«Наша рыбно-вяленая авантюра уверенно набирала обороты и объёмы: мы с Жоркой и партнёрами не торопились, действовали наверняка, продумывая разные новые схемы перевозок, проверяя водителей на вшивость, постепенно наращивая свою долю и, соответственно, сокращая долю бандитов. При этом о существовании Жорки не знали ни Васильич, ни Валера.

Жорка повторял, что ему хватает геморроя с его собственными клиентами. И надо признать, меня немало беспокоил широкий социальный разброс отдельных личностей и сообществ, которые заказывали Жорке разного типа укрытия. Впоследствии он чрезвычайно умно поступил, купив в типовом доме в Трусово недорогую однушку на имя Гусейна и поселив в ней того, с его задушевной физиономией и справкой из Института лепры.

В этой самостийно отгороженной угловой однушке Жорка устроил себе потайную кроличью нору и частенько заваливался в неё на необъявленный срок, так же внезапно выныривая на свет божий. Никто, кроме меня и Гусейна, понятия не имел – где Жорка обитает. Он был неуловим.

Что касается меня… В лицо и по голосу меня знали только Васильич и Валера. Все остальные соучастники перевозочной схемы считали, что во главе авантюры стоит некий Профессор. Однако мало кто подозревал за этим почтенным званием паренька двадцати пяти лет.

Питерский рыбный бизнес был могучим просоленным океаном; и даже наша тонкая финансовая струйка, влившаяся в этот океан никем пока не замеченной, приносила какие-то фантастические барыши; причём чёрным налом. Деньги копились, складывались, разбухали и пенились, истекая широкой сахарной рекой. Деньги надо было где-то хранить. Но, разумеется, не дома. В то время я ещё жил с родителями, в доме на Красной набережной, всеми силами и ухищрениями пытаясь охранить отца и маму от понимания – чем занят их талантливый научный сын. Домой приносил стипендию и подработку с кафедрального хозрасчётного проекта. Времена были тощие, и порой возникали непредвиденные расходы. Помню, у мамы в начале зимы прохудились старые сапоги, а новые стоили больше моей аспирантской стипендии. В подобных случаях я обычно устраивал “случайно подвернувшуюся халтуру”, исчезал из дому дней на пять, коротая время с Васильичем на рыбалке. Возвращался усталым добытчиком, торжественно выкладывая на стол “тяжким трудом заработанные” рубли, которых и на сапоги хватало, и ещё на какую-то полезную в доме ерунду.

Первые полгода я держал деньги у Васильича, но в одну из моих “командировок”, когда мы с ним сидели с удочками на берегу, Васильич сказал:

– Слушай, Арканя. Не люблю быть казначеем чужих денег. Придумай что-нибудь, ты же умный, Профессор.

Я смолчал, удержавшись от замечания, что по части придумывания схронов у меня есть куда более умный профессор, да что там – академик. Короче, похоже, пришло время и мне стать “клиентом” своего друга Жорки.

На самом деле я подумывал прикупить неподалёку от дома какой-нибудь запущенный, паутиной заросший подвальчик. Этакое нечто за картиной с очагом, которое тем не менее никакой любопытный Буратино длинным носом не пропорет. Ну а там уж внутри разобраться, куда и как заныкать наше растущее как на дрожжах состояние. А это уже было делом моего друга.

* * *

Однажды в сильный дождь забежал я укрыться от потоков воды в проходной двор на Чехова. Привалившись плечом к стене, пережидал в арке сплошную стену классического астраханского дождя. И тут случайно взгляд выцепил от руки написанное объявление: “Продам подвал в этом доме”. Я поднял воротник куртки и ринулся в дождь. Из дому звонить было нельзя. Наш Макароныч, хотя и приглох на древности лет, но, завидев, что я поднимаю трубку, всегда подбирался поближе – никакие мафусаиловы годы не способны были унять его любопытство к жизни, к делам семьи и общегородским сплетням; его вечнозелёное желание поруководить чем угодно.

В ближайшем автомате на месте трубки свисал огрызок провода, хоть вешайся на нём. Мокрый с головы до ног, я пробежал к другому автомату, метрах в пятидесяти. Посреди кабинки была наложена кем-то страждущим изрядная куча говна. Но телефон работал. Мама всегда говорила: “Если снится говно – это к деньгам”. Хм… а как это работает наяву? На цыпочках, чтобы не вляпаться в денежный символ, я пробрался к трубке, набрал номер и услышал спокойный женский голос: “Нет, пока не продала, приходите”, – и снова ринулся под дождь, по продиктованному ею адресу.

