«Как по мне, эта самая Серебряная пещера вполне могла обойтись без моего визита. Как и та самая Бухара. Как и то самое наследство. И если уже по чесноку: Жорке-то на что сдались эти краденые сокровища?! Жорке, с которым мы своей честной криминальной деятельностью насобирали уже миллиона два зеленью, а рублями так вообще до чёрта! Маловато пока, сказал бы любой начинающий олигарх, но – лиха беда начало! Рыба в речке плавает, Питер большой и не переставая кушает. А ведь можно и расширять рыбную географию великой страны!
Наш подвал ломился от бабла. К тому же мой друг в то время подумывал открыть скромный офис по изготовлению тайников. Этот “офис” и сам должен был, до известной степени, стать тайником; этаким гнёздышком профессора Мориарти. Заказы должен был принимать… правильно, наш добрый верный Гусейн. К тому времени он расцвёл, окреп, поднабрался апломба и разных заковыристых выражений и слов; становился отличным дворецким, первым советником и главным уборщиком во всех Жоркиных затеях. Наведайся кто-то из бандюганов проверить, кто там по рыбке, Гусейну следовало лишь кротко улыбаться и руки никому не подавать: не хочу, мол, подвергать опасности заражения, я только из лепрозория.
Светиться нам с Жоркой категорически было нельзя. И если бы кто иной собрался потащить нас в горы за сотни километров, мы, люди занятые, скорее всего, вежливо улыбнулись бы и пожелали удачи в реализации этого самого наследства по линии Интерпола.
Так что же с нами стряслось, едва полуголая девушка-арлекин встала перед нами на пороге? Что стряслось с нами обоими, кто опоил нас, кто задул ясный разум в наших, ей-же богу, неглупых черепушках? Почему с такой истовой готовностью мы потащились за расписной незнакомкой в чёртову азиатскую даль, терпеливо выслушивая дикие истории её махаллинского детства, попутно вышагивая по залам абсолютно ненужного нам раззолочённого восточного рая!
Э, нет, чувак. Душой кривишь. Кривишь душой, несчастный ты придурок. Ты ведь и сам с готовностью рухнул во всю эту горную сказку Шемаханской царицы. Ты был очарован, куплен с потрохами, готов гнать машину день и ночь, ползти на гору, спускаться в пещеру, с которой – голову я дал бы на отсечение – связана какая-то муторная тайна, а может, и не одна. Недаром, вручая нам фонари, Лидия пробормотала: “Мрачная есть в середине утёса большая пещера. Обращена она входом на мрак, на запад, к Эребу”.
“Ишь ты, – заметил я уважительно. – Это у нас кто: Эсхил? Еврипид?” – а про себя отметил, что сестричка-то наша, по наследству, – девушка специальная такая, с заковыристыми цитатами. В ней и самой была некая – не исключено, что мрачная – тайна.
Она вытащила из багажника брезентовую инструментальную сумку, с какой ездят по вызовам сантехники и монтёры. Тяжёленькую. Содержимое её погремливало и постукивало.
– Для чего это? – спросил Жорка. – Там придётся что-то вскрывать-резать?
– Не исключено, – отозвалась она. – Дядя Ицик мне объяснял, но глазами я не видела, как и что он там делает. Я была у него за спиной, зажмуренная. А после он всегда приезжал сюда без меня.
Час от часу не легче: ничего не знаем, ни черта не понятно: зажмурились. Почему? В Пещере обитает дракон? Странная девушка… Ну и как нам приступать к этому делу?
– Разберёмся, – бодро заметил Жорка, подхватывая слесарную сумку. – Ты молодец. Хорошо, что прихватила инструменты Торопирена.
– Кто такой Торопирен? – недоумённо спросила она.
– Да всё тот же великий Цезарь-Лепрозорьевич-Исаак-Стахурович-Страйхман, – вставил я. – Наш хитроумный мастер ограблений и кошмаров.
И пожалел о своей невинной, в общем, шутке. Оба наследника смотрели на меня с замкнутыми неприязненными лицами: как я смел… клеветать и осмеивать!
Я поднял обе руки и закончил, едва не перекрестившись:
– …Светлая ему память!
