Они смотрели, как Лидия перебирает ключи в черепаховой шкатулке.
Та, оказывается, стояла в ванной, где-то в глубине шкафчика под раковиной. Минут десять, встав на колени, Лидия передвигала там какие-то бытовые предметы, типа грелки, коробки с ватой и бинтами, с разным барахлом, вроде бигуди, бутылок с бактерицидной жидкостью.
Наконец, выудила эту черепаху и, погремливая ею, как погремушкой, понесла в комнату. Внутри черепахи лежало несколько маленьких ключей необычного вида, с продетыми в головки кусками бинта, на каждом из которых болтались рыжие клеёнчатые лоскуты, похожие на те, какие привязывают в родильном отделении к ручкам новорождённых. На каждом было что-то мелко выведено чёткими буквами латиницей. Всего шесть штук ключей.
– Это от банковских сейфов, – объяснила Лидия. – Цюрих. Амстердам. Рим. Венеция. Лондон. – Выставила ладонь с растопыренными пальцами: – Пять сейфов! – И не дожидаясь наших недоумённых расспросов: – Дядя Ицик в каждый свой приезд извлекал из пещеры часть коллекции и вывозил в другую страну. Ключи у меня. Номеров ячеек я не знаю.
– Номера в завещании, – сообщил Жорка, рассматривая бородки ключей, напоминавшие буквы аккадского алфавита. Поднял голову и добавил: – В отдельном завещании на моё имя. Вполне кошерное, заверенное где-то в Цюрихе, никаких юридических затык. Всё виртуозно продумал. Разбросал коллекцию по миру. – И повернулся к Лидии: – Он что, вывозил их в разобранном виде?
– Кажется, да. По приезде снимал там квартиру, запирался в ней и собирал каждый экземпляр. Восстановленные часы помещал в банковскую ячейку. Говорил: «Все они в идеально рабочем состоянии: только завести. Я должен сам об этом позаботиться. Кроме меня, их никто не соберёт». И шутил: «Ещё не хватало, чтобы в наследство своей вдове я оставил никуда не годный лом».
– Вдове?! – Агаша вытаращил глаза. – Какой вдове? – Он переглянулся с Жоркой, у которого тоже вытянулось лицо. – Ещё одной вдове?
Оба они помнили, как омывала благодарными слезами своё рублёвое наследство неожиданная астраханская вдова Цезаря Адамовича, спекулянтка Катерина Федосеевна, по дворовой кличке Шубейка. Тогда и выяснилось, что именно Шубейка сто лет назад привезла его из Варшавы, подарив (вернее, недорого продав) законное существование в Астрахани.
– Сколько же их было у него, ради бога? – пробормотал Агаша. – И где её искать, эту вдову?
– Нигде не искать, – спокойно отозвалась Лидия, дёрнув расписным плечом. – Его вдова – это я.
Отличная была бы иллюстрация к известному штампу: «Они застыли, как громом поражённые»! Молния в висок. Ослепительный мрак! Последняя сцена в «Ревизоре».
– А что тут такого, да? – невозмутимо проговорила девушка. Её просто невозможно было сбить с деловитого настроя. – Дядя Ицик сказал: «Давай-ка, доча, оформимся по закону, чтобы потом ни одна сука не смогла опротестовать твой капитал».
– И чтобы затем любая сука могла пришить тебя к уголовному преследованию за соучастие в преступлении, – мрачно подхватил Агаша, – том самом, из-за которого он смылся из своей страны и сменил своё имя. Вы поняли? Имеем двух вдовиц: одна – вдова Цезаря Адамовича Стахуры, другая – Исаака Абрамовича Страйхмана. Мне это даже нравится!
– Что это значит: «по закону»? – катая желваки, спросил Жорка. – Вас что-то связывало, кроме?..
