Сам Васильич был уже “хорошенький такой”, раза три поднимал тосты за меня, своего спасителя, и подкладывал в тарелку всё новые деликатесы, вроде жареных стерляжьих молок, и смотрел влюблёнными глазами.

– Да ты пей, Арканя, это ж чистый спирт разбавленный, другого не держим. Знаешь, как правильно разводить? Берёшь стеклянный графинчик, туда – спирт девяностопроцентный, ну и водичку чистую в пропорции. Я через угольный фильтр водичку прогоняю. А когда но́лил водичку – тут внимание! – берёшь серебряную ложечку и начинаешь по графинчику постукивать. Сначала звук тусклый такой, туповатый, но постепенно серебреет, серебреет… и вдруг чистенько так: “дзинь, дзинь, дзинь”. Всё! Водочка готова!

За полночь, когда гости разошлись, повёл меня дом показывать. Всё аккуратно, добротно, чистота прямо хирургическая. И, конечно, не отпустил меня, уложил спать…

И до самого конца практики я у Васильича кантовался.

Мой пациент-здоровяк, поперёк себя шире, всё повторял:

– Ты, Арканя, теперь мой кореш. Ежли что – я тебе как родня.

Они с супругой, тётей Машей, выделили мне “кабинет”, уютную комнатку в конце коридора, с окнами на восток. В ней стояли только дубовый стол, стул да деревенская кровать, застланная белоснежной периной, в которой тонешь, как в пенной ванне, а подняться – ещё изловчиться нужно.

До сих пор помню эти пробуждения: поток белого утреннего солнца, из кухни – запах оладушек уже “вьётся-вьётся над моею головой”, а в приоткрытое окно из росистой свежести деревенского яблоневого сада ломится разноголосый птичий хорал…

* * *

К чему я эту историю вспомнил? К тому, что она – как увертюра к опере, хотя переход к началу этой опасной оперы изрядно затянулся. Ну, к делу.

Прошло несколько лет, я уже был аспирантом НИИ по изучению лепры. Писал кандидатскую диссертацию по реакции системы мононуклеарных фагоцитов на палочки Ганзена. В общем, занимался наукой с большой буквы, то есть разве что не побирался на набережной – хорошо, что мама худо-бедно тарелку супа нальёт. Но просить у мамы денег на то, чтобы девушку в свет вывести?! До такого я ещё не опустился. Нет, правда: денег катастрофически не хватало. И хотя, вполне объективно, парень я был видный, – Амур, этот требовательный ангелочек, жаждал постоянной денежной подпитки.

Разворачивалось то самое время, когда кандидаты и доктора бросали свою науку, хватали сине-белые клетчатые баулы и становились на торговую тропу за рейтузами-сапогами в какую-нибудь Турцию и обратно… Я пока держался. Сторожил НГДУ (Нефтегазодобывающее управление), завод имени Карла Маркса, переводил для какой-то конторы инструкцию к игровому компьютеру Atari… и вёл на кафедре микробиологии мединститута хозрасчётную работу. Не платили при этом нигде.

Однажды, уже в полном отчаянии, позвонил я приятелю, Сашке Козодою: ходили слухи, что он каким-то бизнесом занимается, и вроде небезуспешно. Позвонил и сразу выложил просьбу – мол, заработать бы мне, Сашок, пару эскудо, нет ли наводок у тебя на какое-нибудь благородное, но не тюремное дело.

“Благородное? – Сашок подумал, похмыкал и говорит: – А ты в Питере бываешь, да? Позвони, когда командировка нарисуется”.

Ну, я и позвонил недели через две.

Сашок продиктовал мне телефон своей двоюродной тёти. Очень, сказал, колоритная дама, с деловыми концами. Вот она тебя с какой-нибудь ниточкой свяжет. Не благодари, мало ли что…

По прибытии в Питер я сразу же связался с “колоритной дамой”. По телефону она звучала двояко: делово, но утомлённо. Продиктовала адрес, и я поехал не мешкая.

