«…Следующие три года она возвращалась ко мне пять раз. Или шесть? Неважно. Возвращалась и вновь уходила…
Мы с Жоркой прошли все этапы выяснения отношений двух попеременно обманутых… нет, попеременно и регулярно обма-ны-ва-е-мых мужиков. Несколько раз пытались разобраться “с точки зрения психологии”, долго и беспредметно доказывая себе и друг другу, “кто более её достоин” и “кто способен сделать её счастливой”. Счастливой – эту богиню! В другой раз доказывая друг другу, что она не стоит ни одного из нас. Мерзавка, блядь, тварь рыбнадзорная! Затем… всё это уже не имело значения.
Мы с ним были сокамерниками в этой проклятой любви.
“Понимаешь, – сказал однажды мой друг, – она свободна, как летучая мышь в ночном парке. Летучая мышь, от которой надо лишь оберегать свою голову”.
Разница между нами заключалась в том, что Жорка преследовал нас, гонялся за ней по нашим следам. Я же никогда не пускался в погоню: переболевал, терпел, умирал, топил душу в спиртном, лечился от алкоголизма…
Дважды мы с ним зверски дрались; он так и не научился драться, и во второй раз ударом в челюсть я отправил его лететь до ближайшей урны, о которую он с размаху ударился затылком. И страшные полчаса, самые страшные в моей жизни полчаса, я был уверен, что убил его. Когда через пятеро суток моего неотлучного бдения у его больничной койки он пришёл в сознание, я собрался и уехал, оставив их вдвоём навсегда.
Навсегда! Теперь уже правда – навсегда. “Довольно, – говорил я себе, – с тебя хватит. В следующий раз ты просто не пустишь её на порог. Ты даёшь слово?” – “Ещё бы! Я чуть не отправил Жорку – моего Жорку, чьего ногтя она не стоит! – на тот свет”. – “Тогда немедленно подавай на развод и забудь её как можно скорее!” – “Обязательно. Непременно! Вот только немного приду в себя…”
Через полгода я стал замечать, как клён роняет пламенные листья на ступени моего подъезда; какая облачная, в рытвинах, дорога простёрлась в синющем высоком небе и как разбойным золотым зубом сверкает месяц в чёрной кроне ночной акации.
Я бросил пить, по утрам брился до блеска, обзавёлся целой коллекцией галстуков сдержанных расцветок. Опасность таила только ночь: я просыпался от голоса Лидии и дважды выбегал, раздетый, из дому, до рассвета обыскивая окрестные переулки, – уверенный, что она прячется от меня, не решаясь позвонить в дверь. Хотя, по здравом утреннем размышлении, понимал: она и не могла бы меня разыскать.
Я ведь к тому времени обосновался в тихом зелёном городке, куда меня уволок Ванька Родионов, мой ещё детсадовский дружок, заядлый балбес и двоечник. В пятом классе Ванька отстал от поезда знаний: остался на второй год. Затем напористая маманя, заведующая овощным магазином, из года в год до девятого класса протаскивала его сквозь игольное ушко осенней пересдачи. Затем… ну, всё это уже неинтересно, ибо спустя годы унижений и прозябания в каком-то ПТУ Ванька Родионов грянул оземь и обернулся Иваном-царевичем. Он оказался гением. Да-да, признанным гением бизнеса – причём любого, за который брался. Ванька затевал их на пустом и ровном месте. Основывал или возрождал, выправлял, и вытаскивал из небытия, и продавал дальше. И каждый раз забредал в какие-то новые дебри, сквозь которые продирался с той же безмятежной верой в себя, с какой сдавал задолженности по точным предметам. Но к результатам приходил гораздо лучшим. Внедряясь в новую сферу деятельности, он поступал самым разумным способом: искал лучшего спеца по данному вопросу. Спец курировал тему, а Ванька выстраивал схему бизнеса.
Меня он разыскал в родительском доме, куда я приполз после очередного краха своей семейной жизни, раздавленный и полуживой. Родители были уже не те: оба сильно сдали и уже не в силах были каждый раз возрождать блудного сына или давать ему сердобольные и жизненные советы. Мама только следила, чтобы я поел и хорошо закусывал, выпивая. Иногда я заставал её плачущей на кухне. Вот когда я ненавидел Лидию почти так же сильно, как любил.
