1

Первым заказчиком – почему-то Жорка называл всех их «клиентами», видимо, слово казалось более солидным, что ли, более «капиталистическим», – стал декан собственного факультета. Как-то на четвёртом курсе пригласил в свой кабинет пожурить за регулярные уклонения от лекций по предмету «История КПСС».

– Слушайте, Георгий, я даже не знаю, э-э… Вы прекрасный студент по всем техническим дисциплинам, маяк, тасазать, учёбы. Преподаватели как-то даже возвышенно о вас э-э… отзываются. Но вот игнорируете очень важный, основополагающий, тасазать, для всех студентов нашего вуза предмет. Вы что, намеренно это делаете? Это что, фронда, тасазать, такая современная? Вам же диплом с отличием прямо в руки плывёт. А без «Истории КПСС»… Нет, ну куда это годится, молодой человек? – И понизив голос: – Вы что, пролистать учебник не можете? Ознакомиться с основными… ну, я не знаю… «Апрельскими тезисами», тасазать. Вы же регулярно лекции пропускаете. Как, скажите на милость, я буду говорить о вас с Борис Борисычем при таком вашем, тасазать, небрежении к существу вопроса? Знаете, любому преподавателю неприятно и обидно, когда…

– Иван Семёныч, – перебил Жорка, глядя за спину декана, где на полках стеллажа в стенной нише лежали вповалку, и грудой, и стопками, серые и коричневые папки. Вид у этого хозяйства был захламлённый, как и у всего кабинета. Добряк Иван Семёныч и сам не отличался аккуратностью: застарелый вдовец, годами ходил в нечищеных ботинках, в пиджаке, усыпанном то ли перхотью, то ли пеплом от сигарет. Кабинет его тоже чистотой не блистал, поговаривали, он сюда и уборщицу не пускает, чтобы «беспорядка не делала». Можно представить, как трудно ему было читать мораль «маяку учёбы».

– Вам нужно сделать фальшивый книжный стеллаж, Иван Семёныч.

– …Э-э… что? – в замешательстве произнёс декан, оглядываясь в направлении этого заинтересованного взгляда.

– Надо зашить эту бесполезную нишу книжным стеллажом. Он будет отъезжать в сторону, а за ним мы спрячем неглубокую, но удобную кладовку.

– …Зачем? – так же озадаченно спросил Иван Семёныч. Он терпеть не мог любых изменений в своём замусоренном жизненном пространстве.

– Ну-у, во-первых, туда уйдёт весь этот бардак, – нагло заявил Жорка. – Во-вторых… А вы разве сами не понимаете? – поинтересовался с любопытством. – Это же будет тайник. Всё, что вы бы хотели сохранить в тайне, будет недостижимо для прочих идиотов.

– Каких идиотов? – нахмурился Иван Семёныч.

– Ну, общественности, – глазом не моргнув, поправился Жорка. – Вы, и только вы, будете знать, как отодвинуть стеллаж, с виду совершенно обычный, якобы прибитый к стенке. А полки заставите… чем хотите. Например, «Апрельскими тезисами». К ним никто и не сунется.

Наступила странная пауза, в течение которой Жорка продолжал спокойно и доброжелательно смотреть куда-то поверх головы декана, будто глазами уже вымерял параметры стены; а Иван Семёныч искал и не мог найти на заваленном грудой разных предметов столе пачку сигарет. Наконец нашёл, закурил.

– Присядь, – кивнул на стул. – Закуришь?

– С удовольствием, – отозвался Жорка, вытягивая сигарету из пачки Ивана Семёновича и доставая из кармана собственную зажигалку. Он никогда не упускал случая сэкономить своё. Минуты полторы курили молча. Наконец декан проговорил, не глядя на студента:

– Это… интересно.

Жорка молча курил, отыскивая глазами пепельницу и не находя её. Интересно вот что: куда здесь пепел стряхивать? Полез в карман куртки и вытащил спичечный коробок, в котором оставалось ещё четыре спички. Он заботливо завернул их в носовой платок и опустил в карман.