Не вспомню уже, где, на какой из окраин располагалась та самая база, но невообразимую тамошнюю вонь помню до сих пор. Она состояла из множества мерзких компонентов: гнилых бананов, плесневелых овощей, бензина, вонючей селёдки, пролитого мазута… Тётка моего приятеля оказалась энергичной подтянутой женщиной средних лет в оранжевых брюках. Бодро шагала по грязному асфальту в мазутных лужах, по ходу движения раздавая указания множеству людей, подбегавших к ней с вопросами. Завела меня в подсобку, выгороженную фанерными щитами в углу гигантского ангара, долго что-то искала по полкам металлических стеллажей, по ящикам фанерных тумбочек. Наконец, из-под стопки документов извлекла и сунула мне под нос огромного вяленого леща в алюминиевой шкурке. Красивого, хоть на стенку вешай.

– Вот. Фура таких у меня застряла.

– Где застряла? – осторожно поинтересовался я. Мне с самого начала показалось, что я не понимаю здешнего языка. То есть слова понимаю, а о чём говорят – нет.

Она фыркнула:

– Это фигурально. Продать не могу.

– Ясно… А я что могу?

– Продашь фуру – получишь сорок тыщ.

Сорок ты-сяч?! Меня чуть к стене не отбросило. На тот момент это были невообразимые деньги. Для меня, по крайней мере, – целый капитал. Так что я сразу понял, что лещ уже продан. Надо только найти – кому. Завернул его в газету и двинул с базы. Я двинул в поход на Питер – продавать леща. До этого дня я в своей жизни не только лещей фурами не продавал, а вообще никогда ещё никому ничего не продал.

Долго стоял на обочине, ловил машину. Такси тогда все куда-то пропали, в основном бомбили частники. Такой частник на старом зелёном “Москвиче” с синей дверцей тормознул наконец, затребовал пятёрку. Да чёрт с ним! Я сел, локтем придерживая своего леща.

– Ух ты, – сказал водитель, не оборачиваясь. – Давно в командировке?

– С чего вы решили, что я командированный?

– Да у нас сейчас половина бань на ремонте, – сочувственно произнёс он.

Далее картина в других декорациях. Иду я по Питеру с лещом под мышкой. Лещ воняет вяленой рыбой, я, соответственно, воняю лещом.

Вопрос насущный: куда податься молодому аспиранту-медику из профессорской семьи, чей великий труд по реакции системы мононуклеарных фагоцитов на палочки Ганзена должен перевернуть науку? Кому загнать целую фуру вяленого астраханского леща?

Сам не знаю, почему и зачем понесло меня на Невский проспект. Отрыжка воспитания русской литературой. При чём тут Невский проспект к вяленому лещу, в газетке, под мышкой? И буквально минут через пять меня заклинило перед фасадом магазина “Океан”. Ведь это рыбный магазин, правда? В витрине были выстроены две однообразные башни из консервных банок с явно рыбным содержимым. Я вошёл и у ближайшего прилавка сунулся к продавщице:

– Очаровательная фея, поведайте страннику, как бы мне с директором переговорить?

Все продавщицы у меня делились на “милых дам” – если лицо нормальное и возраст предпенсионный; на “любезных” – если бульдожьи брыли и взгляд овчарки; наконец, на “очаровательных фей” – если за прилавком топчется прыщавая ученица.

Фея повела меня в глубину коридоров, облицованных мраморной крошкой. За дверью с табличкой “Дирекция” открылся большой кабинет, где за массивным столом в хорошем кожаном кресле сидел простой приветливый парень лет тридцати пяти. Поднялся, руку пожал, представился Валерой. Всё спокойно, всё на “ты”. Видимо, какой-то третий помощник второго секретаря. Ну и ладно, терпеть я не мог всех этих пузатых начальников. Мог ли в ту минуту я представить, что свойский Валера, которому и я сразу “тыкать” стал, не только директор, но и владелец данного заведения?!

Я вытащил из-под мышки леща и положил на стол.

– Вот, – и руки развёл, как рыбак, – имеется целая фура этого роскошного леща.

– Сколько? – легко осведомился Валера, и я назвал цену, которую велела говорить тётка в оранжевых штанах.

– Ну, ты профессор! Уверен?

– Сам позвони. – Я протянул ему бумажку с телефоном, он набрал тётку и минуты за три они договорились. И опять я не понял ни слова, хотя контуры смысла улавливал.

– Порядок. – Он опустил трубку. – В общем, беру, профессор! Всю фуру беру.

