«…Уже по дороге мы перешли на ты. Мы, оказывается, были ровесниками. Узнав, какое расстояние сегодня нужно преодолеть (шестьсот километров!), я не поверил, что её мятый, как проспавшийся алкаш, голубой Hyundai Pony не застопорится на первой же кочке. Но он вполне бодро пёр по колдобинам, которые здесь именовались “шоссе”. Я даже заподозрил, что в этих голубых останках мотор заменён каким-нибудь гоночным Porsche. Но Лидия, усмехнувшись, сказала: “Да нет, просто я когда-то расписала грудь гениальному автомеханику Коле и с тех пор могу не волноваться за машину. Вчера он её проверил и что-то там заменил или что-то куда-то поставил, даже не вдаюсь…”
Я взглянул на Жорку и понял, что при упоминании груди гениального автомеханика изобразил точно такую же кислую мину.
Плохо дело, подумал я. Ой, дело плохо…
Бензином мы залились по уши, и примерно раз в час я предлагал Лидии сменить её за рулём. Она упрямо мотала головой, и видно было, что крутить баранку обожала: вела спокойно и привычно, как человек, который каждый день преодолевает сотню километров; вообще, сегодня казалась крепкой выносливой девахой. Рыжеватые, скорее каштановые, с золотистым отливом, вьющиеся волосы красиво отпахивались под ветерком из окна и хорошо работали на её образ какой-то полузабытой стильной дивы синематографа 30–40-х годов. И утро было изумительным: заливистое, жаркое, птичье, – взмывало под эмалевую чистейшую голубизну. Временами на большой высоте в небе распластывалась какая-то крупная птица, подолгу нас сопровождая. Иногда на горизонте возникал обрывок перистой кисеи и тут же растворялся – гигантский синий глаз смаргивал соринку. Справа и слева по обочинам проносились шеренги тополей или карагачей, с листвой, ещё не тронутой летней пылью. Возникали и пропадали островки придорожного глинобитного жилья: длинные глухие дувалы, плоские крыши, маково горящие под солнцем. Мы неслись, впечатанные в это ало-синее бесконечное утро, и, то и дело скашивая глаза на девушку за рулём, я вспоминал далёкое утро на “Семнадцатой пристани” и слова моего деда, Макароныча, про семнадцатую женщину, которая возникает на твоём пути и становится единственной…
Наша Ундина оказалась вовсе не Ундиной, а Шехерезадой: говорила, почти не умолкая. Первым делом сообщила, что Серебряная пещера, куда мы едем, это рудник, когда-то очень богатый, там ещё в позапрошлом веке самородков находили до чёрта, потом лет сто добывали руду. А руду в старину перевозили так: породу грузили на арбы, запряжённые горными ишачками, и те тянули-вытягивали поклажу. На просыпанные крошки никто внимания не обращал. Вот с годами и высыпалась-выткалась серебряная дорога.
– Я её видела под луной, – добавила Лидия. – Вся в блёстках. Сверкает, как драгоценность.
Потом много лет пещера стояла бесхозная, всё там сломано-переломано, вагонетки сгнили, рельсы проржавели. Вход в рудник давно замуровали, но с другого боку, с тылу, что называется, горы, осталась узкая щель, и разные “безля-ля-берные” личности поначалу туда наведывались: кто из любопытства, кто одержимый идеей отыскать самородок… В конце концов там что-то произошло нехорошее: человек пропал. Может, сам заблудился и умер от голода, может, поскользнулся и упал в подземное озеро, да и утонул. А может, просто его прикончили там, заманив, лихие подельники… В общем, тот самый проход в Серебряную пещеру окружили запретительными щитами. Ну, а со временем и сама щель заросла корнями арчи: та растёт на скале ровно над входом, очень старая. Корни повылезали, переплелись, заштопали расщелину. А дядя Ицик, когда заложил свою посылочку, вытянул все щиты и побросал в ущелье, чтобы ни у кого не возникло желания “к нам” сунуться.
– А мы-то как отыщем вход? – спросил Жорка.
И Лидия спокойно отозвалась:
– По арче. Она огрузла, накренилась, но ещё жива, дядя Ицик говорил. Сама я давно там не была, а он каждый год приезжал проверить, всё ли в порядке. – Помолчала и добавила: – Там, ниже по склону, площадка со святым источником. “Кадам жой” называется. Тоже интересное место.
– Кадам… Что? Как это переводится? – спросил Жорка. Он сидел сзади и очень внимательно слушал Лидию.