– Ей-богу, интересно! – Декан поднялся и встал перед стеллажом, скрестив на груди руки. Будто впервые увидел нечто новое в давно знакомом живописном полотне. – Говорите, незаметно будет, что… э-э?..

– Абсолютно, – спокойно отозвался Жорка. – Стенку за стеллажом сделаем без швов, в точности такого мышиного цвета, как все стены. Это довольно просто: к щиту с полками крепятся ролики, которые входят в направляющие. То есть «стена» со стеллажом висит на этих роликах. Чтобы открыть-закрыть тайник, ставим механический запор с фиксатором. Это навскидку, первая мысль, можно усложнить.

Иван Семёныч с сигаретой, приклеенной к нижней губе, озадаченно смотрел на студента. Он слабо представлял себе, что ему впаривает этот высоколобый тип.

– И вы сами сможете?.. Вы сумеете э-э… осуществить? – наконец произнёс он.

– Да, я берусь это выполнить.

– Сколько это будет стоить?

– Только материалы, – отмахнулся студент. – Рублей семьдесят, где-то так. Я предоставлю чеки.

– Но, позвольте… Мне неловко, каждый труд должен быть…

Жорка положил обе ладони на стол, словно собирался толкнуть его в сторону декана.

– Не беспокойтесь. Мне самому интересно этим заняться.

– Но… видите ли. – Декан стал хлопать ладонями по стопкам блокнотов, книгам, каким-то афишкам и ведомостям, разбросанным по столу. Наконец нащупал и достал пепельницу из-под завала тетрадей. – Для, тасазать, эффекта секретности этого объекта… надо бы всю работу делать, тасазать…

– По вечерам, после занятий, – кивнул Жорка. – Оставите вахтёру ключ от кабинета и предупредите его, что мастера, ввиду крайней загруженности, будут работать только вечерами.

– Вы что, не один собираетесь это делать?

– Нет, – сказал Жорка. – У меня два помощника.

– Но… – У Ивана Семёныча забегали глаза. – Тогда это исключает сугубую, тасазать, секретность… э-э… нашего дела?

«Интересно, – подумал Жорка, – что он планирует прятать в этом ещё не созданном тайнике?» Затянулся последней затяжкой, разогнал ладонью дым и проговорил:

– Ни в коем случае. Вам незачем беспокоиться о моих подсобных рабочих. Они вне игры. Один не владеет русским, другой вообще – прокажённый.

Торопирен хохотал как безумный, даже чашку с остывшим чаем на колени расплескал, когда Жорка в лицах изображал сцену в кабинете декана. Пятернёй отбрасывал со лба белоснежные кудри и заливался смехом, как ребёнок.

– …И когда ты сказал ему, что Гусейн – прокажённый…

– …Он чуть в обморок не упал, – с удовольствием подтвердил Жорка.

Юноша Гусейн, сидевший рядом, звонко вторил смеху Цезаря Адамыча. У него здесь была, конечно, отдельная кружка (с большим жёлтым лимоном на боку), но ведь каждый человек любит пить чай из собственной кружки, правда? К тому же он уже пять лет не выделяет бактерий. И он совершенно целый, кроме уха, которое отсутствует вовсе не из-за проказы, просто он таким родился. Он всегда готов услужить, что-то притащить, мусор выбросить, пол подмести, – да мало ли что Адамычу требуется в течение дня!

Он переводил преданный взгляд с любимого Адамыча на любимого Хазарина.

Сначала он думал, что Хазарин – это такая фамилия, тем более что сам Гусейн происходил из посёлка Мардакян Хазарской области, что в окрестностях города Баку. Там и сейчас благополучно проживала семья Гусейна: мама, папа, бабушка, её сестра-калека Захра, три старшие сестры Гусейна и два младших брата. Дом у них просторный, хозяйство зажиточное, но и семья большая, и толкотня в доме изрядная, – потому, наверное, когда он написал домой письмо о своём выздоровлении, папа в ответ прислал очень доброе и подробное письмо на пяти листах. «У нас всё хорошо, – писал папа, – Зумруд и Солмаз вышли замуж, и у Зумруд уже есть маленький. Вот как раз из-за маленького (его назвали Абузэр, он такой славный, я когда-то пришлю его фото, сынок!) Зумруд боится твоего возвращения. Почему бы тебе не остаться там, где живёшь, и где за тобой так хорошо приглядывают?..»