– Да не, – отмахнулась Лидия. – Дядя Ицик, он же мне в отцы годится. Он – папин друг, самый надёжный. Ты что, не понимаешь? Просто он был очень, очень умным и дальновидным человеком. Не подкопаешься. А! Вот, нашла. Кажется, этот ключ. Такой крохотный. Видите, на бирке: «С.П. М.-А.». Серебряная пещера. Мария-Антуанетта. – Выудила ключ из общей кучки, вставила в скважину замка, крутнула… Замок щёлкнул, металлическая крышка откинулась.
Внутри коробки лежал круглый предмет, укутанный во что-то блёкло-розовое, байковое.
– …Мои ползунки, – пробормотала Лидия, нежно проминая пальцем складку, как поправляют подушку больного или младенца. – Папа хранил, а дядя Ицик выпросил у меня для «Марии-Антуанетты». Они мягкие, ну, для младенца, да? – И откинула штанину ползунка.
Меж слоями розовой байки лежали карманные часы. Небольшие и тоже какие-то… розовые.
– Постойте, – сказала она. – Я свет принесу.
Ушла к себе в студию и вернулась с одной из голенастых ламп, похожих на цаплю. Поставила её ближе к столу, включила. Сильный белый свет залил коробку, розовые ползунки и лежащую в них луковицу.
– Брегет номер 160. «Джоконда часового искусства». Восемьсот двадцать три детали из золота и платины. Три часовые системы, независимые друг от друга… – декламировала она монотонно, так поэты читают строки своего изготовления. – Никто сегодня не может повторить. Дядя Ицик говорил, что даже он не решился их разобрать. Вёз на себе, под страшным риском. Жаль, не знаю, как завести, боюсь прикасаться, – добавила она с сожалением. – Я их видела в ходу. Они дышали и пульсировали, как сердце. Когда бодрствуют, они… как бутон розы и всё время будто шевелятся и меняются. Как бутон в замедленной съёмке.
«– Это они стоят миллион? – спросил я.
Интересно, почему в присутствии этого механизма все трое мы говорили едва ли не шёпотом?
– Много миллионов, – поправила Лидия. – Дядя Ицик как-то прислал мне листки: статью из одного британского часового журнала. Там чувак писал об “ограблении века” и утверждал, что, если б “Мария-Антуанетта” возникла сегодня на рынке, она бы стоила не меньше тридцати миллионов долларов. А может, и больше.
Я сказал:
– Ну что ж. Не обидно и сесть за такое приятное наследство. Впрочем, его у тебя, конечно, отберут, а отсидишь ты какой-нибудь пустяк, лет пятнадцать. Но ещё не поздно бежать с признанием в известные органы далёкой ограбленной страны, с ключами от сейфов. Вы ещё не поняли, идиоты, во что влипли оба стараниями вашего “самого надёжного в мире” грабителя?
– Заткнись! – оборвала она меня; лицо её вспыхнуло, будто занялось пожаром. – Не смей чернить дядю Ицика! Ты ничего о нём не знаешь. Он всё рассказал нам с папой – о своей разбомблённой коллекции в Варшаве…
Ух ты. Вот, значит, как ты умеешь, думал я, любуясь этим алым от ярости лицом, вот как ты умеешь – за своих? Отчего ж ты столь меланхолично восприняла его кончину? Неужели суть души и достоинство человека тебе важнее самой его жизни?
Она перевела дух и проговорила спокойнее:
– Коллекцию никто не найдёт, она заныкана по пяти странам, сейфы оплачены на семь лет вперёд. Есть время обдумать, что делать дальше. А “Мария-Антуанетта”… Если надо будет, я сама отвезу её обратно в Серебряную пещеру, даже если сдохну там, у тайника. Это мои часы, моё наследство!
– И что вы станете с ними делать, ваше величество? – поинтересовался я, подавляя в себе приступ весёлой злости. Глядя мне прямо в глаза, она подалась вперёд, опершись обеими руками о стол. И отчеканила:
– Владеть!
