«…Можете представить мою оторопь, когда (нам с Жоркой было лет по пятнадцати) я обнаружил, что Цезарь Адамыч научил Жорку идишу. Сейчас я бы только отмахнулся: ну и что! Но тогда это вызвало во мне какой-то разрушительный взрыв потрясения.
Очередной воскресный обед у нас дома. Дед, как обычно, вещал за столом, перекрывая голоса остальных домочадцев, громоподобно возражая, перебивая, если ему не интересно, непререкаемо утверждая. Он просто не терпел, когда вниманием завладевал кто-то из домашних, и после любой реплики немедленно перехватывал инициативу. В общем, обычный воскресный кипуче-сварливый громогласный обед с дедом во главе, который всегда так меня бесил и по которому сегодня, спустя тридцать пять лет, я так тоскую.
Кажется, в тот раз он рассказывал свою старую байку про посещение Хрущёвым Астрахани. Деду поручили провести для генсека экскурсию по рыбзаводам. Хрущёв откровенно морщился от его акцента, то был явный промах городского начальства, которое то ли принюхалось к дедову акценту, то ли было не в курсе симпатий и антипатий Никиты Сергеевича, то ли просто искренне считало, что экскурсию для главы государства должен провести самый знающий специалист. К тому же они, бедняги, не учли дедова характера, к которому тоже притерпелись уже за десятилетия. Ну и в ходе экскурсии дед высказал Хрущёву опасение, что строительство Волгоградской ГЭС порушит экосистему – ведь рыба, и особенно белорыбица, на нерест идёт по течению аж до Уфы. Хрущёв на это возразил: “Там же будут шлюзы”. На что дед, преступая все мыслимые правила и барьеры, осведомился: “Никита Сейгевич, вы всегьёз полагаете, что белогыбица встанет в очегедь на шлюзование?”
“Ну, и меня быстгенько оттёгли от генсека”, – добавлял довольный собою Макароныч.
Отвлекусь ещё на деда. В последние годы (старею, конечно) мне доставляет немалое удовольствие вспоминать всю его эксцентрику, направленную лишь в одну профессиональную точку – служение РЫБЕ! Важнее рыбы (и семьи, конечно!) для него ничего не существовало.
Забавную историю вспомнил на девяностолетнем юбилее деда симпатичный мужик, Пётр Семёныч, кажется, его звали. Многолетний начальник аэропорта в Уфе. Вот из Уфы он специально на юбилей к деду и приехал. История абсолютно “макаронычева”: дед вёз из Уфы мальков белорыбицы, и довезти их надо было как можно скорее. Однако погода в тот день подкачала, полёты отменяли один за другим. Малькам грозила гибель! “Почему? – немедленно встрял дед. – Да потому что малькам нужна встгяска! Они же ввегх по течению пгут испокон веку, по быстгому течению! Их надо в камегах всё вгемя тгясти! На гыбзаводах всё это, конечно, пгедусмотгено, мальков всё вгемя потгяхивает в водном потоке. А тут катастгофа, настоящая катастгофа!!!”.
Короче, дед вломился к директору аэропорта. Теперь представьте картину: сидит важный человек на ответственной должности, у него серьёзный аэропорт: самолёты, пилоты, диспетчеры, технические службы, тысячи пассажиров, куча рейсов… И вот перед ним, попутно скандаля и расшвыривая персонал на пути к начальственному кабинету, возникает какой-то чокнутый мужик.