Да, наша Ундина, Шехерезада наша, она же и Шемаханская царица, подготовилась к мероприятию толково и основательно: фонари, инструменты. Даже пледы заставила затолкать в рюкзаки, обронив: “Там холод, как в склепе”.
Заподозрить её в нетерпеливом ожидании встречи с пещерой было трудновато: с самого утра она была как-то напряжена и заторможена. И с каждой минутой движения её становились всё более неуверенными и вязкими, будто её, связанную, тащат куда-то на верёвке.
С полчаса бродила вокруг нашего лагеря. Дважды поднималась по неприметной тропке, возвращалась, снова карабкалась по склону в другом направлении.
Наконец спустилась и решительно сказала:
– Нашла! Тропка почти заросла, так что поднимаемся за мной медленно, ноги ставим осмотрительно, камни пробуем на прочность. Стараемся не поскользнуться и не покатиться.
Это был тяжёлый петлявый подъём по крутому склону горы, нависавшей над источником. Поднимались медленно, часто останавливались передохнуть и оглядеться. Вид неохватный, волнующий открывался отсюда: словно чья-то исполинская рука набросила на склоны цветастое покрывало, и каких только лоскутов в нём не найдёшь: красных, золотистых, лиловых, изумрудных!
Тёмно-зелёные купола мечети под нами уютно сидели в разнотонной зелени горы, золотые лезвия полумесяцев сверкали под утренним солнцем. Хотелось стоять так вечно, любуясь фантастической панорамой. Но Лидия карабкалась вверх по горе, глядя под ноги, как обречённая; сзади, подстраховывая, поднимался Жорка, ну а я, спохватываясь, тащился следом за ними.
Поднялись к огромному валуну почти совершенной формы яйца. Только на макушке вмятина, будто оставленная падучей звездой. Хороший ориентир, отметил я, и хороший постамент для памятника. Лидия пробормотала: “Вот и он, ‛огромни жумурткя’”. Я спросил, что это значит, она промолчала.
Чем выше, чем ближе к цели мы подбирались, тем больше она уходила в себя. Когда оборачивалась, лицо в скользящих тенях облаков и деревьев казалось бледно-меловым, зеленоватым. Да что с ней такое, думал я, высоты боится?
И ещё минут десять взбирались, хватаясь за кусты, по совсем уж неразличимой тропе, пока вверху перед нами не возникла – неожиданная картина, и такая живописная! – старая горбатая арча, со свисавшими канатами причудливо сросшихся в воздухе корней. Гигантская кривоногая ведьма уселась на краю скалы; или огромный доисторический спрут, выбравшись из океана, застрял тут на миллионы лет…
Через минуту мы оказались на широком, поросшем травой выступе скалы. Отсюда за гребень убегала старая дорога. Ниже она выныривала и дальше петляла между горами, бинтуя их прерывистой лентой.
– Ну вот. Пришли… – глухо проговорила Лидия. Я взглянул на неё и испугался: по лицу – белому, ни кровинки! – катились крупные капли пота. И она дрожала. Дрожала всем телом!
Жорка оглянулся и тоже оторопел.
– Ей же плохо! – воскликнул он.
Да, наша храбрая путеводительница, похоже, была близка к обмороку. Я подхватил её, усадил в траву и взял руку: пульс захлёбывался, торопился что-то рассказать. Предупредить! Преградить и не позволить…
Всё это было странно. Уж она-то выспалась, в отличие от нас двоих, и накануне была абсолютно здорова.
– Я в полном порядке… – бормотала Лидия, – я минутку только отдохну… Я в порядке…
Выглядела она – краше в гроб кладут и дышала как загнанная.
– Дайте мне посидеть, – взмолилась.
Откинулась на спину и простёрлась в траве – прямая, как покойница. Кажется, и руки на груди сложила, хоть свечку вставляй. И в небо глядела, будто видела это небо в последний раз.
Что за странный припадок, и совсем не вовремя. А у меня, как назло, при себе никаких медикаментов!
Она всё мямлила, что хочет “только отдохнуть”, ну, мы и оставили её в покое; приступили к плотной штопке корней, закрывавшей вход в пещеру. В сумке Торопирена оказалась для этого куча полезных вещей: тесак, небольшая пила, секатор.