Иронично, но и слегка растерянно я оглянулся на Жорку. Он как-то обособился, отстранился. Ещё в начале нашей перебранки с Лидией отошёл в угол и опустился в кресло, явно подобранное с помойки: со свисающими лоскутами материи. Как только она жила в этой неухоженной берлоге – она, которая вчера ещё водила нас по залам музея, перечисляя и растолковывая ценность того или иного уникального предмета: комода, инкрустированного перламутром, или изысканного сюзане, над которым пять лет трудились пятнадцать вышивальщиц. Её опекун Цезарь Адамыч, по крайней мере, из таких вот обломков, собранных на чердаке “Горелого дома”, создавал вполне музейные шедевры мебели.
– Итого: сорок карманных часов Бреге, – задумчиво проговорил Жорка. – Сорок, включая “Марию-Антуанетту”… Немалое хозяйство! На круг – колоссальные бабки, реализовать которые – по минному полю пройти. Это как рискованная операция на мозге младенца. Тут величайшая осторожность нужна, и соответствующие связи, весьма укромные. Пока же – сплошные расходы. – Сидя, он потянулся и заложил руки за голову. – Вот что, друзья и подельники. Мы устали, мы голодные, раздражённые. Ещё немного – и передерёмся. Предлагаю перекусить и лечь спать. С “Марией-Антуанеттой” я завтра что-то придумаю, не тащить же её обратно в горы. А сегодня, Агаша, остаёмся здесь. Девушки и королевы не должны жить за такими хлипкими дверьми.
– Я картошки нажарю! – встрепенулась Лидия. – Жареная картошечка с тмином – объедение! Меня дядя Ицик научил.
Похоже, наш Торопирен оставил девочке наследство, включавшее не только краденые часовые шедевры, но и базисные кулинарные рецепты. Ибо картошка с тмином оказалась изумительно вкусна, в меру прожарена, а в холодильнике нашлись банка солёных огурцов и изрядный кусок копчёной “Краковской” колбасы, который мы с Жоркой порвали когтями и молодыми волчьими зубами.
– Пивка бы ещё… – дерзнул я.
Но мне велели не наглеть на ночь глядя, ибо с таким взрывоопасным содержимым квартиры надо быть трезвым как стёклышко. К тому же завтра Лидия собиралась вернуться к работе, у неё ожидались два клиента: подруга – с цветным павлином на плечо и старшеклассник – с запросом на икроножное панно.
В ту ночь мы с Жоркой наконец выспались. Диван в столовой, такой же нарядный, как вышеупомянутое кресло, был всё же мебелью, так что мы разыграли его на монетку. Выиграл Жорка, а я устроился тут же на полу, на расстеленном одеяле. После всех дневных потрясений, после тяжёлой дороги, бессонной ночи я спал как убитый, и снился мне ворох полнейшей чепухи, гулкой и душной, как воздух Серебряной пещеры. Проспал до девяти утра, а проснулся от приветливого голоса Лидии:
– Просто переступи через него и пошла в мастерскую, ей-богу, чего ты топчешься!
– Да вроде через живого переступать – плохая примета.
– Ну так зарежь его сначала, вон нож на столе.
Я открыл глаза под чьё-то хихиканье и успел ещё увидеть над собой дебелые ноги и подол синей юбки, смазавший меня по лицу.
– Давай поднимайся, сторож брату своему! Твой Хазарин уже час назад куда-то смылся. Пошуруй на кухне, хлеб-масло вроде ещё остались. Кофе в красной банке над плитой, там же и джезва. Сам себе, будь любезен, свари. Ну и на нашу долю неплохо бы… Элька, быстро, давай, раздевайся! – крикнула в сторону студии.
– А… как же? У тебя тут двери нет.
Лидия рассмеялась:
– Юноша не станет смотреть. Он скромный и очень воспитанный. Агаша, ты же готов ходить всё утро со свёрнутой башкой? Или сидеть на кухне безвылазно?
Хотелось огрызнуться: “Какой я тебе Агаша, у меня есть приличное имя Аркадий…”
Но, видите ли, к тому моменту я был уже полностью ею одурманен. Впервые в жизни я был так безмозгло, так обидно-беспомощно влюблён…»
Решение было правильным, чутьё не подвело.