Дверь мне отворила женщина лет тридцати пяти с таким усталым лицом, что я торопливо сказал:

– Боюсь к вам вламываться, я весь мокрый.

Она протянула мне какой-то полуржавый ключ:

– Если подойдёт, просто занесите деньги.

Смешные деньги она просила, бедняга. Я сразу представил её скудный бюджет, аккуратный список продуктов на листе школьной тетрадки, составляемый перед каждым походом в магазин; и вычеркнутые после подсчётов две-три строчки (“это может подождать”)…

А вот подвал оказался – что надо! Небольшая, чисто побелённая, сухая и абсолютно пустая комната метров в пятнадцать, с таким низким – не выше двух метров – потолком, что я, со своими ста девяносто тремя сантиметрами роста, подметал потолок своей курчавой гривой. Но главное – главное, чем меня очаровал сей мирный склеп, был небольшой альков, метра четыре квадратных, который должен был привести дызайнера Жорку (насколько я его знал), в неописуемый восторг.

Окрылённый, по-прежнему мокрый, как цуцик, я помчался обратно к хозяйке. Тут меня, в прихожей, сразу раздели (даже пиджак оказался мокрым), вместо него выдав истёртый банный халат. И Анастасия Акимовна повела меня на кухню пить чай. Бледный, турецкий, дешёвый… зато очень горячий чай!

Я прихлёбывал его и слушал очередную печальную историю, увы, столь обычную в те годы: окончила РыбВТУЗ, инженер-конструктор, всё было неплохо, пока жизнь не накренилась и посыпалась: КБ закрыли, муж ушёл, пятилетний сынок постоянно болеет. Она, конечно, духом не падает, перебивается случайными подработками, однако… Я прихлёбывал чай и сочувственно слушал, исподволь рассматривая хозяйку. Лицо бледное, унылое, но… прочитывалась на нём былая прелесть. Брови такие гордые, высокие.

Оказалось, что нотариальная контора находится прямо в их доме, на первом этаже. Так что, даже и чаю не допив (она только кофту накинула), мы спустились к нотариусу и оформили сделку. Я там же и расплатился (в те дни мне нравилось таскать с собой изрядные суммы), и мы вышли с ней на крыльцо. Дождь прекратился, вверху, в опушённых тёмно-серых облаках расчистилась длинная цепочка пронзительно-синего архипелага. Я вынул пачку денег, отсчитал подходящую сумму и протянул Анастасии. Её брови недоумённо взметнулись:

– Вы уже заплатили!

– Настя, вы продешевили в два раза. Возьмите, вот. Не хочу брать греха на душу.

Она заплакала. Стояла, кутаясь в кофту, в холодном подъезде, тихо плакала, подбирая пальцами слёзы.

– С документами умеете работать?

– Смотря с какими.

– Договоры. Есть кое-какая работа, но без оформления. – Я назвал ей скромную, но не стыдную по тем временам сумму. – Пока вот так. Вас устроит?

– Не шутите?! – Она смотрела на меня широко раскрытыми, мокрыми от слёз глазами.

Да, красивая была в юности. Она и сейчас красивая. Устала только неимоверно.

– Не шучу нисколько, но от вас потребуется… – я запнулся, кашлянул, – скажем так, лояльность. Вы молчать умеете? Сумеете на улице не узнать меня никогда? Сможете сохранить нашу сделку в тайне?

Она задохнулась:

– Да я!.. Вы же спасли меня, понимаете?! Разве ж благодетелей предают?! – И снова заплакала: – Вы же мне двери сейчас отворили… в жизнь!

Так у меня начала работать Анастасия Акимовна Гордеенко. Шутки шутками и приметы приметами, но иногда я вспоминал ту кучу говна в телефонной будке, из которой я дозвонился до Насти, и думал: вот не верь после этого в народные приметы.