Я даже не помню, как провёл оставшийся вечер. Я на седьмом небе витал. Вот как легко деловые люди зашибают ливры, талеры и пиастры. Ну сколько я времени потратил на всю эту грандиозную сделку? И сколько ж за эти сорок тысяч я должен был сторожить, сидеть в бумагах хозрасчёта и бегать по пыльной Астрахани в поисках грошового заработка!

На следующее утро, окрылённый и спрыснутый одеколоном – превентивно: я у дальних родственников жил, для экономии командировочных, и троюродная сестра из-за моего леща ушла ночевать к подруге, – я подкатил на пойманном частнике к овощной базе и бегом, через мазутные лужи, мимо ящиков и контейнеров, источавших дикую вонь, двинул к тётке в ангар. Оранжевые штаны на месте, всё в порядке, база живёт своей трудовой жизнью. Она мне стала нравиться, эта база, даже вонь уже не так допекала. Торжественно возвращаю прокатного леща и усаживаюсь на стул: сорок тысяч – деньги немалые, их пересчитать тоже время нужно. Тётка же… не сказать, чтобы рада. То по каким-то бумагам шарит, ящики выдвигает-задвигает, то задумчиво что-то рассматривает у себя на ногтях. Наконец поднимает на меня незаинтересованные глаза:

– Тебе чего?

– Я за деньгами…

Вот интересно: произнеся эти слова, такие понятные и недвусмысленные, я вдруг ощутил, что на сей раз именно тётка не понимает простого смысла русских слов.

– Какие ещё деньги? – И смотрит на меня удивлённо, причём так искренне удивлённо.

Я понял, что сейчас сверну ей шею. Тётка не крупная, охрана добежать не успеет. А там – чёрт с ней, с жизнью. “Сгоги, холега!!!” – как сказал бы мой боевой дед. Но одумался.

– Сорок тысяч! – подсказал я, пристально следя за её оранжевыми штанами.

Она боком присела на стол, карман оттопыривался, не исключено, что пачкой денег. Можно проверить…

– За что? Я провела сделку, продала фуру, мы с Валерием Вадимычем теперь партнёры. Ты здесь при чём? Вот леща забирай, это твой гонорар.

Она суёт мне леща и я, как дурак, машинально его беру. И хорошо, что взял, руки были заняты. Бог знает, что бы я этими руками сделал, кабы не лещ.

Вышел с территории базы, дрожа от ярости. А лещ этот вонючий, товарищ мой в путях неизведанных, всё у меня в руках. Да что это со мной?! И со всей силы я хрястнул лещом о ближайшую водосточную трубу. Труба загрохотала, и нижнее её колено рухнуло прямо мне на ноги, больно так! И это привело меня в чувство.

Я помчался на переговорный, звоню Сашку и, сдерживая себя, в холодной ярости пересказываю ему “Сказание о тёте, проданной фуре и вяленом леще”. Сашок помалкивает, и это молчание совсем мне не нравится.

– Ну-у, старик… – наконец говорит он проникновенно. – А ты как хотел! Это бизнес, старик.

И я понимаю, что подобное происшествие для него – самая привычная рутина, когда на пути попадаются такие мудаки, как я.

– Гнида ты, Сашок. Чтоб ты сдох со всеми своими родственниками!

Ой, плохо… Я ли это? И что происходит с людьми? Ладно, с моим рыбным бизнесом всё ясно – плюнуть и растереть.

Я не стал ловить попутку – и денег не было, и хотелось злость немного растрясти, успокоиться, что ли. Так что побрёл я на круг, на конечную троллейбуса.

Еду, смотрю в окно на серенькую действительность моей молодости, и что-то грызёт меня, грызёт, выжигая такую горелую лужайку в груди. “Мы с Валерием Вадимычем теперь партнёры”. Ну что ж, я на собственной шкуре проверил, как поступает Сашкина тётка с партнёрами. А этот улыбчивый Валера из магазина “Океан”… Он ведь ничего плохого мне не сделал, ничем не обидел? А если и с ним проделают то же, что со мной? Он ведь решит, что я из той же компании напёрсточников.

Вышел я из троллейбуса, пересел на другой и поехал на Невский, прямиком к нему в океанический кабинет. Сейчас вспоминаю и удивляюсь: никто меня не останавливал, охраны никакой. Что это было? Вегетарианские времена? Или девочки-продавщицы меня узнали?

– О! Профессор! – разулыбался Валера, – Растрёпанный-то какой. Случилось чего?