И Гусейн – он был немного наивным, но неглупым мальчиком – остался на Паробичевом бугре до того самого дня, когда умер Адамыч, и Хазарин в жизни Гусейна занял главное и навсегда уже несокрушимое место. А потом, довольно скоро, тот жутко разбогател и купил (для Гусейна и на имя Гусейна – во как!) однокомнатную квартиру в девятиэтажке в Трусово. Хитрая была квартирка: когда-то её выгородили из трёхкомнатной для чьей-то дочери или сына, для их самостоятельной жизни. Помимо комнаты, кухни и душа с туалетом, в ней оказалась ещё бывшая общая ванная, из которой жильцы выкинули ванну, раковину и унитаз, превратив в кладовку. Удобно же? Но Хазарин объявил, что Гусейн в кладовке не нуждается, а вот он, Хазарин, вероятно, будет нуждаться время от времени. И однажды за два дня запечатал кладовку стеной, всю квартиру оклеив пёстрыми обоями – лютики-ромашки. Рычажок, при помощи которого ход в кладовку сдвигался, он замаскировал в электрическом щитке на стене. Внутри помещались раскладушка и табурет, ну и вентиляция была толково продумана. «А что ещё нужно человеку, – задумчиво обронил он, – если, не приведи господь, какие-нибудь поганцы станут искать его по всему городу?!»

И вот эту квартиру с тайным прицепом Хазарин обставил умно и экономно: кровать, стол-стулья, пара полочек и шкафчик на кухне; холодильник «Апшерон» подержанный, но сохранный, отмытый Гусейном до сахарного сияния. И посреди этого мужского лаконизма вдруг – понтовое кресло, наследство Адамыча: вишнёво-бархатное, с резным деревянным кружевом по изголовью и ручкам. «В доме, – заявил Хазарин, – должна быть хотя бы одна шикарная вещь. Китайская ширма или ещё какая-нибудь хрень».

И Гусейн зажил как обычный распрекрасный человек, ни перед кем не виноватый, весёлый, вежливый с соседями и – ну, правда же, правда! – не заразный.

Со временем прояснилось, что Хазарин – это имя, то есть вроде имени, и лишь тогда, когда у Адамыча бывает хорошее настроение.

Когда у Адамыча бывало хорошее настроение и работа шла как по маслу, он напевал одну весёлую, хотя и непонятную песенку; однажды пояснил – на польском языке:

– Это про кого песенка? – спросил однажды Гусейн.

И Адамыч улыбнулся:

– Не про тебя, вот уж точно. Скорее, про меня.

– Весёлая? – уточнил мальчик.

– Да не слишком, – отозвался старик и засвистел ту же мелодию, уже без слов.

По правде же Хазарина зовут Жорка, и всё это вместе в нём как-то ловко умещается. В нём вообще умещались, не мешая друг другу, самые разные люди. Например, он не давал выбросить уже пустую бутылку из-под постного масла: перевернёт её и терпеливо выжидает, пока последние капли не вытекут в подставленную сковороду. Говорил Адамычу:

– Ну вот, ты хотел выбросить, а я выдоил маслица на яичницу.

И тот отвечал:

– Скупэц ты, Хазарин! Можно подумать, ты, а не я, пережил военный голод.

С другой стороны, не было случая, чтоб, появляясь в мастерской у Адамыча, Жорка не принёс булочки или рогалики на долю Гусейна.

Оба они были странные. Гусейн обожал обоих.

– Ладно, – отсмеявшись, сказал Торопирен. – Тогда я там для конспирации буду говорить с твоим деканом аф идиш.