– Погоди подряд кромсать, – заметил Жорка. – Не так явно. Раздвинем узкий проход, чтобы протиснуться по одному, и достаточно.
– А ты намерен сюда и в будущем наведываться? – насмешливо спросил я. – По-моему, быстренько прихватить, что там заныкал наш пират, и ноги в руки. Смотри, как бы девушка тут у нас на руках не скончалась. Она, кажется, до жути боится этого предприятия.
За полчаса мы вырубили узкую щель, из которой на нас дохнуло такой вековой и липкой стынью, что соваться туда мне совсем расхотелось. Что ждёт нас за этим корневым занавесом, где именно заложен пресловутый тайник нашего “поляка”, сколько тащиться по подземелью, наступая на неведомых гадов или – что там? – сражаясь с армадами летучих мышей?
Жорка тоже не выказывал особого рвения ринуться в неизвестную расщелину. Он подошёл к Лидии, которая так и лежала с закрытыми глазами, присел на корточки и коснулся её плеча.
– Хочешь, мы с Агашей одни туда полезем? – предложил мягко.
Сейчас, вспоминая это, думаю: мой Жорка, как же он сразу просёк, что с ней творится неладное? Как понял, в отличие от меня, что когда-то здесь с ней случилось нечто жуткое, навсегда вселившее в неё страх?
– Ты просто объясни или нарисуй – куда нам дальше…
– Нет! – пробормотала она, не открывая глаз. – Нет, вы там сгинете, вы не знаете, не отыщете, пропадёте! Я должна быть рядом. Должна! – Села рывком и обречённо прошептала: – Держите меня и тащите меня.
И далее… Нет, я просто не могу в полной мере описать дикость той сцены. Мы держали её и тащили её. Бог знает что мог подумать любой сторонний свидетель этой нелепой свалки, но свидетель, слава богам, на эти высоты не часто вскарабкивался.
Мы затаскивали, заталкивали её (как она, чёрт побери, и велела!) внутрь узкого зева ледяной пещеры. А она, вцепившись в нас с Жоркой, исступлённо твердила, точнее, подвывала:
– Мальчики… мальчики… Держите меня крепко, а то пропадём!
Это была работка, доложу я вам. Одной рукой каждый из нас держал её за руку, во второй руке у каждого был фонарь, а у Жорки на плече ещё и сумка с инструментами. И мы ни черта не понимали, что тут с ней происходит!
Между тем наши фонари нащупывали внутренность огромного, судя по смутным очертаниям, грота, с ближней перспективой деревянных и металлических крепей, с чёрными провалами входов в боковые штольни. Картина мощная и пугающая, гигантский рудник: внутри горы наверняка ветвились улицы большого подземного города, переплетались чёрные тоннели. Впрочем, не совсем чёрные: если направить фонарь на своды или вогнутые стены пещеры, те тускло отблёскивали серебром.
Жорка бросил сумку на пол, обхватил трясущуюся Лидию и крикнул:
– Говори, куда сейчас: право, лево?!
– Направо… коридор, выходит в залу… Там брёвна по потолку… внизу рельсы и вагонетки. Большое мёртвое дерево. Она там.
Она? Кто это – “она”? Я поднял фонарь, осветив лицо Лидии, и увидел высокие дуги бровей, расширенные от ужаса глаза, в которых металось настоящее безумие, дрожащие губы. Я чувствовал себя средневековым палачом, который тащит на эшафот бедную девушку, объявленную ведьмой.
– Закрой глаза! – велел ей Жорка, присел, поднял её и, взвалив на плечо, понёс, как раненного в бою товарища. Я подхватил фонари, сумку с инструментами и потащился следом.
Здесь можно было голову сломать, споткнувшись о полусгнившие опрокинутые вагонетки, валявшиеся где попало. Странно, что в этом пронизывающем холоде, в ледяных подземных сквозняках нечем было дышать. Волглый воздух пещеры разъедал ноздри, горло, трахею; что-то в нём было отравляющее, ядовитые элементы каких-то химических соединений.