“Я смотрю: борода, как у Бориса Годунова, когда тот мальчиков кровавых узрел, – рассказывал на юбилее Пётр Семёныч, сам уже очень пожилой человек. – Глаза вытаращены, волосы дыбом – господи, думаю, как его сюда пропустили, секретаршу убью на хрен! И грозно так, с ужасным акцентом из антисемитского анекдота начинает вопить, что у него мальки, которые могут погибнуть! ‛Это безобгазие, что ваши самолёты не летают, какое мне дело до вашей погоды! У меня гыба, гыба может погибнуть. Гыба!!! Живые существа!..’ Стоит передо мной, громы-молнии мечет, и впаривает мне эту хрень про каких-то мальков. И я понимаю с тоской, что вот с этим типом ничего не смогу поделать. Говорю ему: ‛Слушайте, у нас нелётная погода. Все претензии – к Господу Богу, не ко мне. Что вы от меня-то хотите?’ А он мне: ‛Я хочу, чтобы вы огганизовали тгяску этих цистегночек с мальками’. Я, совершенно очумевший: ‛Что?! Тряску?! Как я вам эту тряску организую?!’ – ‛Их надо возить по лётному полю всё вгемя, пока не объявят вылет самолёта’. Представляете?! И что вы думаете? Я, под каким-то наркозом, не иначе, звоню транспортникам, вызываю грузовичок… И несколько часов (!), пока не открылось небо, грузовик возит по лётному полю его проклятых мальков, и всё время этот чокнутый Нептун бегает следом и кричит, что ездить надо ‛не по вашему говному полю, а по кочкам, по кочкам!’. Словом, когда он, наконец, улетел к чертям со своими мальками, мы все перевели дух, переглянулись и начали хохотать, как безумные: господи, кто это был, почему мы его слушались, что за морок нашёл на администрацию серьёзного стратегического объекта?! Нептун, будь здоров со всей своей подвластной рыбой!”
Пётр Семёныч встал из-за стола и пошёл обниматься с дедом: они после того анекдотичного случая дружили всю жизнь – с той самой официальной благодарности начальнику аэропорта города Уфа от Астраханского КаспНИИРХа за помощь в спасении мальков белорыбицы, – которую дед организовал немедленно по прибытии на место.
Так вот, внезапный Жоркин идиш…
Пропустить наш воскресный обед было невозможно: дед ревниво следил, чтобы вся семья хотя бы раз в неделю присутствовала за столом, под тяжестью его могучей десницы. Его домашняя империя в этом не слишком отличалась от империи рыбной. В число домашних входил, разумеется, Жорка. С того дня, как дед зашил ему разбитую мной губу, Жорка и думать не смел выскользнуть из медвежьих лап моего прародителя. Да он и не собирался выскальзывать, Макароныча он почитал.
Между делом дед поинтересовался, закончен ли ремонт буфета у нас в школе, или ребят продолжают держать на голодном пайке. Тут Жорка, который обычно помалкивал, пробурчал:
– Закончили. Но продают всё те же “а локшн, калт, виа бэйцим фун а тойтым”[16].
Дед запнулся и застыл с вилкой и ножом на весу. Затем аккуратно сложил их на скатерти и спросил:
– Жога, дгужище, на каком это языке вы изволили выгажаться?
– На идише, – отозвался тот, отправляя в рот кусок котлеты.
Нет, не так. Он сказал буквально: “аф идиш”, – чем привёл деда в совершенный ступор. В семье у нас никто, кроме деда, не говорил на идише. Взгляд, каким он смотрел на спокойно уписывающего котлеты Жорку, я передать не в состоянии. Изумление? Восторг? Да нет, пожалуй… Это была странная смесь любви и тревоги, с какой дед обычно щупал губами мой лоб в детстве, определяя температуру, когда я сильно заболевал. Он помолчал ещё пару мгновений, потом, обращаясь к Жорке, проговорил целую фразу, мне абсолютно не понятную. И тот невозмутимо ответил. И усмехнувшись, что-то ещё добавил.
Этот засранец отвечал моему деду на идише!
…На языке моих предков, чёрт его побери, на котором я-то не говорил! Почему это вызвало во мне ярость, чувство, что у меня отнимают моё кровное? Не стала ли та ярость прообразом другой, более губительной, более испепеляющей ярости, которая, возможно, питала когда-то Каина или Исава? “Где брат твой Жорка? – говорю я себе сегодня. – Где брат твой Жорка, который говорил на языке твоих предков с твоим личным дедом, благословившим его вместо тебя? Где брат твой Жорка, который так страшно и так безнадёжно любил твою жену, что последовал за ней в зловонный ад подземелья?”