* * *

Но ни с кем не пришлось говорить там, в пустом здании РыбВТУЗа, включая вахтёра Петракова, изрыгавшего с храпом густую пивную волну.

Для тайника в пресловутой нише (после долгого и обидного для Жорки совещания, а по сути – настоящей битвы, победителем из которой вышел, как и предполагалось, упрямый и торжествующий Торопирен) они нашли другое техническое решение, «более элегантное и логичное», примирительно заметил Цезарь Адамыч. И он таки оказался прав!

Почти всю работу сделали в мастерской, части механизма и листы фанеры с полками (полезное знакомство на лесопилке, одно из бесчисленных полезных знакомств Торопирена) за пятёрку перевёз на багажнике своей «Лады» стеклодув Сеничев. А вся установка «аттракциона» заняла всего ничего – успели закончить до наступления ночи.

Жорка собрал со стола, со стульев и по углам кабинета Ивана Семёныча кучу разных книг и папок, расставил их ровненько на полках, отошёл и сам залюбовался: книжный стеллаж, он и есть всего-то стеллаж, с какой стороны к нему ни подойди. Потайной механический запор с фиксатором Жорка спрятал в панели, исполнявшей роль стены. Нажав на одну из книг, ты давил на пружину, отпускавшую механизм. Тайник открывался.

Торопирен стоял рядом, отирая руки ветошью. Он был доволен своим учеником, доволен даже почти ссорой, которую Жорка устроил, отстаивая своё мнение.

– Хорошая работа, – похвалил. – Интересно, что твой декан собрался там хранить.

– Бабло, наверное, – равнодушно отозвался Жорка. – Или бухло.

Гусейн, которого взяли с собой, чтоб проветрился, совсем не был лишним и очень толково помогал: притащил от сторожа метлу и совок, подмёл всю комнату – не только рабочие отходы, но и все прошлогодние окурки, смятые сигаретные пачки, две чьи-то давно потерянные под столом зачётки… Воском, привезённым из мастерской, надраил все деревянные поверхности, даже ручки у кресел и те заблестели так весело, точно их вдруг освободили от пыльных чехлов. И победно посматривал то на Адамыча, то на Хазарина: во как я пригодился, а?

– Млодец, хлопче! – похвалил его Адамыч, и Гусейн немедленно прослезился.

У него были огромные, чуть навыкате, глаза-сливы, которые, в зависимости от эмоций, частенько заволакивало прозрачной слезой.

Наконец они вышли, заперли дверь кабинета и отдали ключ спавшему вахтёру Петракову, предварительно его растормошив.

И жаль, что Жорка не увидел наутро лица декана, когда тот узрел новый стеллаж, прибитый к гладкой серой стене (ни следа ниши, будто её никогда и не было!), цветом неотличимой от остальных стен.

Долго он стоял, потрясённый видом своего чисто убранного и, как выяснилось, просторного и красивого кабинета, затем долго и бесцельно топтался вокруг, ощупывая полки, дёргая их, перебирая книги и папки, будто пытался прорваться куда-то за стену. Он ведь знал, что там должна быть… – должна же быть? – тайная ниша.

Весь день сидел как на иголках, то и дело оборачиваясь, – будто опасался, а может, и надеялся, снова увидеть за спиной кучу пыльного хлама.

Он был и заинтригован, и поражён волшебным преображением своего кабинета, готов был немедленно вызвать студента Иванова для объяснений, но опасался… пересуетиться, что ли, лицо потерять. В общем, тревожный выдался денёк у Ивана Семёныча, тем более что прежде за папками в уголке стоял утешительный шкалик, а сейчас – откуда его возьмёшь и куда его дели, выпили, что ли?!

Лишь под вечер, после последней пары явился, как ни в чём не бывало, этот, чёрт его дери, таинственный студент Иванов.