Выяснилось, что Жорка неплохо знал Бухару по рассказам Торопирена, хотя в детстве эти восторженные рассказы ему надоедали. А когда Торопирен приступал к рисованию карты улиц и базаров, Жорка откровенно скучал. Всё это было сто лет назад… Рисованная карта улиц и площадей впечаталась в его хищную память и обречена была там валяться (казалось ему) лет сто ненужным хламом. А вот и нужным, вот и нужным! Иначе как бы он сообразил прямо с утра направиться в Токи Заргарон поразведать у людей места развалов, где можно недорого купить старые часы. Где бы он наткнулся на этого чудного лысого еврея с одной косматой, а другой исполосованной шрамами бровью, отчего кроткое загорелое лицо имело совершенно разбойничий вид!
Тот направил его вовсе не на изобильные рынки летней Бухары, а в пригород под названием Каган – там, мол, на задворках рынка есть уголок, куда осиротевшие внуки свозят старьё, оставшееся от умерших бабушек, и сдают за копейки перекупщикам. В Жоркиной памяти мгновенно возникла станционная парикмахерская, где старый Якуб обрил наголо двух подростков, Ицика и Златку, и, пока не обросли заново, их все принимали за двух пацанов. Трогательная история, и Торопирен смешно рассказывал, вернее, изображал, как Якуб изъяснялся по-русски.
Якуб, разумеется, давным-давно обитал на старом еврейском кладбище, а вот рынок, небольшой, грязноватый, но вполне изобильный, привольно себе торговал.
И правда, на пятачке за овощными рядами скромно притулился барахольный ряд: складные стулья, табуретки, непременные газеты или клеёнки, расстеленные прямо на земле. Торговалось разное житейское барахло – вывернутая наизнанку и по сусекам наскрёбанная чья-то минувшая жизнь: фарфоровые супницы, серебряные половники, дешёвые брошки и бусы, разрозненные пиалушки и чайники, будильники, лампы, тумбочки, керамические фигурки, одежда…
И вот это увесистое сокровище – настольные часы каслинского литья – Жорка увидал издалека и чуть не подпрыгнул от радости: бинго! О, боже, какое точное попадание в наши намерения, какая дивная люлька для «Марии-Антуанетты»! Похожие часы Цезарю Адамычу раза три приносили чинить. И тот сокрушался: механизм, мол, простой, как лопата, никакой ценности не представляет. Вся ценность, да и то конвейерная, – в фигурах каслинского литья.
На чугунном корпусе часов (размером с коробку из-под обуви) паслась пара оленей. Две грациозные фигуры: мать-олениха и оленёнок, извернувшийся в попытке достать мордой материнское вымя.
Жорка так возликовал, что, не торгуясь, выудил из кармана комок мятых сумов, отсчитывать которые предоставил самой торговке. «Интересно, – подумал, – кто ей-то приволок сюда эту махину?»
Кстати, она и сама поинтересовалась – как же ты, сынок, потащишь такую гробину? Посоветовала: «Видишь, через дорогу частники дежурят? Их богатые хозяйки нанимают. Не скупись, найми мотор, а то грыжу заработаешь».
Он так и поступил.
– Ну-ка, помоги…
Агаша подскочил, и вместе они водрузили на бельевую тумбу нечто, напоминающее римский саркофаг в миниатюре; разве что крышку украшало не простёртое женское тело в складчатой тоге, а скульптурная группа, олениха с оленёнком, – сама по себе довольно милая, но несоразмерно большая по сравнению с циферблатом, который был вделан в корпус и выглядел несуразно и сиротливо.
– Красота? – спросил довольный Жорка.
– Чудовищное сооружение, – одобрил Агаша. – Чугунная советская роскошь. Какой-нибудь Чистопольский часовой завод?
– Примерно. Челябинский. Между прочим, каслинское литьё, в этом есть своё очарование. Тяжёлые, как могильный памятник. Торговка на ночь оставляла их на рынке, никто не позарился. – Жорка с усилием развернул саркофаг: на боку сияла медная табличка с гравировкой: «Дорогому папе, мужу и брату в день пятидесятилетия. 2–2–1982 г.»
