«…Сегодня, с расстояния в пару десятков лет, мне кажется, что, молодая, она не была так красива. То есть тело… ну, её и по сей день провожают взглядами на том полудиком пляже, куда по утрам мы выезжаем скупнуться. Но её лицо в тот момент, когда мы с Жоркой впервые возникли на пороге запущенной квартиры, показалось мне… невыразительным, что ли, невзрачным: крупный нос в веснушках, впалые щёки, высокий лоб.
Хотя сама посадка головы, манера вести беседу бровями, ну, и насмешливый очерк губ, и крутая линия подбородка… Словом, некая властная утончённость в ней присутствовала.
Да нет, она была потрясающая, дурак ты этакий! Потрясающая…
Просто всё внимание первого впечатления забирала пантомимическая непарность татуированного тела. Твои глаза скользили по обнажённой парчовой руке, перескакивали на ногу, в как бы забытом на ней чёрном ажурном чулке, вызывая неизбежную мысль: а что там грудь (правая, левая?) – тоже в татуировке? Словом, застревать на такой мелочи, как лицо, не имело смысла. Лицо было придатком и неинтересным продолжением театрально великолепной фигуры.
Возможно, потому она никогда особо и не заботилась об одежде – при чём тут одежда, она только мешает. Эта её присказка: “Взять рюкзак и уйти”, – как она меня бесила! Между тем она следовала ей самым буквальным образом, и после её очередного исчезновения я находил какие-нибудь босоножки под диваном или вторую пару джинсов в шкафу, которые с яростью заталкивал в мусорное ведро и немедленно выносил в уличный мусорный бак, будто её одежда несла на себе палочки Ганзена и была заразна.
Потому она любит тёплый, даже жаркий климат: это подсознательное стремление раздеться, раздёрнуть кулисы, открыть себя на обозрение – так сдёргивают чехол на открытии нового памятника, и публика рукоплещет. Сложена она бесподобно, и хватит уже об этом.
Конечно, я несправедлив: ведь она никого не ждала тем утром, часов этак в девять, когда, позавтракав в гостинице, мы с Жоркой решили нагрянуть к полунаследнице с утречка. Завтрак в той маленькой домашней гостинице, где-то в аппендиксе глиняного кишечника Старого города, оказался неожиданно, даже трогательно обильным: густой слоистый каймак, высокий, как “Наполеон”, и сладкий не от сахара, а от жира; свежий, крупно нарезанный салат: алые юсуповские помидоры, мясисто-сизые на изломе, упругие огурчики, лук тонкими кольцами. Ну и горячие хрусткие лепёшки с чёрными зёрнышками тмина.
Жорка даже предложил остаться тут на недельку, откормиться.
А вот кофе был учрежденческим: растворимым, тепловатым. От нормального кофе мы бы не отказались. Да и не было пока у нас повода думать, что наследница половины многомиллионного состояния окажется скупой мегерой и не угостит нас хорошим кофе.
И вот она стояла перед нами, полуголая девушка-фреска, татуированная, как чёрно-белый Арлекин: простоволосая, с катящимися по шее и груди струйками воды.
Да нет, я всё понимаю: она вымыла полы и заскочила в душ ополоснуться. И тут два незнакомых типа без приглашения вломились в её налаженную, никому не подотчётную жизнь.
Впрочем, где-то я об этом уже рассказывал…
– Проходите, проходите. – Она удалялась по тёмному коридору, не оборачиваясь, лениво помахивая ладонью. Мы переступили порог и двинулись за хозяйкой в глубину трёхкомнатной хрущёвки, типичной для шестидесятых годов.
Девушка, босая и мокрая, будто только вынырнула из водоёма, завела нас в небольшую комнату без двери, тесно заставленную самыми странными для квартиры предметами мебели. Например, здесь присутствовала медицинская кушетка и стояли на штативах погашенные лампы, какие возят с собой на фотосессии профессиональные фотографы. Всюду, куда ни повернись, ты натыкался на табуреты и банкетки, словно тут регулярно собирались члены какого-то подполья или запрещённой законом секты.
– Присаживайтесь, – она кивнула на странную свалку посадочных мест.
Я выбрал стул, который показался мне наиболее надёжным, уселся и тут же ощутил неуверенность в одной из ножек. Жорка присел на такой же колченогий табурет перед круглым столом с пятнами сигаретных ожогов. На столе лежали незнакомые инструменты цилиндрической формы и круглая кварцевая лампа, какой обеззараживают больничную палату. “Интересное место”, – мелькнуло у меня. Чем тут занимаются: подпольными абортами?
– Ну-у… – протянула мокрая девушка. – Вы не записаны, верно? Вам повезло, у меня свободное утро.
Мы с Жоркой переглянулись. Вид у нас, у обоих, наверняка был идиотский.
– Так кто первый? – улыбнулась она. – Давайте, заголяйтесь и выражайте пожелания. У меня в два – боксёр с черепами по обеим рукам.