…Ну, вот оно. Невозможно не заметить. “Большое мёртвое дерево”. В кромешной тьме, заваренной жёлтым лучом фонаря, стоял действительно доисторический гигант: мощная крепь, подпиравшая потолок пещеры. Могучий ствол некогда живого дерева.
– Дальше куда! Говори! – просипел Жорка. Наша девушка явно оказалась нелёгкой ношей.
– В стволе – дырка от шурупа, щит был привинчен. – Лидия дышала тяжело, рывками. – Примерно на уровне глаз… Вставить отвёртку, осторожно нажать… снимется часть стенки дерева, вместе с корой. Внутри – коробка.
– Ясно. – Жорка сгрузил на меня полуобморочную Лидию: – Выноси её отсюда, дальше сам справлюсь.
– Нет! – крикнула девушка и зарыдала: – Ты не вернёшься! Ты просто не знаешь… Эта гора глотает каждого, кто войдёт. Надо быть вместе, вместе… – Она давилась слезами, икала, как ребёнок в истерике, умоляюще повторяла своё бессмысленное “вместе, вместе…”.
Этого бреда я уже не вынес.
– Так, Жорка, забирай, к чертям, ваше наследство и… валим отсюда!
Здесь правда было, как бы это мягче выразиться, жутковато. Не так я представлял приятную прогулку в живописных горах. Птички-бабочки где-то снаружи не скрашивали мрак этой ледяной могилы. Какая-то она оказалась гнетуще злобная – преисподняя с поэтичным именем “Серебряная пещера”. К тому ж и колотун был ну очень пещерный! Мы с Жоркой надели в дорогу майки и шорты, по такой-то азиатской жаре. В рюкзаках, правда, имелись припасённые Лидией пледы, да как-то не хотелось обустраиваться на привал. Ну его к лешему. Запросто могу представить, как энтузиасты, пустившиеся в поход по этим туннелям, могли заплутать и остаться тут навсегда. Вроде где-то и озеро имеется? Нет, вплавь по нему я бы сейчас не пустился.
Местечко – не санаторий, что и говорить. И всё-таки тот нутряной ужас, какой внушал Лидии заброшенный рудник, – он был совершенно необъясним!
Жорка возился с тайником Торопирена.
Он быстро отыскал в стволе отверстие от шурупа, вставил в него нечто вроде рычага и пытался снять фрагмент стенки ствола. За давностью лет что-то заедало. Жорка бормотал, копошась над слесарной сумкой, разыскивая, чуть не на ощупь, тесак поменьше. В одной руке я держал фонарь, другой обнимал Лидию, висящую на мне безвольным грузом.
– Ну, что ты возишься, ей-богу! Прямо балетный номер, па-де-де. Выбей к чертям эту стенку, и дело с концом.
– Нет, – буркнул он, – не годится. За ней тонкие механизмы, не знаю, насколько близко. Нышт торопирен… Нашёл!
Он вставил лезвие тесака в трещину в коре, осторожно нажал… Мёртвый ствол то ли крякнул, то ли ругнулся, нехотя отдавая выпиленный фрагмент своего тела. В неглубоком дупле, в луче фонаря открылась “посылочка” – тюк, “тючок”, как говаривал мой дед Макароныч, когда в детстве, бывало, мы с ним возвращались с Больших Исад: “На вот тючок небольшой. Неси аккуратно!” Нечто было укутано в несколько слоёв материи, затем ещё в слои вощёной бумаги со следами масла. Наконец, докопались до небольшой металлической коробки, всё честь по чести: в отличном состоянии, как новенькая, как вчера оставленная. В приваренных скобах – висячий замок.
Великолепный Цезарь своё дело знал на “ять”. И да, трудно было представить схрон более надёжный.
Лидия проспала в машине чуть ли не всю обратную дорогу. Часов пять. Лежала ничком на заднем сиденье, полностью отключённая. В головах у неё стояла металлическая коробка с загадочным содержимым, похожая на обычную дорожную аптечку.