К этому часу Лидия отработала смену по девушке с павлином; «икроножный» заказчик должен был явиться через час. Она вышла из кухни с полной туркой, в облаке дивного кофейного аромата.
– Ах… бразильский? – потянул носом Агаша.
– Никогда. Стопроцентная арабика, средняя степень прожарки, шоколадная нотка…
– И какого же поставщика ты расписала за этот божественный напиток?
Она улыбнулась и точно поровну разлила турку по трём своим надколотым чашкам.
– Главное… – Жорка отпил глоток и замычал от удовольствия: настоящий искренний кофеёк, награда за утренний марш-бросок на станцию Каган. – Главное и исключительное достоинство этих часов: их механизм не только простейший заводской, но и нелепо маленький, с детский кулачок, гораздо меньше самого корпуса.
– И что?
– То, что внутри полно пустого пространства. Вот допью кофе, развинчу крышку, сниму оленей, покажу.
…– Видали? – радовался Жорка. – Тут можно три брегета спрятать. Как верно заметил господин Эркюль Пуаро: драгоценный камень лучше всего прятать среди камней.
«Мария-Антуанетта», обложенная ватой и укутанная розовыми ползунками, проследовала в своё новое пристанище. Снятую крышку с оленями Жорка привинтил на место, заодно приклеив намертво.
– А если потребуется открыть, то взорвём, – сказал Агаша.
– Ценю ваш идиотский юмор, Гастингс!
Пока Лидия выбривала, умащивала, а затем крутила под лампами второго за сегодняшний день клиента, выворачивая так и сяк его голые ноги, толстые и короткие (и лучше бы не привлекать к ним внимания такой изысканной татуировкой), мы с Жоркой валялись на диване и курили, тихо обсуждая: если, положим, вывозить из страны любимые семейные часы, память о папе, сильно ли мы рискуем? И кого в это запрячь – Гусейна?
– Возможно, Лиду, – заметил Жорка, – надо проверить её артистические данные. Может ли она заливаться слезами, например.
– Слезами?! По какому поводу?
– По такому, – задумчиво отвечал он, – что папа скончался буквально перед отъездом, вот его билет… Часы она вывозит в память о нём, видите, они юбилейные.
– А вдруг девушка вывозит в этом склепе золотые десятки или бриллианты? Они могут полюбопытствовать и заглянуть?
– Теоретически могут. Это зависит от того, насколько артистично она проведёт свою партию. В ташкентском аэропорту не будет никто возиться. Сунуть пачку бабла за превышение веса. Гробина чугунная, как рельса. Разобрать трудно, тыща винтиков. Видал, сколько я возился? Потом выяснится, что крышку заело; я ведь хорошо её присмолил. – Жорка погасил окурок в пепельнице и вздохнул: – В этом деле от риска никуда не деться. Важно держать лицо и не паниковать. И хотя часы тяжёлые, провозить их должна именно Лидия, в клеёнчатой открытой сумке.
– После чего сдать в багаж?
– Ну да. Предварительно обвязав скотчем и грязной верёвкой… Короче, надо думать, – добавил Жорка. – Но расчленять «Марию-Антуанетту» – безумие. Только не я…
«…Часам к семи вечера софиты погасли, детина с выбритыми и разрисованными ножками наконец покинул сцену.
Усталая Лидия вновь принялась за кофе. Мы с Жоркой, подброшенные с дивана неведомой силой, торчали в дверях крошечной кухни, жужжа, как два овода, над вспотевшей шеей нашей хозяйки. От неё необычно, но приятно пахло: лавандовым мылом, чернилами, какими-то специфическими маслами, которые она использовала в работе.
Жорка стал рассказывать, как его вывел на кагановскую барахолку давний рассказ Торопирена о парикмахере Якубе.