Она неохотно проговорила:
– Точно не переведёшь. Кадам жой. “Место шага”… Какого-то важного решения, понимаешь? Место, где ты совершил некий шаг, переступил какой-то свой порог. Вода из источника долго остаётся свежей, для здоровья полезная – она ведь сквозь серебряную породу проходит. Если ею умыться и попросить хорошенько, то забеременеешь.
– Спасибо, что предупредила, – заметил я. – Воздержусь, пожалуй, от просьб.
– Легкомысленный ты человек, – улыбнулась Лидия. – Туда на поклонение тысячи бесплодных женщин приезжают. Над источником старинная чинара растёт, тоже, разумеется, святая: пять стволов, мощная такая каракатица. Вот к ней и приезжают. Навяжут на ветку алую ленточку и сутки сидят, детей вымаливают. Древний магический обряд, ещё доисламский. Эти ленточки годами, десятилетиями там висят, пока совсем не истреплются и не улетят. Трогать их нельзя! Одна такая женщина украла ленточку с родильного дерева. И в отместку Кадам жой стал посылать ей младенцев. Мно-ого! Очуметь сколько. Как котят. Она рожала двойню, тройню… Недоношенных рожала и тут же беременела снова, чтобы опять родить. Дети подрастали, карабкались по ней, висели на ней гроздьями. Она кормила их всех по очереди грудью, двух грудей уже катастрофически не хватало. И у неё выросла ещё одна пара грудей.
– Это притча? – спросил я, впервые с опасливым любопытством поглядывая на её невозмутимый профиль. – Или анекдот?
– Почему – анекдот? – Она пожала плечом. – Это называется “атавизм”. Иногда на пляже или в бане можно увидеть такое явление. Даже мужчины бывают с тремя рядами сосков, как у свиньи. В общем, дети карабкались по ней, как по дереву, мартышками скакали, просто висели на ней. У бедняжки уже не было сил: за пять лет она родила восьмерых детей. Муж сбежал от неё после пятого.
Жорка сидел за нами тихо-тихо, как в засаде: ни смешка, ни замечания. Спит? Эй, Дизайнер, уснул под восточную колыбельную?
Я обернулся, и слова застряли у меня в глотке: он сидел прямой, сосредоточенный, не сводя взгляда с зеркала заднего обзора, где отражалось даже не всё лицо, а лишь глаза и брови нашей сказительницы.
– От кого же она рожала следующих? – спросил он негромко, и Лидия легко отозвалась:
– От родильного дерева. Как и предыдущих.
Сдалась она часа через четыре, когда уже миновали Навои и Самарканд. Остановилась на обочине, неподалёку от одного из тех стихийных оазисов, которые во множестве попадались у нас на пути.
Откинулась на сиденье, обеими руками прочесала кудри растопыренными пальцами и прикрыла глаза. “Охотники на привале”, – пробормотала.
Мы с Жоркой выбрались из машины и огляделись. Метрах в семидесяти отсюда – приятный сюрприз, глинобитное благо: приют для страждущих отлить. Всё же остальное, о, боже… Я не понимал, хоть убейте, почему из всех пищевых лужаек, мимо которых мы проносились, наша водительница (воительница!) выбрала самую неказистую. Почему нельзя было пообедать в каком-то приличном месте, в том же Самарканде, заодно навестив парочку минаретов, а не тут, среди дощатых ящиков от пива, в двух шагах от пролетающих мимо твоего жующего рта пыльных грузовиков? Перед нами была кошмарная забегаловка: на картонном щите, воткнутом в траву, красным фломастером было написано от руки: “Шашлик лютчи мири!” За ним под грязным тентом, на вытоптанной площадке скособочились три-четыре пластиковых стола: шаткие ножки подпёрты камушками и скомканной газетной бумагой.
Но сизый дымок, курящийся над мангалом, но аромат баранины, прослоённой на маленьком шампуре нежными кусочками янтарного жира, но хруст обжигающе горячей лепёшки, поддетой крюком прямо из тандыра…
Да, это было место магической силы! Это был, поверите ли, гастрономический Кадамжой. И – да, тут готовили “лютчи мири” шашлык, с таким маринованным луком, что я попросил хозяина, или чайханщика, или официанта… – уж не знаю, как назвать того сверкающего потным бронзовым торсом Аполлона, – просто насыпать мне в серёдку лепёшки горсть этого лука. И он насыпал!