Именно в этот период над свинцовым горизонтом моей жизни воссияла звезда Ваньки Родионова. Он помнил только, что я “что-то там медицинское”, а влез он тогда в новый феерический бизнес: основал компанию, торгующую запахами. Да-да. Я не шучу. Он и купил меня на это. Ванька сидел, развалившись в кресле моего деда Макароныча, – такой уютный, абсолютно лысый, с улыбчивыми карими глазами, – и подробно объяснял, что запахи важны не только в парфюмерном деле, что запахами обладают и стиральный порошок, и очиститель воздуха, и средство для мытья пола, и салфетки для протирки попы младенца…
Когда он дошёл до попы младенца, я продрал зенки и спросил:
– А запах определённого человека… женщины… можно сконструировать, если знаешь, из чего он состоит?
– И запах женщины, – подхватил Ванька. – Конечно. Есть такое кино.
Он уволок меня в городок Димитровград – так назывался тот ныне, а прежде носил загадочное и, на мой взгляд, даже изысканное имя Мелекесс. В старину – почтенный уездный город, родословная аж с XVII века, – относился он к Самарской области, а в Самаре купеческие хозяйства издавна были основой жизни. Потом его переименовали в честь болгарского революционера Димитрова.
В семидесятые там построили НИИ атомных реакторов, согнав лучшие силы физиков-атомщиков со всей страны. Так что публика была качественная. Вот так и сбились в группу несколько энтузиастов-парфюмеров, которые что-то продвигали и с чем-то экспериментировали, пока на них не набрёл гениальный Ванька. Он вдохновился, увлёкся, прощупал масштабы темы. Ему никогда не было всё равно, а тут – ароматы, понимаешь, красивое имя, высокая честь… Беру вас, ребята, с потрохами! И компания расцвела, как расцветает безнадёжно засохшее растение под зелёной рукой урождённого садовода.
К тому времени, как я появился там, хрен меня знает в каком качестве (сейчас уже чудится, что, узрев меня в прахе и ничтожестве, Ванька вознамерился вытащить бывшего дружка из той ямы, которую он сам себе и выкопал), компания насчитывала четверых аппликаторов, то есть химиков, двух парфюмеров и дегустационную группу – нюхачей, бородачей и усачей. Как уверяла Танечка Фишер, главный начальник по запахам, “парфюмера без бороды и усов не бывает: запах скользит и передаётся по волосам, а потому блондинка, например, парфюмером быть не может”. – “Почему?” – спрашивал я с интересом. “Потому, что у блондинок недостаточно волос в носу и над верхней губой!” – раздражённо отвечала Танечка.
Постепенно я вникал в детали производства и вскоре уже разбирался в данном бизнесе не хуже, чем в рыбных поставках. Тем более что, как уверял меня Ванька, законы становления любой компании, они примерно одни и те же для парфюмеров и ассенизаторов.
Постепенно я приходил в себя… Во мне проснулся мой дед Макароныч, неистовый бизнесмен, вгрызавшийся в самую суть дела, которым занимался. Я уже знал, что композиции запахов создают специальные люди, которые сочиняют их в воображении. Что дегустаторами могут быть только спецы с определённым порогом чувствительности. И только они могут путём пронюхивания определить, получился ли описанный букет: фантазийный, цветочный, со сладкими нотами… Что существуют “верхние ноты” запахов, лёгкие и летучие, вроде цитрусовых или свежих трав, и “средние”, которые называются “нотами сердца” и составляют ядро аромата; я уже пытался различить “базовые ноты”, самые стойкие, которые остаются на коже дольше других и оставляют после себя шлейф послевкусия. Я уже различал основные семейства: цветочные, восточные, древесные, фруктовые, – и разбирался в концентрациях запахов: для духов или парфюмерной воды, – и знал, чем туалетная вода отличается от одеколона, и уже свободно оперировал понятиями, о которых понятия не имел за день до встречи с Ванькой: вроде ольфакторной памяти, памяти на запахи, и осмотеки – библиотеки ароматов старинных парфюмерных композиций.
Попутно мы набрели на идею смежного бизнеса: разыскали стеклодувный цех и по эскизам местного художника, гениального шизофреника Пети Кайловского, типа Ван Гога на стероидах, затеяли бутылочный, вернее, флаконочный хрустальный бизнес. К тому времени у нас образовались связи с одной из компаний в Израиле. В ней поголовно все сотрудники оказались нашими людьми, с хорошим советским химическим, фармацевтическим или парфюмерным образованием.
Затем Ванька надыбал прибалтов с их осенними, лиственными и хвойными композициями и древесными семействами ароматов.
Ванька шутил, что пошлёт меня в парфюмерную школу и что недостаёт мне лишь бороды и усов, которые я не стал бы отращивать даже под угрозой гильотины.