– О, про старого Якуба есть дивная история! – оживлённо перебила Лидия. Она не отводила взгляда от пенки в джезве. – Дивная! Папа рассказывал. Однажды к нему в парикмахерскую забежал мужик. Странный такой: озирается, тяжело дышит, высматривает кого-то в окне. Якуб говорит ему: “Дорогой угил-джон, слушь-вашь претэнзи…” Ну, и мужик ему: мол, желаю обрить голову под ноль. Сел в кресло. Якуб обвязал ему шею простынёй, поставил на огонь чайник и отлучился на минутку отлить, пока вода не закипит. Буквально на пять минут, да? – Она дождалась, пока в джезве поднимется пенка, и принялась осторожно разливать кофе по надколотым чашкам. (Всё же интересно, почему у девушки на кухне нет ни одной целой чашки? Она ведь хорошо зарабатывает.) – Налетайте, мальчики, вот нават, знаете, что это? Кристаллический сахар. На топаз похож, да? Очень полезен при кашле. Ну так вот, возвращается старик к клиенту. Тот сидит: без головы, простыня уже не белая, а красная от крови, а голова… ухмыляется с соседнего табурета!
Мы с Жоркой одновременно поперхнулись горячим кофе и уставились на девушку. Она невозмутимо подтирала лоскутом полотенца кофейные потёки на плите.
– Это городской фольклор? – спросил я.
– Почему? Это реальная история. На Востоке головы часто отлучаются от туловища по своим делам.
– И что дальше? – Я был уверен, что она сочинила эту историю вот сейчас, не отходя от кофе.
– Ну, дальше… Дальше не так интересно: милиция-шмилиция, следователь-шмедователь, турма… К тому же Якуб с перепугу, неизвестно зачем, пока ждал милицию, пробовал вернуть голову на её законное место. Его и застали окровавленного, с этой головой в руках, и, конечно, сразу арестовали. И он просидел целых два месяца, бедный старикан! Путался в показаниях, говорил, что собирался только обрить клиента, на что следователь кричал ему: “Обрыть?! Ладно, обрыть! Но не так!!!”
– А чем дело кончилось? – Жорка явно был взволнован. Он так много слышал от своего Торопирена о старом парикмахере Якубе, что тот казался ему чуть ли не родственником.
Она рассеянно потёрла лоб, будто припоминала. Наконец произнесла:
– Парикмахера выкупил Амос Волынский.
– Выкупил?!
– Ну да, просто выкупил, когда решил, сколько можно издеваться над стариком? – Видно было, что ей уже наскучила эта история. – Амос Волынский очень богатый человек, хозяин Бухары, – добавила она в завершение темы, как будто это обстоятельство (хозяин Бухары?!) – зауряднейшее, бытовое объяснение всего на свете и должно поставить точку во всей истории. И, развернувшись ко мне, спросила, глядя в упор: – Надеюсь, ты не думаешь, что людьми, городами и странами управляют чиновники или правительства?
Сегодня она была в ударе. За историей о парикмахере последовало ещё несколько городских баек. Прихлёбывая кофе, невозмутимо и в подробнейших деталях рассказала о серийном бухарском грабителе богатых могил, который уважаемых покойников оставлял в гробах с венецианской маской на лице.
– Ну вообразите: является утром на работу кладбищенский сторож, Юсуф-ака, обнаруживает явно потревоженные и небрежно закиданные землёй могилы, вызывает “милицию-шмилицию”. Те приезжают с бригадой рабочих, гроб поднимают на тросах, снимают крышку, а та-а-ам!.. Ей-богу, дважды гроб роняли от ужаса: на покойнике – венецианская маска. И каждый раз другая. Вы же знаете, они все очень страшные. Вопрос: откуда в Бухаре такое количество венецианских масок?!