Стол надо было поддерживать коленями, иначе с него могли сползти картонные тарелки. Но едва моя алчущая пасть наполнилась божественным вкусом маринованного и жаренного на огне молодого барашка, всё, что минуту назад казалось смешным и неказистым, стало прекрасным! Жорка тоже стягивал зубами с алюминиевого шампура куски мяса, чуть не рыча от наслаждения. Да мне уже нравилось всё вокруг: пустынное высокое небо с прочерком то ли орла, то ли коршуна, частокол розовых мальв вокруг нашего оазиса, небрежная грация в движениях поваров – хозяев? – их ненатужная улыбчивость, далёкая от обычной угодливости торговца. Бронзовый Аполлон дважды ссыпал мне на тарелку по горсти лука, просто заметив и оценив, что мне понравилось.
– Давай останемся здесь навсегда, – шутливо предложил я Жорке. – Будем шашлыки каждый день жрать. Лидия, вон, пропишет тебя на своей жилплощади, – вы же с ней почти родственники, по наследству-то…
Он метнул на меня странный взгляд и промолчал, а Лидия фыркнула и сказала:
– Вот уж нет, мальчики. У меня и так жизнь хлопотная. Получайте свою долю часового лома и проваливайте.
В Ташкенте она устроила нам “познавательный привал”: завезла на тихую улочку с высоченными тополями, вдоль которой что-то любовное лепетал шёлковый арык. Не верилось, что мы в самом центре двухмиллионного города. И вот там, в одном из дворов этой почти сельской улочки, мы оказались в музейно обустроенной сказке “Тысячи и одной ночи”, от пола до потолка набитой экспонатами виртуозного мастерства вязальщиц и вышивальщиц, гончаров и стеклодувов, медников, резчиков по дереву и по… – Лидия назвала это “ганчем”: алебастр такой, глиногипс, похожий на застывшие кружева тончайшей оренбургской шали. Музей ремёсел и декоративного искусства Узбекистана, вот что это было такое. Избыточное великолепие Востока; богатство и наследие Великого шёлкового пути.
Здание было одноэтажным, но высоким и просторным, один зал переходил в другой, анфилада их казалась бесконечной. Каждая пядь пола, стен и потолка, дверей и притолок была либо выложена изразцами, либо вырезана узорами по ганчу, либо отделана деревянными панелями, – словом, ни на сантиметр не оставлена в покое.
Всюду, и на террасах, и в комнатах, к потолку вздымались резные деревянные колонны. Весь дом, и внутри, и снаружи, блистал медью, бронзой и обливной керамикой; весь был жёлто-голубым, сине-лилово-зелёным, сладостным для глаз!
До революции дом принадлежал какому-то русскому этнографу, страстному энтузиасту-исследователю, – из тех, кто, влюбившись в искусство, природу и обычаи Востока, в блаженные ритмы его неторопливой жизни, оставались тут навсегда. Этот самый этнограф, выкупив у богатого торговца вполне обычный, хотя и просторный дом, нанял мастеров и преобразил его в сказочный дворец.
– Мой папа Диоген, – заявила Лидия (надо было ухитриться не хмыкнуть, услышав это имечко!), – а в войну и дядя Ицик, росли примерно в таком вот дворе, но побольше, где стоял примерно такой дом. До революции он принадлежал визирю Бухарского эмира, сластолюбцу и многожёнцу.
– Многожёнцу?! Неужели?! – ахнул я. – Какая моральная низость! – И подмигнул Жорке.
Она повела нас вдоль стен и витрин, называя экспонаты узбекскими именами, ни запомнить которые, ни воспроизвести я, увы, не в состоянии. Вышивки, на мой плебейский взгляд, были перенасыщены золотыми и серебряными нитями и богато переливались под лампами. Многокрасочные сюзане бликовали крошечными зеркальными осколками. Цветущие поляны огромных ковров, населённые павлинами, косулями, рыбами и прочими обитателями рая, простирались по стенам из зала в зал. В полутенях глубоких ниш поблёскивали медные и бронзовые кувшины…
Я даже слегка утомился от немыслимо плотного окружения всей этой восточной негой. Сильно захотелось жрать, что-нибудь простое-сытное, типа жареного мяса. Волчья моя натура, все мои почти два метра взывали о подкреплении. Но озвучить столь плебейское желание посреди столь изысканной красоты я не решался. Спросил только – а что, в этих золототканых и, видимо, безумно дорогих халатах люди шлялись по улицам?