Хотя чему я, собственно, удивлялся? У нас в классе все знали, что Жорка – “самый-самый языкмэн”, как говорил наш завуч Сергей Ильич (забавный был мужик с целой россыпью таких вот самодельных русско-английских словечек в разговорной речи). “Самый языкмэн” – странная похвала молчуну, никогда не тянувшему на уроках руку. Но все мы знали, что Жорка – ночью его разбуди – ответит на английском по любой теме и лучше любого из нас.
Тут самое время воспеть нашу сорок шестую – удивительную! – школу. До сих пор многие из знакомых, когда я рассказываю, не верят. Мои советские ровесники вообще считают, что “Аркаша заливает: ну прям в Итоне он учился. И где, в Астрахани? В этой арбузно-рыбной дыре?”.
Между прочим, Астрахань, отвечаю на это я, по меркам того времени крупный был город: больше шестисот тысяч жителей. Само собой, и школ было множество. Но две явно выделялись из общего порядка: десятая, имени Ленина, где учились дети партийной верхушки, и наша, сорок шестая, куда отдавала своих детей городская интеллигенция.
Школа была, по сути, лицеем, “с преподаванием ряда дисциплин на английском языке”. Среди преподавателей разных предметов наши «англичанки» составляли особую касту. Не только потому, что, как на подбор, были красивыми молодыми женщинами: статные, яркие, обаятельные, по-особому стильные – мимо не пройдёшь. А если уж они проходят мимо, ты ощущаешь это по непременному аромату заграничных духов. Даже детьми мы понимали это и про себя отмечали. Девчонки старались подражать, мальчишки просто провожали обожающими взглядами. Я говорю не о какой-то одной персоне, а обо всех учительницах нашей английской школы без исключения! Вот такая радость, такая удача выпала нескольким выпускам знаменитой сорок шестой школы.
Все они в своё время побывали в Англии, где жили в английских семьях, – сейчас это выглядит какой-то фантазией, сном о будущем. Возможно, то был некий проект Минпроса, типа повышения квалификации, – как ныне говорят, “пилотный”. Во всяком случае, я больше не слышал ни о чём подобном. Если так, то проект явно удался, ибо рассказы наших учительниц о Трафальгарской площади с колонной одноглазого лорда Нельсона, о Британском музее, Вестминстерском аббатстве и, конечно же, Биг-Бене с его тринадцатитонным колоколом пленяли воображение астраханской мелкоты (английский начинали учить со второго класса). Сотни слайдов с видами Англии и Шотландии: улочки в дожде, Тауэрский мост с чёрными кляксами неизменных ворон, сцены мюзиклов в Театре Её Величества, буквально впечатанные в мою память, стали частью моего детства. Да что там, частью сознания, личности, языковой привычкой, ибо школу мы оканчивали с отменным, свободным британским английским.
Спустя лет двадцать я по делам своей фирмы впервые оказался в Англии, в графстве Сассекс, и в один из выходных, не без внутреннего трепета и некоторой борьбы с самим собой, сел на поезд и поехал в Лондон. Всю дорогу уверял себя, что еду просто потому, что глупо, оказавшись в Англии, не попытаться навестить мечту своего детства, сверить, так сказать, показания памяти с картинами, что воочию увидят мои глаза. Вышел на вокзале, увидел столь знакомую красную телефонную будку… и пошёл гулять по местам своего детства, по очень знакомому, почти родному центру города. У меня было мистическое чувство возвращения. Я “вернулся” в Лондон, в котором никогда до того не бывал. Стоял перед фасадом Вестминстера, а в памяти звучал голос нашей “англичанки”, красавицы нашей Людмилы Ивановны Мелетиной: “Представьте солнечный день, лёгкие облака бегут по небу, и вы подошли к Вестминстеру. Просто поднимите голову: вы обомлеете от этой сверкающей готики!” День был солнечный, и я просто поднял голову: башни сверкающей готики вонзались в летящие облака. И хотя от слёз всё двоилось и плыло в глазах бывшего семиклассника, я смотрел на сверкающую готику и бормотал: “Спасибо… Спасибо, дорогая Людмила Ивановна!”