У меня вопрос был только один: какое количество подобных историй она может выдать за час? Жорка же сидел как пригвождённый: клянусь, этот умный и недоверчивый тип, конспирирующий чуть ли не каждый шаг своей жизни, верил каждому слову этой девицы! Я с горечью убеждался, что мой Жорка пропадает. Уже пропал! Я тоже пропал, но я, по крайней мере, исподволь наблюдал за её мимикой и жестами, просто наслаждаясь талантливой игрой. Мне казалось, я понимал, с кем имею дело. По ней явно тосковал театр: своим низким тёплым голосом она владела виртуозно, подпуская баритональные тона в реплики мужчин и выводя женские фиоритуры, кое-где даже подпевая. Я любовался этими сценами: это была странная помесь комедии дель арте со “Сказками тысячи и одной ночи”. А две эти руки, два рассказчика, Белый и Чёрный, полностью завладевали вниманием. Да что там руки! Она рассказывала всем телом; ноги, чёрная и белая, ассистировали завораживающему танцу её рук, переплетаясь, скрещиваясь, небрежно поводя босой ступнёй.
– У нас с кладбищенской темой связано несколько городских историй. Взять только хрустальный гроб дяди Зураба: его же надо было где-то изготовить, да?
– Хрустальный… гроб?
Физиономия моего друга просто не поддавалась описанию. Такие лица бывают у истовых последователей сект, молящихся на своего гуру.
– Ну да, – подхватила Лидия, одновременно как бы отмахиваясь от всех вопросов (белоснежное лебединое крыло, чёрная парча…). – История одного богатого грузина, Зураба Майсурадзе, кстати, отца моей подруги Эльки, которая, – слышь, Агаша? – сегодня робела через тебя переступить. Дядя Зураб имел трёх дочерей в законной семье, но умирал хотел сына и потому время от времени пытался сделать сына с кем-то из одиноких женщин, чтобы потом выкупить его себе. Одно время у него была постоянная любовница, Рита, из соседней махалли. Вот наконец она забеременела и родила. Но снова девочку. Дядя Зураб назвал дочку Цацей и прямо влюбился в этого своего ребёнка! Она была похожа на куклу: глазища голубые, кудряшки чёрные, просто прелесть! И дядя Зураб выкупил у Риты девочку.
– Постой-ка, объясни: как можно выкупить ребёнка у матери? Что значит “выкупить”?!
Я с жалостью смотрел на своего друга. Понимал: человек конструктивного ума и недюжинной логики, он пытался расставить по местам последовательность событий в этих рассказах Лидии, в этих облачных снах, в этих кошмарах… Обнаружить хоть какой-то смысл в действиях персонажей. Но разве сказки подчиняются бытовой логике и здравому смыслу? “Бедный мой, – думал я, глядя на его беззащитно влюблённое лицо, – а разве тебя не выкупила Тамара – у Матвеича? Иначе, конечно, но всё равно: выкупила, ибо не мог он заявить на тебя полные права”.
– …За большие деньги. К тому же Рита понимала, что её Цаца будет как сыр в масле кататься. Смирилась… Ну а вскоре она вообще сошла со сцены: повесилась.
– Повесилась?!
– Именно. Однажды утром соседка, вешая бельё, увидела, как Рита, намотав на локоть верёвку, пересекает двор. “Ты куда эт направилась, Рит?!” – “Да пойду повешусь в сарае…” – отвечает та совершенно спокойно. Соседка посмеялась шутке. А часа через полтора ей понадобилось кое-что в сарае. Заходит, а там – Рита висит…
– Слушайте, братцы, – рискнул я вклиниться в этот праздничный калейдоскоп сюжетов. – А насчёт пожевать чего-нибудь где-то поблизости?
– Погоди ты, – рявкнул Жорка, – со своей жратвой! Дальше-то что? Дальше – что?!
– Дальше, – с удовольствием подхватила Лидия, – вот что было. Девочка росла красавицей-умницей, пышечкой, ну, знаете, как грузины откармливают дочерей. И всё было прекрасно…
Ну хоть что-то где-то там у кого-то было прекрасно.
– …Пока Цаца не умерла.
Тут даже Жорка опешил. Пробормотал:
– А… почему? Почему они все умирали?