– Иванов! – воскликнул измученный ожиданием декан. – Я тут… послушайте, заждался вас, тасазать! Вы уж будьте любезны… открыть секрет пользования… э-э…

– Вторая полка, третья книга слева, – с готовностью отозвался Жорка. Подошёл и продемонстрировал: сильно вдавил внутрь корешок серого тома – секция покатилась вправо. Обратно просто закатил стеллаж на место. – Замок сам фиксирует, – объяснил. – Ещё раз: третья слева книга, сильно вдавить, откат направо; назад просто захлопываем. Книгу я поставил поувесистей, – добавил он. – Историю, как видите, КПСС. Не «Апрельские тезисы».

В этом парне что-то сильно декана раздражало («Историю, как видите, КПСС» – вот самонадеянный засранец!), но одновременно и восхищало. Свобода его восхищала, невозмутимая внутренняя свобода, а вовсе не студенческая фронда, как показалось вначале. Сам он так никогда не мог, не только в молодости, но и сейчас, будучи не последним человеком в вузе, да и в городе. Вот не мог, и всё! Постоянно оглядывался, то на свой авторитет, то на авторитет кого повыше.

Они стояли перед открытой нишей, и Иван Семёныч только головой качал:

– Ну, Георгий… ну, Георгий, тасазать, Иванов… Да ты просто, тасазать, гениальная башка! Вот это решение! Сюда же можно всё что угодно спрятать!

– Пара ящиков водяры точно войдут, – заметил студент.

Нашёл мой запасец, понял смущённый Иван Семёныч. Не успел придумать, как отбрить нахала за замечаньице, как тот неожиданно добавил:

– А вот труп только сидя поместится.

– Что?! – Декан дико уставился на Жорку.

– Шутка, – без улыбки отозвался тот, безмятежно глядя в глаза декану.

2

Интересная вещь – бесконтрольный ход событий. Или не бесконтрольный? Ну, это каждый сам для себя решает. Возможно, встречи и разговоры, причины и следствия катятся, как бог на душу положит; а возможно, кто-то там действительно управляет этой сцепкой невидимых крючочков, цепляющих вопросы к ответам, а людей друг к другу и к обстоятельствам?

Жорка никак не был связан с баней на улице Каховского, что рядом с «Большими Исадами». Баня, между прочим, была старейшая, огромная (860 квадратов!) и расположена в бывших конюшнях XIX века. Когда-то для её капитального преображения из конюшен в столь культурное заведение была закуплена метлахская плитка завода Дзевульского и Лянге, с желобами для отвода воды. И какая плитка: зеленоватая и кремовая, расписанная четырехлистниками и сложными многоугольниками, – разная в разных залах. Вся она «сплеталась» в ажурное поле. Шлёпаешь по ней, горячей от пара, босыми ногами и любуешься – глаз не оторвать!

Так вот, Жорка к баням и близко не подходил; он не любил голозадую толпу, не любил раздеваться на людях и вообще не уважал эту хлёстко-веничную, мутную от пара утеху.

А вот Иван Семёныч, декан судостроительного факультета, бани обожал, объяснял это пользой для здоровья, по три часа парил там артритные косточки, да ещё пристрастил к этой влажной блаженной духоте старого друга Борис Борисыча, преподавателя марксизма-ленинизма. Когда-то, лет пятьдесят назад, они были просто Ванькой и Борькой, бегали по одним и тем же слободам и пустырям старой Астрахани, иногда дрались, чаще дружили. А выросши, очень друг друга тянули.

Инициатором «беспощадного разноса» высокомерного студента был как раз оскорблённый Борис Борисыч. «Ваня, – предупредил он, – учти: я этому перцу зачёт не поставлю и к экзамену не допущу, каким бы там он математическим гением ни был. Вызови его и пропесочь так, чтобы волосы дыбом у него на жопе стояли!» Ну, и Иван Семёныч, как мы уже знаем, Иванова вызвал. Насчёт волос на жопе – неизвестно, проверке это не подлежит; уж если что-то у кого-то дыбом и стояло… ну, не будем касаться этого предмета.

А теперь он ждал совместного похода с Борей в баню на Каховского, ему было что рассказать.