А ещё мне недоставало спокойного романа с симпатичной молодой женщиной, и я говорил себе, что это обязательно случится: красивых, обаятельных и культурных дам, как в любом провинциальном городе, вокруг меня было более чем достаточно. Однако не всё сразу, говорил я себе. Не гони лошадей. И не донимай Таньку Фишер просьбой создать композицию ароматов всего несусветного, чем ты надышался в объятиях той фурии. Короче: нышт торопирен, раненый зверь. Нышт торопирен…»
«Наконец, на горизонте замаячила парфюмерная компания из Катара: то вообще было нечто экзотическое.
То есть Ванька, проездом из Турции куда-то, в лаундже аэропорта Стамбула познакомился и разговорился (в охотку, потому как новый его знакомец очень неплохо говорил по-русски) с неким белоснежным шейхом. Тот, поверишь ли, окончил судостроительный у нас в Астрахани и хотел дружить и вкладывать деньги в любой русский бизнес. Он верил русским, он русских любил. Например, одного своего давнего астраханского друга даже переманил в Катар, где тот прекрасно устроен и конструирует в домах катарской знати, близкой к эмиру, очень любопытные вещи.
– Какого астраханского друга, – коченея, спросил я.
Мгновенная картинка возникла в моей памяти с медальной чёткостью: знакомая пивнуха на Кирова, с пятью одноногими шаткими столиками, и Жорка, болтающий на гортанном арабском с двумя парнями, похожими на ногайцев.
– Понятия не имею. – Ванька пожал плечами. – Какая разница. Он называл его Жорж, если правильно помню. Так вот, этот шейх Базиль (то есть он вообще-то Усама, но предложил называть его “русским именем”) очень воспылал темой ароматов и хочет в нас вложиться. Я говорил с Танькой Фишер, она пробурила тему. Катар, понимаешь, отнюдь не центр парфюмерной индустрии, там популярны в основном мировые бренды. Но в регионе есть традиции использования ароматов, которые передаются из поколения в поколение. Например, уд…
– Уд? Разве это не обозначение хера в “Тысяче и одной ночи”?
– Я не читал, – признался мой партнёр. – Возможно. Кто только и как только наш многострадальный хер не именует. Танька сказала, это – смола в древесине агарового дерева, очень ценимый аромат, дымный, бальзамический, древесный… и так далее. Пошлю-ка я её на разведку.
– В Катар?!
– Пока в Лондон. Там в конце февраля интересная парфюмерная тусовка намечается. Приедет и тот дружок в рубахе. Знаешь, он сначала был как все: костюм от Армани, галстук, то, сё… Но, когда объявили рейс на Доху, отлучился в туалет и вышел уже в классической арабской робе, и на голове эта их… косыночка, ну, с чёрной такой кручёной верёвочкой. Очень эффектно. Так что регион интересный, запахи востребованы, а капусты, подозреваю, там – немерено!
Ванька был неизменно открыт миру, доброжелателен и мозговит.
И вот посреди этой идиллии на волнах парфюмерных композиций однажды январским вечером в дверь моей съёмной квартиры позвонили – как дубиной по башке огрели! Это был её позывной: три восклицательных звонка. Меня снесло с дивана, где я валялся с книжкой британского детектива. Я прокрался в прихожую и стоял там, оглохший от набата в висках, верный данному себе слову, вжимаясь лбом в дверь, но не открывая! Вот так умирают от инфаркта, твердил я себе, так хватает человека инсульт. Так рвётся сердечная мышца…
Она покорно ждала по ту сторону двери, понимая, что я стою в полушаге от неё. Ничего, твердил я себе, вспомни, как ты ломился к ним в Бухаре, как стучал в дверь кулаками, умоляя их открыть, и как они тебе не открыли! Вспомни тот позор на венецианской набережной. Вспомни её бегство во Львове через служебный выход из ресторанной кухни! Вспомни, как в Питере, в парке, ты первым запрыгнул в кабинку колеса обозрения, обернулся и протянул ей обе руки, пока колесо медленно плыло над площадкой… И как она отшатнулась и бросилась прочь, в толпу, а ты уже плыл в кабинке один, сначала пытаясь выпрыгнуть на ходу, как идиот, потом целый круг вопя и колотя себя по коленям.
Ну, вспомнил? То-то же. Иди, подбери с ковра детектив и ложись на диван, дочитывай…
Затем лёгкие шаги стали медленно спускаться по лестнице. Её шаги! Она уходила от меня – униженная, отвергнутая моя девочка! В мороз, в такую холодину, бездомная, наверняка застуженная!
Я заорал и рванул на себя дверь, и она, взлетев по лестнице, кинулась мне на грудь, заливаясь счастливыми слезами…
И за всю ночь мы так и не добрались до нормальной кровати, пока на нас не упала вешалка, сметённая со своего места в углу прихожей.