И снова я вздохнул и подумал: потрясающе! Просто с ума сойти! Человек, потерявший в детстве обоих родителей при самых трагических обстоятельствах, сидит и слушает другого человека, потерявшего в детстве обоих родителей при не менее трагических обстоятельствах. И один спрашивает второго: почему?! Почему все умирают?!
Впрочем…
Года за два до этого дня мой любимый дед-громовержец тихо покинул свой уютный, девяностотрёхлетний, до малейшего уголка обжитой им мир. И на его поминках я, здоровенный детина, чинно выслушивая речуги его учеников и младших сослуживцев, точно так же вопил в своём сердце: почему?!
– Да просто она внезапно умерла от какой-то аллергии. Видно, ей чего-то там нельзя было есть, начался приступ удушья, а “Скорая” припоздала. Ну и вот…
– Братцы! – не выдержал я. – Вы – как хотите, а я пошёл по свету искать жратву. Где тут пункты питания в это время?
– В двух остановках автобуса – стекляшка, – обронила Лидия, не глядя на меня. – Может, ещё открыта. Если нет, то иди в обратном направлении, дойдёшь до аптеки, такие неоновые буквы: “ДОРИХОНА”, напротив – переулок. Первая калитка, зелёная, деревянная. Постучи, выйдет дядя Садык, у него, возможно, остались после дневной продажи самса или эчпочмаки. Покупай всё, что осталось… – Она вновь повернулась к Жорке: – Ну, дело такое: похоронили девочку, оплакали. Всё красиво. А через месяц… Вот это было кино, настоящее грузинское кино: оркестр гремит, впереди процессии – музыканты, следом четверо нанятых бугаёв несут хрустальный гроб…
– Так, я пошёл, всем привет, – невозможно было дальше слушать эту ахинею.
Из коридора я обернулся. Оседлав стулья, они сидели друг против друга, и её руки на спинке стула, одна парчовая, другая белейшая, перетекали одна в другую. Я вышел, спустился по лестнице, пересёк этот огромный полутёмный двор…
…И с той минуты прошло много недель, пока я вновь её увидел…»
– Как это – хрустальный? – в полнейшем недоумении повторил Жорка. – Это… как в сказке?
– Ну, стеклянный, конечно, но с такой пятигранной крышкой, как гигантский флакон духов. В гробу лежала мёртвая девочка, выкопанная из могилы, а за гробом шёл, пританцовывая, совершенно спятивший дядя Зураб, и всем встречным, которые шарахались от этой жуткой процессии, кричал:
– Люди!!! Радость какая! Я Цацу замуж выдаю!
Они сидели друг против друга, оседлав стулья, будто сознательно создавая между собой преграду. Последние полтора дня в голове его почему-то настойчиво крутилось слово «мама», звучало в нём, то всплывая в облаке никогда не забытого маминого запаха, то накатывая звонким маминым смехом. Что бы эта девушка ни говорила, о чём бы ни рассказывала, она почему-то в каждом слове и в каждом движении несла живой мамин образ; и то, что спустя так много лет мама оказалась живой и совершенно такой, о какой он мечтал, приводило Жорку в неиссякаемый изумлённый восторг. Он, честно говоря, заставлял себя слушать, что там она говорит, а вообще, это было неважно. Только бы она звучала, улыбалась, хмурилась, пододвигаясь к нему всё ближе, ближе, что-то говоря тёплыми губами, и чтобы голубая жилка билась на тёплой шее…
И потому он не обратил внимания, что оба они молчат уже минуты три.
Она тихо проговорила:
– Ну и сколько ещё сказок я тебе должна рассказать, Хазарин, чтобы ты хотя бы обнял меня?
Он отшатнулся, будто она его ударила. И, как ребёнок, выпускающий в небо воздушный шар, медленно протянул к ней обе руки. Этим жестом (всегда ребёнок – во сне) он встречал маму и выпускал её обратно в небо.
Она привстала, склонилась к нему и легко прижалась губами к губам. У неё были тёплые улыбчатые губы. Он задохнулся в дрожащем облаке поцелуя, вскочил и… оба стула с грохотом упали на пол в разные стороны.