– Слушай, кто тебе фуру продал?

– Ты продал. – Валера смотрел на меня с интересом. – А что?

– А то, что твои новые партнёры кинули меня на сорок тысяч. И вот я подумал: если меня кинули, то и тебя кинут обязательно. Так что я просто предупредить: я не из их компании. Заработать хотел, дурак.

Валера прошёлся по кабинету, что-то обдумывая. Остановился, поднял на меня глаза:

– А знаешь, профессор, давай гульнём сегодня в хорошем кабаке.

– Я аспирант, не бизнесмен, – хмуро отозвался я. – Мне гулять не на что.

– Брось, я же пригласил. Не тушуйся, профессор. Никто не бизнесмен, пока через кидалово не прошёл. Ты сегодня прошёл, значит, бизнесмен. И у меня к тебе деловое предложение. Давай через пару часиков на Литейном. Замётано? Не договоримся, так хоть поужинаем. Там вкусно.

Заведение, куда привёл меня Валера, оказалось шикарным, стилизованным под деревенскую идиллию рестораном: весь в зелени, а под настилом из толстого стекла плавают под ногами рыбы: карпы, осетры, сазаны. Я медленно шёл, как по льду, превозмогая желание переступать ногами, как танцующий конь в цирке. Валерия Вадимыча здесь встретили с особым вниманием, даже с некоторым подобострастием. Видимо, решил я, частенько он здесь сидит с партнёрами. Проводили нас за уютный столик меж двух увитых голубыми цветами колонн, откуда просматривался весь зал. И сразу подбежал официант:

– Что будете, Валерий Вадимович?

Ну, точно, он здесь – завсегдатай.

– Знаешь, Миша… Давай-ка нам по тройной ухе, по осетрине… Солёности… Ну и расстегаи. – Обернулся ко мне: – Ты что пьёшь?

– Под рыбу – только водку. – Мне нравилось здесь, и я обнаглел окончательно: – Очень холодную.

Официант махнул блокнотиком и растворился.

– Итак, профессор… – Валера подался грудью к столу и заговорил негромко, чётко, спокойно. Улыбки не было в его голосе. – Ты догадываешься, почему я твою фуру купил?

Мою! Я усмехнулся.

– Нужна, наверное.

– Мне много чего нужно. Просто ты дал цену вчетверо дешевле. – Он поднял и открыл свой чёрный дипломат крокодиловой кожи, вытащил конверт и выложил передо мной:

– Бери! Это те сорок тысяч, на которые тебя кинули твои друзья. Сегодня за этим столом я должен был встретиться с той женщиной, по твоей наводке. Обсудить детали сделки, обговорить кое-что на будущее. И эту встречу я отменил. – Он усмехнулся, откинулся к спинке кресла. – Дешёвки, они закрысили сорокет в рублях, а проиграли миллионы баксов. И потому… то, что я собирался предложить им, предлагаю тебе.

Официант расставлял закуски, графинчик с водкой, заверил, что “уха на подходе”. Я сидел, молча переводя взгляд с расстегаев на лицо Валерия Вадимыча, абсолютно невозмутимое. Не понимал ничего, кроме того, что мои сорок тысяч вернулись ко мне кружным путём.

– Выпьем, профессор, – улыбнулся он. – Тебя вроде как заклинило.

Мы выпили, захрустели малосольным огурчиком. Водка, обжигая пищевод, медленно распускалась внутри большим голубым цветком. И постепенно меня стало отпускать. Шикарный ресторан, баблище в кармане моего потёртого аспирантского пиджака. Неизвестно откуда вынырнувший Валера – Дон Корлеоне…

Принесли тройную уху, настоящую, божественную благоухань. Расстегаи (я два уже схомячил) тоже были на высоте. Мы выпили по второй, потом по третьей…

И тогда Валерий Вадимыч заговорил:

– То, что я хочу предложить тебе, – опасно. Очень опасно, и ты это должен держать в уме всегда. Заметь, я не знаю и даже знать не хочу, как тебя зовут. Ты для меня – Профессор. Идёт?

– Почему “профессор”?

– Ну… вид у тебя такой… научный, что ли. Внушительный! – Он рассмеялся симпатичным стеснительным смехом. – Не обиделся?

– Да ты что. Я только в будущем мечтаю профессором стать, а ты меня уже через две диссертации провёл и кафедрой наделил. Годится: “Профессор”.