И так далее, как пишут в подобных случаях, и тому подобное, и проч., и проч.
Самым счастливым периодом в нашей с ней жизни был год, целый год, прожитый в начале двухтысячных в Южной Африке. Непрерывный прекрасный год, ничем не омрачённый, почти до самого конца.
Это тоже была идея моего Ваньки-Колумба, моего бизнес-пирата, открывателя новых земель, покровителя рас и народов, работорговца и укротителя индейских племён.
В конце концов наша парфюмерная компания, которую он поднял на высоты международного престижа, окрепла настолько, что стала Ваньке неинтересна. Он надышался цитрусовыми и обалдел от хвойных композиций. Сейчас он возжелал чего-то менее эфемерного, чего-то монументально-гранитного, возможно, связанного с египетскими пирамидами. И нашёл! И где нашёл: в Южно-Африканской Республике, где добывать гранит, а также резать и шлифовать гранитные плитки было гораздо дешевле, чем…
Совершенно одуревший, я внимал Ваньке со всем старанием вникнуть. Осознавал уже, что мы имеем дело с мощным наитием стихийного гения.
– …чем где? – спросил я, помешивая ложечкой капучино, к которому пристрастился в последнее время. Мы сидели в кафе неподалёку от офиса нашей фирмы. Данную стекляшку Ванька арендовал и, наняв декоратора, а также парочку толстых и пожилых шоколадных фей, преобразил в потрясающую итальянскую кондитерскую, приносящую нам недурной доход.
Нам? Ну да… Я забыл сказать, что к тому времени изъял из пещерного сейфа и перевёз поближе к сердцу свой капитал? Так вот, перевёз и вложил в общий с Ванькой бизнес. И потому с особым удовольствием пил по утрам капучино в кафе, частично мне принадлежащем, а сейчас внимательно слушал Ваньку. Он тоже старался не есть много сладкого, и на свои утренние получасовые посиделки партнёров мы обычно брали одно пирожное на двоих. Сейчас взяли венский штрудель. Сидели, отколупывая от него кусочки, каждый – своей вилочкой.
– В ЮАР есть места, где добывают, нарезают и шлифуют гранитные плитки. Они всюду нужны, понимаешь? Начиная с облицовки в строительном бизнесе – стены, полы, мостовые… – и кончая вечным покоем. Кладбищенский памятник – просто цимес в гранитном деле. Беспроигрышно, как платный туалет в людном месте. И тут у нас есть шанс перебить итальянцев.
– Итальянцев?! – Я вспомнил насмешливых белозубых карабинеров на венецианской набережной. – При чём тут итальянцы?
– Они тоже покупают в ЮАР гранит, но шлифуют его у себя в Италии, затем поставляют в Россию. Усёк?
– Пока нет.
– Ну это же просто, как яйцо. Они перевозят гранит к себе в Италию, и дорогие итальянские рабочие шлифуют у себя на родине дорогие итальянские плиты. После чего в Россию попадает товар уже охрененно дорогой. Ах, итальянская плитка! Настоящая итальянская плитка, ах!
Мы же идём другим путём: нанимаем в деревне, ближайшей от каменоломни, африканских негров, и те, под бубен и дудку, за гораздо меньшие бабки нарезают и шлифуют нам всё те же плиты. И уже готовыми, без итальянской дуги, мы поставляем их в Россию. Конкурировать можем запросто не только с итальянцами, но и с китайцами.
Я смотрел сквозь стеклянную витрину кафе на взвод старинных мелекесских тополей в весенней дымке… Мне было хорошо здесь, в этом городке, я пребывал в некой точке равновесия, даже умиротворения. И Лидия была при мне, и засыпала, как дитя на закорках африканской матери, вжимаясь щекой в мою спину. Я хотел ребёнка. Я так хотел ребёнка от неё… Какая Африка?! Где она?! Зачем?! Только потому, что Ваньке наскучили ароматы и отдушки нашего рвущего все постромки, успешного и элегантного бизнеса?! Только потому мы должны переключиться на плиты для могильных памятников и общественных туалетов?!
Но Ванька сидел передо мной – улыбчивый бывший двоечник, бритый наголо пират, с яркими карими глазами, и расписывал все детали будущего дела. Он уже нашёл там одного нашего парня, очень мозговитого, и тот кое-чем уже занялся. Между прочим, снял нам дом на окраине Джобурга. Кстати, там фантастически дешёвые бриллианты, это тоже надо взять на заметку: бескрайнее, очень интересное поле деятельности…»