Поначалу, как всегда окунувшись в блаженный горячий пар, он забыл о предстоящем разговоре, а вспомнил, когда они выползли из парной и, опоясанные простынями, сидели на скамье, отдыхая.

Борька был лысым как полено, и лысина его багрово тлела в клубах пара, как головешка, вынутая из костра. «Надо ему сказать, чтоб давление проверил», – озабоченно подумал Иван Семёныч и тут вспомнил про насущный разговор. К нему надо было подступиться так, чтобы своего новенького тайника не выдать. Ибо любому, вошедшему в кабинет, был представлен обычный ремонт: вместо ниши – аккуратный книжный стеллаж, и точка. Боре, между прочим, он так всё и представил, небрежно махнув рукой. Но и рассказать не терпелось.

– Насчёт того студента, Боря… – начал он.

– Ну, ты жопу-то ему начистил? – оживился друг. – Не видел его во вторник на паре!

– Постой, тут разговор имеется…

– Опять заведёшь волынку про его успехи? Слышать ничего не хочу! Да я… просто уважать себя перестану, если не законопачу его в…

– Да он сам тебя законопатит, куда захочет, – тихо проговорил Иван Семёныч, приблизив лицо к багровой головёшке друга. При этом в сознании почему-то мелькнуло странное замечание студента Иванова о трупе в нише. – Разговор, говорю, серьёзный.

Тот откачнулся. «Борька на римского сенатора похож, – подумал Ваня. – Кто там лысый был, Цезарь или Калигула?»

– Он что, с бандюганами связан? – понизил голос Борис Борисыч.

– Да какие бандюганы, – нетерпеливо отмахнулся декан. – Этот парень – тайниковый спец, Борька. Он такие тайники мастырит, что хрен тебя кто найдёт.

– Что-то не понял… Кто меня найти должен?.. При чём тут я и мой предмет?

– А при том, что я вот подумал… Помнишь, ты жалел, что не срыл тот холм на даче, в который стена спальни упёрта? Сырости боялся.

– Ну. Я его срою ближе к осени, а то стена спальни заплеснеет. Там только с соседями неувязка: у них этот холм с той стороны – альпийская горка, цветочками засажена. Если я свою сторону срою, то их горка может покоситься на хер. Это проблема!

И тогда Иван Семёныч торопливо и кратко всё выложил, ничего не утаил, выболтал всё, о чём собирался молчать. «Всё же Борька – старый друг, – подумал, – а никаких трупов, ха-ха, в тайнике я прятать не собираюсь».

Борис Борисыч сидел, почёсывая то багровую лысину, то седую поросль на груди в расщелине между краями простыни, и каменел от работы мысли, всё больше становясь похожим на мраморную статую римского сенатора.

– В смысле… что это за херня, и зачем мне вообще… – И осёкся, ибо понял – зачем.

Дважды его жена Тоня была буквально в двух минутах, чтоб застукать его с соседкой Инночкой, владелицей той самой альпийской горки. Хорошо, что у него слух собачий: мотор машины племянника, который привозил Тоню на дачу, он слышал ещё на въезде в дачный посёлок. Старый «Москвич», звук характерный, подвизгивающий на переключениях скоростей. Спортивная Инночка была тренером молодёжной женской сборной по гимнастике, и такие гимнастические чудеса, божтымой, демонстрировала в постели! – оба раза успевала выскочить из кровати и рыбкой вынырнуть в окно, благо тут два шага… Однако соседи и всё такое. Людям зенки не законопатишь, не ровён час, кто-то захочет огорчить его дорогую Тоню.

Ваня, друг самый близкий и давний, был в курсе этого безумного романа, оборвать который у Бориса просто не было сил: «…осени поздней цветы запоздалые, Ваня. Недолго прыгать-то осталось». Ваня знал и сочувствовал, потому и предложил.

– Но, если… а как же сделать это? Возможно ли, чтобы Тоня понятия не имела, что в её доме творится? И этот самый, твой тайниковый чёрт, – он не растреплет по городу? не опозорит?