– Ты хоть представляешь, что там внутри? – спросил я Жорку, и он ответил:
– Кажется, представляю. Адамыч мне описывал. Не буквально, но вообще: мол, есть такие гениальные часы, сделаны двести лет назад, верх совершенства механической мысли того времени. Говорил: “Когда ты их увидишь, ты поймёшь, что иногда человек замещает собой Бога”. Я спрашивал: “И где это я их увижу, а?” Он так уклончиво, многозначительно молчал. Знаешь, какое-то время мне казалось, что эти волшебные часы хранятся в его подвале, в мастерской, на Паробичевом. Он ведь сам этот подвальчик выкопал. Такой замочище навесил, бож ты мой! Я был изрядно разочарован, когда обнаружил там одну только чёрную папку.
– Зато в чёрной папке оказался такой заряд взрывчатки… Замок на двери подвала вполне объясним.
– Да… Он говорил: “Часы с именем – это особая честь. Часы с женским именем – честь вдвойне”.
– Почему?
– Понятия не имею. Торопирен был великий романтик и великий часовой чародей. Ты хоть в состоянии представить, что значит получить образование в Высшей часовой школе в Женеве?
– Да нет, откуда. – Я пожал плечами. – Честно говоря, даже не знал, что у часовщиков бывает высшее образование. Все они сидели в моём детстве по будкам, а потом все вымерли.
Мы с Жоркой даже не решились где-то остановиться, перекусить. Лишь однажды за всю долгую дорогу он выбежал к придорожному базарчику и купил нам четыре больших румяных пирожка с тыквой. Сказал: “Тоже самса”. Я вёл машину, Жорка подносил к моему рту пирожок, я наклонялся, откусывал, жевал. Крутил руль, откусывал и жевал… делая вид, что мы просто болтаем, просто обсуждаем то-сё, а девица, простёртая за нашими спинами, – это так, попутчица по морочному Жоркиному наследству. Сегодня-завтра с ней разберёмся, уж и не ведаю как, да и вернёмся к своим делам. Лично я, например, – к составлению списка гостей на мою скорую свадьбу.
Нет, парень, нет… Ты, несчастный мудила, уже понимал, что деваться вам с Жоркой некуда, что с вами произошло самое худшее из того, что могло произойти: вы оба запали на одну и ту же весьма замысловатую женщину. Весьма расписную Шехерезаду, которая после бурной истерики – там, в пещере Серебряного циклопа, – похоже, впала в вечный летаргический сон.
Раза два я даже притормаживал на обочине, просил Жорку выйти и проверить – как там она, жива? “Жива-жива, – отвечал он мрачно, – жива и спит глубоким здоровым сном”.
На подъезде к Бухаре Лидия проснулась, села, пригладила обеими ладонями спутанные волосы и минут десять молчала, глядя в окно, словно пыталась сообразить: где она и что с ней произошло.
Затем спокойно, слегка смущённо попросила прощения “за безобразие, которое учинила”, и суховатым голосом добавила, что, когда ей исполнилось десять лет, они с отцом заблудились в той самой пещере. Сгинули. А выбрались великим необъяснимым чудом. Милосердием джинна.
“Кого-кого?” – хотел я спросить, но промолчал. Ах, вот оно что. Вот и объяснение сегодняшнего приступа паники: детская травма, непреодолимый ужас.
– Могла бы и предупредить, – процедил Жорка. – Просто объяснить, что куда, мы бы сами разыскали и сами всё сделали.
– Нет! – возразила она с неколебимой уверенностью. – Вы бы исчезли навсегда.
– И сколько же вы там блуждали? – спросил я, глядя на неё в зеркальце заднего вида.
– Целый день почти, – ответила она, помолчав.
– Ого!
Я вспомнил едкий воздух пещеры и едва не поперхнулся. А ведь они с жизнью прощались. Целый день с жизнью прощались… Как это было, минута за минутой, час за часом… целый день?! И что чувствовал её отец, который потащил дочь на познавательную прогулку? Непостижимо: в той ледяной пустоте и кромешной тьме, без капли воды, в затхлом воздухе, с угасающей надеждой на спасение…
Я крутил руль и думал, что взрыв её ужаса – это отзвук того детского потрясения. Это прошлое в ней всколыхнулось, говорил я себе. Хорошо, что всё позади.
Я ошибся. Это не прошлое говорило в ней, а будущее.
Она будущее своё увидела.
Она увидела будущее…»