– Ну, не все люди, – отвечала Лидия, – и не по улицам, но жёны и дочери эмира или визиря – да, в праздничные дни так и одевались. Между прочим, этот конкретный халат – наряд невесты. Смотрите, какая в нём густота стежков золотых и серебряных нитей. А этот павлин, видите, от плеча до подола выткан золотыми колечками!
Перед одной из стеклянных витрин она пустилась объяснять разницу в украшениях бухарских и хивинских женщин. Не помню подробностей, да и не вслушивался, честно говоря. В памяти остались только крупные бусины коралла, бирюзы и лазурита, свисавшие кованым каскадом. Не представляю себе буйволиную шею, которая могла бы выдержать этот груз. А из каскада узбекских слов запомнил почему-то “бибишак” и “чочпопук”. Жорка, разумеется, заглотал их все в утробу своей чудовищной памяти, что, естественно, произвело на девушку неизгладимое впечатление.
Я молча бесился со снисходительной улыбкой.
В музейном киоске она купила тюбетейку: чёрную коробочку с вышитыми по граням белыми огурцами; объяснила, что это – чустская, классическая, простая, на будни, – и сама, как корону, водрузила её обеими руками Жорке на голову. И мы с ней оба ахнули.
– Парень! Ты – вылитый узбек! – восхитился я.
– Ты похож на Санжарбека, – проговорила она негромко, – Хазарин…
– Кто такой этот Бек? – ревниво спросил я.
И она спокойно ответила:
– Один прекрасный ангел моего детства. Его зарезали братья. За чайхану.
Я запнулся, слегка озадаченный. Ну что, остряк, подумал, эта девушка тебе не по зубам?
Она повезла нас обедать куда-то в парк, в их главно-шикарный ресторан “Голубые купола”. Они действительно были голубыми, изнутри отделаны зелёно-лазоревым, золотым ажурным ганчем. Эта империя восточной роскоши произвела на меня даже большее впечатление, чем музейные залы. Честно говоря, я затосковал по придорожной забегаловке, живущей своей вольной шашлыковой жизнью на фоне глинобитной уборной. От подобных штормовых перепадов могло и затошнить.
– Такого сермяжного ватника, как я, – бубнил, озираясь, – недолго и затравить вашим великолепием.
Хотя понимал уже, что пора перестать хохмить. Я видел, что данный расписной объект зримо дрейфует в сторону моего друга. А тот, хитрец, нащупав тропинку к её сердцевине, то и дело вставлял что-нибудь: “А чем отличается ‛шоукалла’ от ‛кукрактумора’?” – демонстрируя необычайный интерес к теме. И она серьёзно и пространно отвечала.
Я видел, что этот молчальник, неловкий угрюмец, неуклонно набирает очки, обходя меня на поворотах, и ничего не мог поделать. Я только смотрел на её контрастные руки, увлечённые бесконечным спором друг с другом, – как протагонист и антагонист в греческой трагедии. Плотной татуировкой, как вязью по чёрному ганчу, правая была разлучена с левой, такой белейшей, будто девушка никогда не показывалась на солнце. Эти контрастные руки в разговоре стремились друг к другу – сплестись, обняться, когда она охватывала плечи; скреститься, когда она складывала их на груди, приникнуть друг к другу в лодочке, сложенной ладонями. И всё это был театр, наподобие театра кабуки; завораживающая пантомима.
И она это знала, ведьма! Всё понимала. Так и было задумано с этой чёртовой татуировкой. Ничего случайного: собственное тело как полигон осуществления блестящего замысла. Последняя крошечная рыбка стекала на запястье, и с любым движением кисти постоянно двигалась, ныряла… Интересно, кто же так искусно расписал нашу странную диву?
Я мгновенно представил, как этот некто (надеюсь, женщина-мастер, – невыносимо было представить татуировщика-самца рядом с ней, обнажённой!) выпускает последнюю рыбку в её паху, и та ныряет в водоросли, притаившись до момента, когда… Меня обдало жаром, и я поспешил прервать этот рыбий полёт воображения.
– Слушай, а ты буквально напичкана всеми этими кукрактуморами, – заметил я. – С чего бы это?
Мы заказали салат и чебуреки, вкусные, но самые обычные. Я такие едал даже в киоске на набережной Судака. Жаль, что не заказали шашлыки, с сожалением подумал я.
Она ответила как-то незаинтересованно, мимоходом:
– Я же искусствовед, Театрально-художественный окончила, кстати, тут, неподалёку. Папа тоже его оканчивал, мечтал, чтобы я… “не подкачала”. Короче, взял с меня слово, когда умирал. – Она улыбнулась: – У папы и первая жена была тамошний доцент, дико образованная дама.