– Парень – могила! – заверил Иван Семёныч, и опять, совершенно некстати, в голове мелькнул образ сидящего боком неизвестного трупа в его невинном тайнике, назначения которому он ещё толком и не придумал.

В общем, если совсем коротко: знакомства с «Апрельскими тезисами» не понадобилось, ибо Тоне, в её хладокомбинате, выдали путёвку в санаторий «Волга», так что Борис Борисыч самолично отвёз «тайникового чёрта» к себе на дачу.

Находилась она в одном из дачных кооперативов, где-то по новой аэропортовской дороге. Нормальная была избушка – обычная деревянная дача, скромное достояние тридцатилетнего счастливого, хотя и бездетного брака: три комнаты, большая застеклённая веранда, кухонька позади дома, а из неё – выход на крыльцо и участок в двенадцать соток. Была ещё кладовка, пристроенная к стене явно запоздалым хозяйским штрихом. Помещение в дачном обиходе необходимое, хотя и уродливое. Не украшала она и без того скромный архитектурный замысел дома.

Студент, хладнокровный и замкнутый, переступив порог дома, попросил ему не мешать. Долго бродил по комнатам, заглядывал во все углы, во все шкафы, игнорируя суетливые хозяйские советы, вроде сквозного хода в альпийской горке. Наконец заявил, что готов замаскировать люк в подвал: так, что никто из чужих, ни вор, ни гость, ни лютый ворог не обнаружит.

– Это годится?

– Но Тоня-то про подвал знает, – возразил Борис Борисыч. – Она обнаружит. Жена. Тоня.

– Я не понял, – нахмурился студент. – Вам кого от кого надо прятать?

– А это вас совсем не касается, Иванов! – запальчиво крикнул марксист.

– Хорошо. – Тот незлобиво пожал плечами и направился к двери. – Где тут у вас остановка автобуса, не подскажете?

– Погодите! – рявкнул преподаватель. – Не будьте так прямолинейны, молодой человек. Я вам скажу, но эта э-э… информация должна быть совершенно закрытой.

– Мне это безразлично, я всё сразу забываю, – заметил Жорка, который никогда ничего не забывал.

– Мне иногда… нужно спрятать… человека. На время.

– На какое время? Вопрос кислорода.

– Не знаю… Пока Тоня не… отлучится.

– Я понял. Каких габаритов человек?

– Она очень изящная, – торопливо ответил Борис Борисыч, побагровев как буряк. – И гибкая.

Жорка опять задумался…

– Скажите… Та пристройка во дворе. Она же просто прилеплена к стене дома – вот к этой? И вход в неё только со двора?

Борис Борисыч порывался что-то объяснить.

– Помолчите, пожалуйста, – попросил студент, вышел и минут десять пропадал в кладовке, расшвыривая на своём пути картонные ящики, пузатые тюки со старыми тряпками, продавленные плетёные кресла и прочее дачное барахло. Да, стена была та же, это облегчало дело.

Преподаватель марксизма-ленинизма из окна спальни следил за действиями своего студента, которого видел впервые в жизни, и сам себе не верил: самолично завёз к себе на дачу, в самую сердцевину своей тайной жизни, этого чужого наглого парня, и теперь стоит, покорно ждёт, что тот придумает для сокрытия этой самой жизни. Бред! Бред, который подсудобил ему друг Ваня.

Попутно он думал: по-хорошему, её бы расчистить, эту кладовку, и хранить там хотя бы велосипеды, чтобы не на веранде. Но Тоня последний год сильно болела, а у него руки не доходили, ибо, приезжая на дачу «похозяйничать», Борис Борисыч хозяйничал только в супружеской постели, да и то не один.

Наконец студент вернулся в дом.

– Послушайте, – сказал он. – Тут масса вариантов, если говорить о чужих людях, не знакомых с домом. Небольших тайников для хранения ценностей я мог бы здесь наделать сколько душа ваша пожелает. Но человека прятать гораздо сложнее. Тем более что ваша супруга знает дом как свои пять пальцев, ну и дом сам по себе – не замок Виндзоров. Так что я вижу только одну возможность.