Анастасия оказалась настоящим золотом. Жила она в двух шагах от моего дома, всегда была под рукой и очень скоро стала необходимой. Поначалу оформляла договоры, звонила водителям из автоматов по всему городу, связывая их между собой. Она входила во все вопросы, во все сложности нашего бизнеса, как-то попутно, по-домашнему их решая. Подхватывала любую работу, которую я ей поручал, а очень скоро я понял, что поручить ей можно всё, включая даже серьёзные переговоры. Главное, она никогда и нигде не узнавала меня при встречах. Нигде и никогда – как было уговорено. Я всегда приходил к ней сам, когда возникала надобность, настойчиво поддерживая легенду, что руководит небольшой нашей группой некий “Профессор”, которого сам я в глаза не видал.

Анастасия никогда ни на чём не настаивала, никогда не пыталась выяснить – что это за таинственный “Профессор” такой. И потому, когда в середине девяностых к ней наведались напавшие на мой след бандиты, она спокойно отвечала, что работает надомницей, делает чертежи. Вот, смотрите… На кульмане у неё в комнате действительно был прикноплен чертёж. В то время она много работала, готовясь открыть собственный бизнес.

А лет через двадцать, когда потребовалась особая и деликатная помощь, она, уже известная бизнес-леди Астраханской области, выручила меня так, как лишь близкие друзья выручают, отказавшись от всех благодарностей. “Профессор, – сказала Настя, – время, когда я была вашей ассистенткой, самое счастливое в моей жизни. Из такого дерьма вы меня вытащили!” – И глаза её трогательно заблестели. Оказывается, она, умница, сразу и вычислила меня, понимая и подыгрывая мне в этой детской шпионской игре. И – не выдала!

* * *

Больше всего мне нравилось расположение нашего заветного схрона. Жорку подвал в подворотне тоже привёл в восторг. У него даже вход был так хитро спрятан, что попробуй ещё найди. Сначала надо отыскать неприметную и узкую, как кишка, арку прохода в один из старых астраханских дворов. Я эту кишку, длиной метров в двадцать, с детства помнил, мы любили там в прятки играть: по обеим сторонам из стен торчали непонятные выступы, за которыми удобно прятаться. За одним из выступов обнаруживалась узкая железная дверь в подвал, выкрашенная в цвет стены. Замок ржавый, на вид – безнадёжный. Разве что сбить его ломом, да кому это надо.

Место было безлюдное, мало кто там ходил – жители предпочитали парадный вход с улицы. Надо было войти в арку и у второго слева выступа остановиться как бы закурить, дожидаясь, пока случайный прохожий не исчезнет из виду. Убедившись, что вокруг никого, спиной уйти в расщелину, быстро снять замок, просто с силой его разъяв, открыть дверь и юркнуть в подвал. При моём росте главное там было не треснуться лбом о притолоку, а затем не грохнуться на ступенях.

Жорка эти мои конспиративные ухищрения называл “жить по-ленински”. В первые же дни, отмахнувшись от моего требования сочинить этакий супертайник тайников всех времён и народов, он просто заказал и поставил на альков бронированную дверь, предложив мне не морочить ему голову там, где этого не требуется. И мы, закупив двести пластиковых пакетов с надписью “Родео” и бравым пикадором на коне (сто – белых, сто – красных), разложили наш капитал: в белые пакеты – рубли, в красные – доллары. В алькове они составляли два кургана примерно одинаковой высоты, справа и слева от входа.

Капитал был, само собой, общим. Нам и в голову не пришло бы как-то считаться. Главное, что мы неуклонно богатели! Два бравых пикадора, мы обвели вокруг пальца бандитов; неуловимые в блеске изящно придуманной схемы, мы с Жоркой пьянели от собственной отважной хитрости.

И потому, когда в 1993-м, в Новосибирске, триумфально выступив с докладом на международной конференции по иммунологии, я получил предложение работы сразу от двух лабораторий в Нидерландах, я и ухом не повёл: боже ж ты мой, у меня был такой пузато-румяный, такой благоуханный тайный бизнес! Что мне ваши Гааги и Лейдены, что мне ваши тощие университетские гранты! Наукой я занимаюсь и без вашего покровительства, а скоро вообще смогу купить с потрохами и возглавить любой ваш перспективный проект.

Ни Гаага, ни Лейден меня не дождались.

Зато на целый год, и гораздо позже, меня поглотила и переварила в жарком и потном, в чёрном своём чреве Южная Африка. Но это уже другая история и другая жизнь. И всё это – Лидия. Лидия! Лидия…»