Так вот, английский мы учили со второго класса, а Жорку моя мама (по распоряжению деда, разумеется!) перетащила в нашу школу в третьем классе. Тамара, помнится, была против, ей казалось, что Жорку уводят от неё в какую-то несусветную даль со странными целями. “Интеллэхэнция” вечно что-то придумает. Вечно им что-то не так.
“Тамара, вы напрасно возражаете, – убеждала мама. – Школа прекрасная, и мальчики друг на друга будут хорошо влиять. Жора такой славный, рассудительный, послушный мальчик. Мне кажется, он способный. А если будет трудно, Агаша его подтянет”. – “Татьяна Марковна, вы что?! – кричала оскорблённая Тамара. – Это кто кого подтянет?!” Её вопли мама сочла просто анекдотом: по её разумению, деревенский мальчик, которого сама же Тамара то и дело грозится отослать в Солёное Займище “свиней пасти”, должен был в меру своих возможностей стараться нагнать городских сверстников. И помочь ему в этом вызвался её отличник-сын. Но Тамара, видать, уже бывала свидетелем Жоркиных странностей.
Что касается нас с Жоркой, мы ликовали, что отныне будем вместе с утра до вечера. Обосновались с ним за одной партой, и я был готов помогать другу, сколько потребуется. Перед началом английского сказал ему:
– Брось, ничего не записывай, я тебя вечером научу алфавиту.
И как же я был обескуражен, когда в конце урока обнаружил в его тетрадке аккуратно записанный текст новой песни Пита Сигера, которую мы должны были разучить и исполнить к какому-то мероприятию. То есть я бы не удивился, если б он просто списал слова с доски. Но Людмила-то Ивановна их просто надиктовала! Как же такое могло произойти, ведь Жорка не знал, не знал алфавита!
– Ты у меня списал, – догадался я с облегчением, – пока я в туалет бегал.
Жорка кивнул, и я успокоился. Буквы в его тетрадке были написаны, признаться, гораздо красивее, чем у меня; я писал, мама говорила, “как курица лапой”. Причём написаны были без единой помарки.
– Я потом тебе проговорю каждую букву и правописание слов объясню.
– Зачем? – удивился Жорка. – Тут же всё просто.
– Да нет, в английском пишут и произносят по-разному.
– Я уже понял, – покладисто отозвался он. Всё же он был непрошибаемо туп! С-солёное З-займище!
– Да? – разозлился я. – Ну, тогда прочитай эти слова.
Жорка пожал плечами и медленно отчеканил, не заглядывая в тетрадь!
– Зис лэнд из ё лэнд. Зис лэнд из май лэнд. Фром Калифорниа. Ту зэ Нью-Йорк айлэнд.
Я сидел, не отрывая взгляда от его невозмутимой физиономии. Он не подсматривал, не скашивал глаза. Смотрел на меня честно и преданно. Нет, это какой-то фокус, сказал я себе, он какой-то фокус придумал…
И довольно долго, недели три, мне его фантастическая особенность хватать из воздуха всё, что произносится в классе, и мгновенно усваивать это в кровь и плоть сознания казалась каким-то фокусом. Пока однажды я не столкнулся вот с чем. И это полностью перевернуло мои представления о том, с кем я имею дело.
На Новый год папа подарил мне книгу, которую я давно выпрашивал, – “Записки о Шерлоке Холмсе”. Я впился в неё, всё воскресенье читал, даже во двор не выходил, оторваться не мог от похождений великого сыщика! Вечером помчался к Жорке с новой гениальной идеей. Я придумал, как мы сможем переписываться кодом, составленным из фигурок пляшущих человечков. И никто ни хрена не поймёт. Вот это и будет настоящий тайник!
– А, знаю, – одобрительно сказал Жорка, мельком глянув на книгу. – Мне Ангелина Петровна из библиотеки приносила. Не такую, в коричневой обложке.
– Погоди, – разочарованно возразил я. Никогда он не сообщал мне, что читает, бессовестный! Я-то был всегда нараспашку. – И “Тайну пляшущих человечков” читал? С тем шифром охрененным. Давай выстроим в алфавит все фигурки, будем переписываться на уроках. Это ж классно: никто ни хрена не поймёт. Доставай тетрадь.