После обеда в ней уже чувствовалась усталость, и я категорически отмёл её попытки вновь усесться за руль, хотя она беспокоилась и предупреждала, что дорога “там, в горах”, непростая.
Мне нравилось название шоссе: Большой Чимганский тракт; было в нём что-то от старинных ямщицких дорог, от пропылённых почтовых станций и постоялых дворов лермонтовского Кавказа.
Миновали Чирчик, Газалкент…
И затем навстречу выплыли мягкие предгорья, за которыми в синеватой дымке проступила гряда вершин. Миновали мост через какую-то не широкую, но гремучую и стремительную реку, и дорога принялась крутить петли, чем дальше, тем заковыристей.
Горы уже подступали со всех сторон, демонстрируя фантастические цвета скальных граней: от глубокой иссиня-чёрной зелени до жжёной умбры. Закурчавилась по склонам и ущельям густая растительность, сменялись на гребнях и склонах берёзовые, ореховые, яблоневые рощи.
Жорка молча сидел сзади, привалившись плечом к окну, молча глядел на цветастую ширму гор, что разворачивалась по обе стороны от дороги каждый раз иной гранью. И когда стена гор впереди распадалась на очередное, ещё более отвесное, мрачно-огранённое ущелье, он резко вдыхал и приговаривал на выдохе: “Вот это уж без дураков!”
Я вёл машину в мягких сумерках, осыпавших склоны седоватым пеплом. И небо стремительно меняло цвет с пепельного на лавандовый, а затем на фиолетовый. Возник и поплыл на окраине гор тонкий серпик месяца, вначале бесплотный, затем всё более золотой и всё более острый, будто кто-то натачивал сабельку до остроты необычайной.
– Ты вот по этой дороге его возила? – спросил я.
– Нет. Дядя Ицик добирался сам: сначала на поезде, потом от вокзала на автобусе, потом, от кишлака, пешим ходом. Не горела я желанием попасть в эту пещеру.
– Почему?
– Да так, – неохотно ответила она и передёрнула плечами, как от холода: – Мы вместе были там только раз, после папиной смерти. Потому что папа велел. Но я помню, где и что, всё покажу…
За какой-то час мы навинтили столько виражей, да по таким петлям, что меня затошнило. Я умолк и напряжённо вглядывался в дорогу, да и Лидия беспокоилась, что в сумерках пропустим нужный поворот.
Когда на склоне одной из гор возникли белые домики с плоскими крышами, с длинными белыми (голубыми под луной) дувалами, с заплатами синих-зелёных ворот, – Лидия оживилась: уже скоро. В окрестностях этого кишлака она с отцом и его “монументальной бригадой” провела когда-то целое лето.
Заметно было, что она озадачена и пытается сориентироваться: за последние годы тут много чего изменилось. Построили новую мечеть в честь родственника пророка: то ли зятя, то ли шурина, – словом, покровителя источника. Нарядная, из красного кирпича, с тремя ребристыми куполами, увенчанными золотыми полумесяцами, мечеть уютно сидела на одной из террас на склоне горы, освещённая хороводом ярких фонарей. При таких строительных преобразованиях, подумал я, Серебряный рудник могли и в асфальт закатать, вместе с “Марией-Антуанеттой”… Судя по Жоркиному лицу в зеркале заднего вида, он думал примерно о том же.
Выше по склону горы, в стороне от мечети, разровняли большую грунтовую площадку: парковку для туристов и прихожан. Здесь и три автобуса свободно поместились бы. От парковки к мечети и роднику спускалась широкая лестница из того же красного кирпича. Всё окультурено, дорожки освещены цепью кованых фонарей, озерцо самого родника и громадная чинара над ним, похожая на трясущую лохмотьями старую цыганку, тоже окружены невысоким кованым заборчиком. Всё с государственным размахом, под надзором какого-нибудь министерства, религии или туризма.
Сейчас тут было совершенно безлюдно. Возможно, внутри мечети некий сторож и заступил на ночное дежурство, но с берданкой он не ходил, и колотушки среди стволов и кустов слышно не было.
Не останавливаясь на общественной парковке, мы продолжили подниматься по грунтовой дороге и через минуту въехали на кочковатую площадку, заросшую по краям кустами барбариса и жимолости. Идеальное место для укромного привала. Я выключил зажигание, и сразу волна запахов и звуков хлынула в открытые окна машины. Можжевельник, эфедра, жимолость, густой сбор разных трав… – чем только не дышали окрестные горы!