– Погоди, если всё пойдёт путём, никакая нищебродная кафедра тебе не понадобится. Вот, слушай…

Он говорил минут сорок, и каждое слово впечатывалось в мою память, как будто я вовсе не пил. Я был собран, как на серьёзном лабораторном опыте, от которого зависят результаты моего исследования. Я пил и трезвел, постепенно понимая, во что вляпываюсь. Конечно, это было полным безумием. Конечно, это был невозможный кульбит, совсем не из моей жизни. У меня, сына профессора-патанатома и кандидата меднаук, всё просчитано и даже высечено в скрижалях родительского завета. Месяца через три я допишу свою кандидатскую, затем примусь за докторскую… В будущем меня ждёт кафедра, а там, чем чёрт не шутит, могу и до академика дорасти. Какой дьявол несёт меня на эти смертельно опасные рифы!

Но этот мысленный бубнёж с каждой минутой звучал во мне всё невнятнее и глуше. Ничего уже нельзя было поделать: во мне проснулись мой американский прадед-аферист и дед мой, нэпман. С бешеной скоростью я менял свою предопределённую семьёй, воспитанием и благоразумием биографию.

* * *

Мне нужен был Жорка! Давно у нас сложилось так, что перед какими-то судьбоносными решениями мне необходимо было проговаривать с ним свои доводы и резоны. И неважно, что он говорил, соглашался или возражал. Даже лучше, если возражал: всё, даже самое на первый взгляд несуразное и невозможное, становилось на место, в безвыходном тупике нащупывалась тропинка, в явном провале вдруг обнаруживался некий выигрыш. Так у него была устроена башка: он придумывал конструкции.

“Жорка наш, – говорил мой дед Макароныч, – он Великий инквизитор”. – “Что-что?! – спрашивал я, обижаясь за друга. – Что это значит, а?” – “То, что он в голове строит из людей и фактов разные схемы. Без эмоций. Формулы и уравнения”. А вот это уже, считал я, полная была чепуха. Решал я сам, мне нужно было Жоркино присутствие и выражение лица: когда, выслушивая мои доводы, он подёргивал бровью, одобрительно прикрывал глаза или насмешливо вытягивал губы в подкове усов.

Я срочно вернулся в Астрахань.

Мы договорились встретиться в нашей любимой забегаловке напротив “Детского мира”. Размещалась она на первом этаже пятиэтажки, из окон видны были купола православного собора, обсиженные стаями голубей. Было что-то сиротско-саврасовское в этой картинке. Кормили там недорого, но не отравно; посетители заказывали еду на кассе и сами её забирали несколькими ходками от прилавка к столу. Зато потом тебе никто не надоедал, и ты мог спокойно сидеть хоть до второго пришествия. Я первым явился, взял себе пива, солёных орешков, несколько мятых пышек с сырной начинкой.

С тех пор, как в ресторане на Литейном, в завершение нашего ужина тяжеловато поднявшись из-за стола, Валера спросил: “Так ты согласен?”, и я без колебаний ответил ему “Да!”, я пребывал в двояком состоянии: ошеломления от собственного безумия и лихорадочного напряжения в поиске нужной схемы. Схема! Вот чего ждал от меня Валера, и вот что надеялся я продумать в разговоре с Жоркой. Накануне ночью, запершись у себя в комнате, я исчиркал лист всевозможными вариантами. На столе передо мной лежали цветные карандаши, я хватал то оранжевый, то зелёный, проводил линии на карте, стирал и проводил новые. Наконец бросил всё и, обессиленный, заснул где-то к пяти утра.

Жорка явился в умопомрачительной шляпе, я даже не узнал его в дверях. Это было что-то новенькое. Он терпеть не мог головные уборы, разве что зимой и уж в особенную холодрыгу натягивал на голову связанный Тамарой дурацкий шерстяной колпак. Чаще просто поднимал воротник пальто или куртки. Волосы его, жёсткие и густые, покрывали голову, как шлем. А тут… Я ещё не знал, что такая шляпа – соломенная, с высокой округлой тульёй, с широкими, поднятыми вверх полями – называется “стетсон”. Для нас это была шляпа техасских ковбоев. Смешно, и я собирался пошутить: “Масса Джордж, не продадите ли мне вашего раба, того детину-конюха”. Однако шутка застряла. Я был поражён тем, как эта шляпа преобразила Жорку, его лицо, знакомое мне наизусть. Да этот тип, с его усами подковкой, с чётким очерком скул, сейчас был… он был просто красив! И пока шёл к столу, слегка ухмыляясь, я – вот что значит роль новой детали в привычном! – смотрел на него и видел то, чего раньше не видел. В нём чувствовалась не замечаемая мной прежде скованная грация, сдержанное благородство в движениях, в походке. Подойдя, он сел, снял шляпу и с явным облегчением бросил её на соседний стул.