– Да я помню, – сказал он.
– Что ты помнишь?! – вспыхнул я. – Прям каждую фигурку помнишь, трепло!
Жорка слегка оторопел от моего натиска:
– Ну, я ж сказал: я читал эту книгу.
– Ага! Читал. Тогда давай с начала наизусть весь рассказ! – выпалил я, полистал сборник и открыл на нужной странице.
Жорка пожал плечами, сосредоточенно уставился на коленки и забубнил, слегка раскачиваясь:
– “В течение многих часов Шерлок Холмс сидел, согнувшись над стеклянной пробиркой, в которой варилось что-то на редкость вонючее. Голова его была опущена на грудь, и он казался мне похожим на странную тощую птицу с тусклыми серыми перьями и чёрным хохолком.
– Итак, Ватсон, – сказал он внезапно, – вы не собираетесь вкладывать свои сбережения в южноафриканские ценные бумаги?”
Жорка остановился и спросил:
– Дальше?
Я сидел напротив него с книгой, раскрытой на первой странице рассказа, и безуспешно пытался что-то выдавить из себя.
– …К-как?.. – ошеломлённо промямлил я. – Ты можешь… до… конца?..
– Ну, я же сказал, что читал эту книгу, – раздражённо фыркнул мой друг. – Чё ты вылупился? Я её про-чи-тал.
Понимаете? Он, Жорка мой, деревенский пастух, валенок тупой, засранец несчастный, и… и не знаю, как его ещё обозвать, – он обладал памятью фотографической, феноменальной, невероятной – назовите это как хотите. И понятия не имел, чем отличается от прочих людей. И не считал это чем-то особенным.
Ну, вот и всё. Нет повести печальнее на свете… А ведь мне с этим надо было как-то совладать, как-то сжиться, что ли. Например – с восхищением собственного деда, который говорил “наш Жорка” и, шутя, называл его иногда “Георгий Первородный”. “Почему – ‛первородный’? – задумался я, когда достаточно подрос для того, чтобы задумываться над вещами неочевидными. – Да потому первородный, что, как Адам, в одиночку владевший целым новеньким миром знаков, цифр, физических законов и явлений, узнавая их, запоминал каждое имя, цифру и знак”.
Так стоило ли удивляться, что, услышав разок бормотание Торопирена на идише, Жорка просто выудил язык из того бормотания, из воздуха жизни, как растение выуживает влагу из почвы, не прилагая к тому никаких специальных усилий. Да что там идиш!
Забегая вперёд: в студенческие годы к нам в пивнуху на Кирова захаживали два студента то ли из Сирии, то ли из Ирака, – в общем, из дремучих дебрей Ближнего Востока. Клемент и Базиль, так представлялись. Нормальные ребята, похожи на ногайцев, между собой говорили по-арабски, хотя и по-французски могли. И по-русски уже немного калякали. Улыбчивые такие, приятные парни, очень вежливые. Едва заваривалась драчка, немедленно испарялись. Почему-то к Жорке они прикипели. Может, по внешнему сходству: он похож был на них, как брат, те оба тоже усы носили. И что вы думаете? Недели через три, договорившись с Жоркой встретиться в городе, в знакомой пивнухе, я застал этих троих над шатким столиком, беседующих на гортанном арабском. Я так и застыл на пороге. Картина была эпическая, хоть стой, хоть падай.
– Что смотришь? – окликнул Жорка, заметив мой взгляд.
– Да ничего, – отозвался я. – Тебе бедуинский платок подошёл бы.
Он улыбнулся…
Почему – бедуинский платок, думаю я сейчас? При чём тут их куфия (слово, которого тогда я не знал)? Тем более что эти двое, Клемент и Базиль (настоящие имена их были, говорил потом Жорка, Усама и… запамятовал, как звали другого), одевались цивильно и даже чопорно, словно были представителями тамошнего райкома-обкома: галстуки носили просто так, по будням, как дипломаты. Так что бедуинский платок – это, скажем так, была фигура речи. А может, наше подсознание заглядывает в будущее? Может, это смутное, едва оперившееся будущее влетает в наше воображение, подобно птенцу голубки, случайно влетевшему в открытое окно?