– Боюсь, мы н-не совсем… по теме татуировок, – наконец проговорил Жорка.
Он всегда быстрее, чем я, ориентировался в ситуации.
– Да? – удивилась она. – А по какой же вы теме?
– По такой, что… – он запнулся и умолк, собираясь с духом… – что месяц назад в Астрахани скончался известный вам Цезарь Адамович Стахура. Или, если вам так привычней, Исаак Абрамович Страйхман.
Она не охнула, не заломила рук, не зарыдала. Даже не нахмурилась. Задумчивая тень скользнула по лицу и застыла в губах, тронутых тихой улыбкой… Интересная реакция! Впрочем, кто знает, какие отношения связывали нашего героя с этой расписной фигурой.
Медленно выдохнув, она пробормотала:
– Д-да… он мне написал. Хотите арбуза?
– Кто вам написал? – нахмурился Жорка.
– Дядя Ицик, – спокойно отозвалась она. – Писал, что заболел “окончательно и бесповоротно”. Но я не думала, что… всё произойдёт так быстро. – И голову подняла: – Кто из вас дизайнер Жора?
– Я, – сухо обронил Жорка. – И я не дизайнер.
– Да? А дядя Ицик вас так называл. В каждом письме, да? То “мой Дизайнер”, то “мой Хазарин”.
Это “да?” после каждой второй фразы придавало её летучим репликам некую иронию. Она как бы доброжелательно соглашалась, но и не соглашалась с вашими словами; губы, улыбчивые, подвижные, то хмурились, то улыбались. За её репликами хотелось следить по её губам. Кем, собственно, была эта Ундина? И кем приходилась нашему покойному старику-разбойнику?
Она сидела перед нами, оседлав стул; сложенные на его спинке обнажённые руки – узорная и белая, – плавно перетекали одна в другую, тихо вели свою беседу: то сплетали пальцы, то вновь расставались. Правое колено, всё ещё в каплях воды, мелко подрагивало, словно она держала ногу на стартере байка.
Вода с мокрых волос так и стекала по её шее и груди. Я подумал: скоро майка вся пропитается водой, и картина станет ещё рельефней. Глаз невозможно было оторвать от этой гибкой арлекиновой фигуры! И более всего меня почему-то раздражало то, что и Жорка пожирал глазами каждое её движение.
– Вы всерьёз предлагали арбуз? – спросил я. В эту жару арбуз, да если из холодильника, очень был кстати.
– Конечно! – воскликнула она, вскочила и, машинальным детским движением вытаскивая на ходу застрявшие между ягодицами мужские синие трусы, метнулась в кухню, открывая там холодильник, хлопая дверцей, доставая тарелки. Я поднялся помочь, и из кухни мы вернулись вместе: я – с алым полукружием ледяного арбуза в руках, она – с ножом и тремя тарелками. Сняла с круглого столика какие-то бумаги, эскизы, ножницы, инструменты.
Стала расставлять тарелки.
Я отобрал у неё нож и принялся нарезать пирамидками сахаристую мякоть. Всё же я был арбузным астраханским мужчиной.
– Очень сладкий, – одобрительно заметил я, отхватив зубами кусок.
Жорка не трогал арбуза, сидел, не сводя сосредоточенного взгляда с диковинной русалки, словно изучал её устройство, прикидывая, какой бы тайничок в ней замастырить. На меня не глянул ни разу, и это казалось чуть ли не предательством: безмолвная передача сигналов всегда облегчала нам любые переговоры.
Я понимал: надо начинать деловую беседу, как-то подступаться к этой чёртовой теме, к похищенной коллекции. А с чего начинать? Жорке было труднее, чем мне: всё же это была его миссия, не моя. Его наследство, его забота. Я тут сбоку припёка, друг и сопровождающий, – в некотором роде толмач, поскольку любезничать с женским полом Жорка так и не научился. Вернее, и не старался научиться. Меня удивляло, что он ещё не извлёк из кармана сложенный вчетверо лист завещания, который прихватил с собой.
Наконец, он неуверенно произнёс:
– Понимаете ли, в чём дело…
– Вы, наверное, хотите навестить рудник? – перебила она.
Тут мы с Жоркой, наконец, переглянулись.
– Серебряный рудник, – объяснила девушка, уминая арбуз. – Пещеру в горах. Именно там – Мария-Антуанетта. – На её лице от щеки до щеки, как у клоуна или у ребёнка, зияла арбузная рана. – Но это не сегодня. Я же понятия не имела, когда вы, Жора-не-дизайнер-не-хазарин, явитесь. У меня через три часа бугай с черепами, потом девица с мелкими розочками по копчику, завтра – серьёзный заказчик на всю спину. Ешьте арбуз, Хазарин, он сладкий. А на рудник поедем послезавтра с утра, на моей машине…»