– Что это было? – спросил я. – Что за чудное кино? Где мустанг? Ты привязал его у трамвайной остановки?

– А! – Он махнул рукой. – Клиент подарил на встрече, минут двадцать назад. Неудобно было в руках нести, нахлобучил на башку, и каждый встречный выворачивался вслед. Ковбой на астраханском ранчо.

– Что за клиент?

А вот это зряшный вопрос. Он сделал такой винт ладонью, мол, неважно. Ну, человек, поставлявший столь странные услуги населению, как изготовление тайников, просто не мог называть имена заказчиков. Я подождал, пока он принесёт себе кофе и умнёт два пончика. Наверное, как и я, не завтракал. Он вообще старался не завтракать дома, если за стенкой храпел и рыгал пьяный дядь Володя. А тот, ко всему, ещё и не всегда добредал до спальни, валился на диван в столовой, где за расписной китайской ширмой продолжал обитать взрослый Жорка. А были случаи, в отсутствие племянника облюбовывал почему-то его раскладушку, и тогда наутро приходилось проводить экстренные санитарные работы, сушить матрас, менять бельё…

Жорка бросил в кофе три кубика рафинада, размешал, выпил эту бурду тремя глотками.

У нас было не так много времени – минут через сорок каждый разбегался по своим дорожкам. Так что я просто и сжато пересказал “Притчу о Леще”, как называл её теперь, в том числе и последнюю беседу с Валерой.

Жорка молчал…

– Красивая история, – пробормотал он наконец. – И предложение заманчивое.

– Вот думаю, не взять ли мне фамилию Лещинский.

– Предложение заманчивое… – повторил он задумчиво. И я уже понимал, что шарики-колёсики его загадочного мозга приступили к своей скрытой для меня механике. – Позволь-ка, повторю исходник. Это я для себя. Рынок вяленой рыбы целиком контролируют бандиты, так? В нашем пасьянсе: производители – рыбзаводы Астраханской области. Далее в цепочке: посредники, которые скупают рыбу у производителей и доставляют на склады бандитам. Как продукция попадает с заводов на склады… – на грузовиках?

– На фурах, – поправил я.

– А в чём разница?

– Понятия не имею, так они называются. Владельцы фур чаще всего водилы-дальнобойщики. Выкупают на пару “КамАЗ” и живут перевозками. В дороге один рулит, другой спит, потом меняются, обычное дело. Примерно сутки в пути. Деньги получают после ходки от посредников. Как и рыбзаводы, впрочем.

– Понятно, – кивнул Жорка. – Значит, сотни миллионов баксов, отмытых от наркотиков, краденого и прочего, бандиты вкладывают в рыбку. Договора с посредниками заключаются на компании, зарегистрированные на бомжей. Рыба доставляется на бандитские склады, откуда развозится по магазинам за большие деньги. Всё правильно?

– Да. Но тут возникает ещё один игрок в этой схеме – гаишники, они же – главное препятствие. Они контролируют проезд фур в город. На всех постах, на всех направлениях, всюду эти герои дорожных будней. Останавливают каждую фуру, пропускают только при предъявлении договора с бандитской фирмой и имеют за это свою копейку. Там у них крепчайшая спайка. Народ и партия едины. Так что стараются. Проползти в город на фуре, минуя гайцов, абсолютно невозможно.

– Постой, а как же тётка в оранжевых штанах? Как её легендарная фура с лещами – по воздуху прилетела?