Так или иначе, с этим я справился. Я был одарённый, старательный, хорошо воспитанный подросток из достойной, известной в городе семьи. И я не подвёл своих близких: поступил в медицинский, окончил его с отличием, написал и защитил диссертацию по одной из самых востребованных в иммунологии тем. “Чего ж ты зубами-то скрежещешь?!” – с горечью спрашиваю себя, и на память приходит история, рассказанная Лидией. Та история о братьях-близнецах в огромном дворе старой бухарской махалли, любивших одну женщину. Меня волновал поворотный момент истории – когда младший переодевается в одежду убитого близнеца и выходит навстречу группе захвата. “Зачем?! – не понимал я тогда, – зачем он это сделал? Он ведь даже не мог стрелять!..” И помнишь, что она сказала тебе в ответ: “Он хотел напоследок побыть своим братом”, – и ты откинулся на подушку, чтобы не взвыть от её слов. Ибо ты всегда хотел “побыть Жоркой”, не правда ли? Настоящим Жоркой. Он был настоящим, уж не знаю даже, что под этим подразумевать.
И последнее, о трагической непарности, о недостаче, ошибке случая, вернее, о добавочной карте в нашей игре.
У библейского Иакова были две жены, доставшиеся ему через дядькину шулерскую манипуляцию. История мутная и, как сказал бы Жорка, недостоверная. Лично я никогда не мог поверить в то, что Иаков спутал в темноте возлюбленную. Если он не проник в неё телом, то за семь-то лет, которые за неё отработал у дядьки, наверняка проник в неё зрением, душой, мечтами, обонянием, пылким ночным воображением! Его глаза наизусть знали соотношение её талии к бёдрам, вес её груди в ладони, гладкость упругой кожи под пальцами…
Вот что я вам скажу: он понял всё в первую же минуту. Просто не смог удержаться: он был всего лишь молодой человек, пылкая южная кровь; вот тело перед ним, долгожданное женское тело – горячее, отзывчивое, желанное… потом разберёмся! Разобрались… Понимал, понимал хитроумный Лаван, каково это преодоление событий – потом, потом, когда нелюбимая Лия уже носит в утробе твоё зреющее семя. А Рахиль, тоненькая твоя Рахиль, она где-то в отдалении, на окраине твоего зрения, вне границ потупленных в землю глаз, с укоризной смотрит на тебя, пока ты ради неё вновь впрягаешься в ярмо работы. Ибо знаешь, в чём перед ней виноват. Как подумать, господи: четырнадцать лет! Семь и ещё раз семь. Это сколько ж было Иакову и Рахили, когда, наконец, они соединились?! Проклятый хитроумный Лаван, пристроивший сразу двух своих дочек и заодно получивший раба на целых четырнадцать лет!
Как по мне, я бы убил его на следующее же утро после обмана. Какая подлость, какая изощрённая подлость и ложь – подсунуть одну дочь вместо другой. Я бы его убил первым же камнем, поднятым с земли, чего проще… Что делает обманутый Иаков? Покорно впрягается ещё на семь лет работать за Рахиль. Он что, был трус? Он вахлак был, мямля, пастух из Солёного Займища?! Да нет. Нет! Хотите правду? Он любил их обеих. Он, может, с первого взгляда полюбил – таких разных! – обеих. Возможно, он сразу, пока глаза в темноте не нащупали блестящие глаза той, что, раскинувшись, ждала на лежанке, понял, чего хотел Лаван, и бросился туда, в объятия Лии, тайно благодарный будущему тестю, дяде своему?! Это сговор был. Тайное понимание друг друга, молчаливый сговор предателей.
Так куда ж ты нас посылал, Торопирен, к кому посылал нас ты, хитроумный Лаван, обрекая обоих на вечную жажду, вечную страсть, на иссушающую, разрывающую душу страсть к двуликой женщине-арлекину?»