В росистой тишине прерывисто и тонко охала поздняя птаха.
– Здесь когда-то была пасека, – сказала Лидия, – маленькая, но хозяйская. Какие здесь бабочки летали, красавицы… Я их ловила без всякого сачка. Они сидят, сложив крылышки, не шевелятся, будто ждут меня, а я подкрадусь и просто беру их двумя пальцами…
“Как нас с Жоркой, – подумалось мне. – Ты подошла и просто взяла двумя пальцами…”
– Но идти надо наверх, ещё выше, туда… – Она махнула рукой в неопределённом направлении. – Я утром освоюсь, найду тропинку.
В сумерках мне показалось, что она даже осунулась от усталости. Ещё бы, неудивительно – столько отмахать.
Но дело было не в этом.
Вообще, мне уже многое казалось абсурдным в этой поездке. Для чего мы сюда явились? Проведать закладку? Изъять драгоценные вещи из тайника? А что делать с ними дальше? Можно было заподозрить, что Жорка следует тайным указаниям Торопирена, но я был ближайшим свидетелем последних дней старика, читал его завещание… Разве что в прощальные минуты он дал Жорке какие-то важные наставления?
– Может, имеет смысл сбегать сейчас? – спросил Жорка. – Это далеко?
Она негромко засмеялась.
– Завтра увидишь. Не суетись, это дело не быстрое. А сейчас помогите разложить сиденья. В багажнике подушки и пледы, разбирайте. Ночи здесь холодные. – И добавила, ничуть не смущаясь: – Тут для паломников где-то должна быть уборная, но лично я – в кусты, чего и вам советую.
Та дикая, нелепая, сладко-мучительная ночь в горах…
Я вспоминал её так часто, что в памяти она превратилась в некий знак нашего общего несчастного будущего, – такой экслибрис, что ли, на форзаце книги о неистребимой любви. Или, если хотите, – герб нашей проклятой совместной жизни.
Мы с Жоркой, не обсуждая, приготовились галантно предоставить даме уютный салон авто, а самим как-то устроиться среди горного пейзажа: трава за пределами поляны выглядела вполне привлекательно. Но у дамы были другие планы и другие понятия о том, что удобно. Её вообще мало интересовало – что подразумевалось удобным в приличном обществе.
Мы разложили сиденья (тут тоже всё действовало и ничего не заедало, – слава тебе, татуированный автомеханик Коля!); расстелили два одеяла, набросали подушек и пледов. Если б это ложе, да только для нас с Жоркой… – мы б завалились, счастливые кони, и мигом бы захрапели в обе глотки, как много раз спали бок о бок в палатках, гостиницах, на турбазах и кемпингах и бог знает где ещё.
– Я между вами лягу, ладно, мальчики? Я мерзлявая. Мы когда с папой ночевали в мастерской у Мишани Костиевского, он всегда одеяло крал.
Нырнула между нами рыбкой, поворочалась, пристраиваясь (мы с Жоркой лежали как два изумлённых чурбана), и, ей-богу, минуты через две уже спала! И всю ночь до рассвета проспала, то откидывая парчовую руку мне на грудь, то заводя парчовую ногу на Жоркин живот.
“Какое-то издевательство, – думал я, боясь шевельнуться. – Ну, в самом деле! Либо она чиста, как выпускница младшей школы, либо она – матёрая интриганка”. Разумеется, мы с Жоркой не заснули ни на мгновение, старательно (два идиота!) симулируя друг перед другом крепкий сон.
В открытые окна машины заливалась волной душистая ночь. Я лежал, отвернув голову к окну, где на чёрном полотне пересыпались звёзды игральными костями небесного воинства. Казалось, от звёзд на землю струится тихий шорох, а голоса разнообразной живности на склонах – свиристенье сверчков, тревожный писк мелких зверушек в кустах – сплетались с запахами трав в живую осязаемую ткань.
Когда занялся наконец рассвет, мы – оба угрюмые, помятые, – осторожно сняв с себя расписные конечности вольно разбросавшейся девицы, выбрались наружу – отлить. Молча стояли спинами друг к другу в седом дырявом облаке, орошая траву на обочине парковки.
Нет, мне нужна была ясность, чёрт побери!
– Жорка! – не оборачиваясь, хрипло позвал я его. – Ты влюблён?
И он, будто ждал этого вопроса, глухо буркнул сквозь зубы:
– Да!
Но то, что происходило с нами, было много, много хуже…»