– Не знаю! – искренне сказал я и развёл руками. – Тёмная история. Как-то исхитрилась. Какими болотами тащилась, какими лесными просеками, не представляю. Но это исключение, и очень опасное. Потому и цена оказалась такой низкой: сама она боялась напрямую в магазины идти, а тут вдруг я подвернулся. Такой научный лох, Профессор. Могли и шею свернуть, да вот ангел-хранитель привёл в магазин “Океан”, к Валере. Короче: суть в том, что Валера предлагает придумать схему поставок рыбы мимо гайцов и мимо бандитских складов. Готов платить вдвое дешевле, чем платит на склад бандюганам. И это – огромные бабки… – Я откинулся на стуле, вздохнул и добавил: – Риск – тоже огромный…

* * *

Через два дня, вернее, через две ночи, в течение которых мы с Жоркой, засев в мастерской Торопирена в НИИ лепры, перебирали варианты, рисовали схемы, пробивая их на безопасность, учитывая все подставы, где можно проколоться; когда даже не пепельница, а небольшое ведёрко под огромным верстаком наполнилось доверху нашими окурками, и мы, немытые-нечёсаные, просто завалились спать на узком топчане Торопирена в сизом от дыма рассвете, – схема была готова. План сложился.

Утром я вернулся домой, принял душ, побрился, переоделся и вновь собрал чемодан – был у меня такой красный толстячок, невысокий, но пузатый, очень удобная гиря на колёсиках, влезало в него всё что угодно.

– Ты куда сейчас? – сочувственно спросила мама за завтраком, подливая мне кофе. – Опять в Питер?

Она была святой великомученицей моей диссертации. Если бы могла, она бы поставила в гостиной постамент с опоясывающей его надписью: “Методики исследования фагоцитоза”. Хотя представляю, насколько же надоела ей эта волынка.

Прямо из Пулково я, как договорились, позвонил Валере:

– Валерий Вадимович? Это профессор. Вы просили связаться по результатам анализов.

Он хмыкнул и проговорил:

– Профессор! Как приятна ваша обязательность при вашей-то занятости.

Через час мы сидели в том же ресторане на Литейном. Те же карпы и сомы медленно шевелили плавниками под моими штиблетами. Я уже знал – Валера обронил в разговоре, – что это, собственно, его ресторан, как и несколько других ресторанов в центре Питера.

– Смотри, – объяснял я, – на фуре мы в город не пробьёмся, гайцы тормознут, и нам кирдык. – Я достал из внутреннего кармана пиджака машинописный лист со скромным рисунком, над которым мы с Жоркой трудились двое суток. Некая абстракция, но, если план сгодится, рисуночек этот дорогого стоил: весь лист был исчиркан стрелочками, стрелами и толстенными копьями. – План, который я предлагаю: товар возить не фурами, а легковушками. Вернее, фурой ехать из Астрахани, и, не доезжая до первого поста километров пятьдесят, сворачивать в пролесок, на полянку, в лопухи-овраги, там перегружать товар на местные старые-битые легковушки, затаривая и багажник, и салон, но так, чтоб подозрений у “мелкашей” не вызывать. И на легковушках заезжать в город. Конечный пункт – твои склады. Только так мы можем обойти бандитов.

Он сидел, напряжённо уставившись на лист бумаги, разрисованный нами в соответствии с картой дорог.

– Водилы могут сдать, – произнёс с сомнением.

– А мы возьмём твои машины, будем людям платить за ходку так, чтобы не сдали. Лиха беда начало, схема нуждается в отработке. Начнём и увидим – прохонже-непрохонже.

Он медленно стучал пальцами по белоснежной скатерти стола. Мотнул головой разбежавшемуся к нам официанту – мол, сгинь, милый, не до тебя. Пододвинул к себе лист, ещё раз провёл пальцем по жирным кривым стрелам, расставленным Жоркой. Тряхнул головой и рассмеялся:

– А ты не простак, Профессор! Вот не зря я тебя вычислил! Я бы сам до такого не дотумкал. Это ж получается веерная доставка! Фура заезжает в лес и там растворяется; от неё – как икринки от рыбы – вжикают десятки юрких легковушек. Вжик! – и они уже в городе. Кому интересно останавливать наши “Лады” и “Москвичи”!..

– Надо особо убогие и битые тачки поискать, – вставил я. – Займёмся этим.

Он, как и в прошлый раз, наклонился, поднял свой чёрный дипломат, вытянул оттуда конверт.

– Вот, бери на раскрутку. Отдашь, как схема заработает.

– Сколько там?

– Двадцать.

Я заглянул в конверт.

– Долларов?!

– Не ори, пожалуйста.

– Ну ты даёшь, Валера. А если я с этим баблом… Ты ж ничего обо мне не знаешь.

Он усмехнулся и сделал знак официанту Мише: долить-сменить-донести. И пока тот нёсся к нам из другого конца зала, насмешливо проговорил:

– Я о тебе всё знаю. Да и знать не надо: у тебя на лбу написано, что ты, как в командировке, будешь для отчётности все чеки собирать, включая трамвайные билеты.

* * *

В выходные я купил билет на речной трамвай (улыбнувшись, подумал: а что, вот и предъявлю Валере для отчётности, – и сложил его в портмоне).

Ах, астраханские речные трамваи, разномастные весёлые пароходики-катера! Они курсировали по всей дельте. Я с детства обожал на них кататься и при любой возможности до нужного места добирался исключительно на этом транспорте. В любую погоду стоял на палубе, подставляя лицо то тёплым речным брызгам, то холодному дождю, с удовольствием проводя ладонью по растрёпанной копне кудрей, с каждой минутой всё более влажной и тяжёлой.

Так я доплыл до села Тумак, где когда-то прошла моя практика, где единственный раз в своей жизни я оперировал живую плоть и не угробил её, а спас!

Васильич узнал меня сразу, едва я возник на пороге его кабинета. Охнул, вышел из-за огромного стола (уже не директорского, а выше бери: владельца тумакского рыбзавода), облапил, от всей души прижал к своей туше.

– Арка-а-а-ня! Какими судьбами?

– Ветром попутным с деловым предложением.

– Ну, садись, – вернулся в своё начальственное кресло – красивое такое, вишнёвой кожи, эх! – во главе длинного, как взлётная полоса, стола и ладонью хлопнул рядом с собой. – Поближе ко мне. Давай, излагай. Думаешь, не помню, что я твой должник? Если б не ты, этот пьяный урод…

– Проехали, Васильич. Ничего ты мне не должен. Я к тебе с делом, а ты посмотри, посоветуй. Может, впишешься.

Я приступил к своей “Песне песней”. С уже готовым зачином “как я однажды захотел бабла срубить”, с накатанными декорациями, овощной базой, оранжевыми штанами, вяленым лещом и новым партнёром в Питере; с полным изложением нашей новой схемы и с предостережением о полном инкогнито некоего Профессора. Минут пятнадцать распевал свою арию на разные голоса.

Васильич сначала слушал молча, пощипывая мочку уха и поглядывая в окно. Потом поднялся и стал расхаживать по комнате. Бросил: “Говори-говори…” Когда я умолк, сел напротив, сцепил на столе лапы замком.

– Арканя… – произнёс, поглядывая на меня с новым, каким-то неожиданным уважительным интересом, – а план-то хорош. Совсем неплох этот твой план. Сам придумал?

Я скромно молчал. С Жоркой мы решили, что в нашем криминальном тандеме он будет серым кардиналом.

– Сам, я уверен… – Он вздохнул. – Толково придумано, и я тебе помогу. Давай начнём с одной фуры. Но учти: работать твоя схема будет максимум пару лет, пока тебя не вычислят. Ты, Арканя, парень ох неглупый, так что будь всегда на низком старте. Это, знаешь, как бывает: в минуту надо подорваться и испариться.

– Герман Васильич, дорогой…

– Да-да, я понял: ты теперь – Профессор, и я тебя никогда не видел. А видел и за родню держу только студента Арканю, который выходил меня без всякой подготовки, на голубом глазу и желторотом энтузиазме.

Он засмеялся, покрутил головой, кажется, даже глаза блеснули. Друг мой, сентиментальный мой друг Васильич! За его креслом приткнулся у стены скромный такой, слегка пошарпанный шкафчик, явно из дома. Он открыл его и извлёк бутылку и два бокала. Ишь ты: “Хеннесси”! Васильич на коньяк перешёл. Выходит, спиртяга разжалована.

Он разлил коньяк, пододвинул мне бокал.

– Будь здоров, бизнесмен. За удачу! А деньги за фуру отдашь, когда груз будет на месте.

Через три дня первая фура, проделав долгий путь, разродилась в придорожном лесочке, где-то в районе Усть-Ижоры, семью легковушками, загруженными по самые брови, и благополучно вернулась порожняя в Тумак. Схема заработала.

Через две недели я отдал долг Валере».