«Как излагает, наглец борзый, – подумал преподаватель. – Историю партии своей родины учить не желает, а про замок Виндзоров ему всё известно». Вслух спросил:

– Какую же возможность?

– Стена вашей спальни, вот эта, со стороны двора, – стена же и подсобки. Мы слегка передвинем платяной шкаф, чтобы он точно устроился напротив кровати, тут места достаточно. Шкаф объёмный, просторный. Я сделаю сдвижную потайную дверь в задней стенке шкафа и – это сложнее, но реально – такую же дверь в стене. Таким образом, при тревоге человек ныряет в шкаф, сдвигает сначала одну – она лёгкая, фанера, – панель в шкафу, затем панель в стене… и оказывается в подсобке. Можно пересидеть кипиш довольно долго, даже зимой, там полно драных одеял. А в сумерках покинуть убежище – подсобка у вас не запирается, правильно? – и идти на все четыре стороны. Это вас устроит?

«Он не знает, что речь об Инночке, – подумал Борис Борисыч, – и что в сумерках ей два шага до дому». И с облегчением сказал:

– Устроит. Только холоду в спальню не напустите с этими потайными дверями. У Тони моей слабые лёгкие.

«Как интересно, – подумал Жорка, доставая из кармана сантиметр, блокнот и ручку для записей. – Заботится он только о жене, а та, другая, гибкая-изящная… пусть до темноты трясётся с голым задом на холоде, в подсобке».

На дачу пришлось приезжать ещё раза три, но до приезда Тони из санатория конструкция была готова. Борис Борисыч, принимая работу, сам несколько раз забирался в шкаф, нажимал кнопки, увлечённо, как трёхлетка, пыхтя и подрагивая животом, вываливался в подсобке.

Он остался в восторге от Жоркиной работы. В завершение деловых отношений (а он бы хотел уже никогда Жорку не видеть, в том числе и на своих лекциях) Борис Борисыч поинтересовался, сколько должен за эту «превосходно решённую головоломку». Студент Иванов скромно возразил:

– Ну что вы. Мне самому была интересна эта задача. Вот разве что у вас найдутся «Апрельские тезисы» Владимира Ильича Ленина? Всегда хотелось их иметь.

«Апрельских тезисов» на даче не нашлось, но своё «отлично» «тайниковый чёрт» в зачётку получил.

Фамилия Борис Борисыча была – Богоявленский.

Жорка про себя называл его – Христопродавцев.

3

И уж совсем, совсем он не удивился, когда ему позвонили прямо на домашний телефон (а весь дом недавно озвучили, и ещё непривычна была внезапная доступность для кого угодно и непривычен пронзительный звонок в квартире, от которого все вздрагивали). Гибкий женский голос, выкручивая фиоритуры, сообщил, что Борис Борисыч, сосед по даче, «поделился этим телефоном». Хотя «не хотелось бы афишировать наш контакт». «Хм… контакт. Наверняка выудила из штанов его записную книжку, когда лысач потрюхал в туалет – отлить после спокоитуса, – подумал Жорка. – Интересно, почему он не вычеркнул мои позывные?»

– И чего же вы хотите? – невозмутимо осведомился он.

– Я всегда мечтала о тайниках.

– Вам тоже надо прятать человека?

Она засмеялась низким, приятным, но каким-то… неприличным смехом.

– О нет, мне нужно совсем другое. Заехать за вами? Я в городе и на машине.

– Заезжайте, – пригласил он, думая о коровах с тяжёлыми, переполненными молоком выменами.

Но коровой она не была. Наоборот – удивительно подходила под размеры той потайной двери, которую Жорка для неё же и сконструировал. Тут он угадал. Она заехала на чёрном спортивном «Опеле» – не такая уж привычная в те времена в Астрахани машинка. Сообщила: муж привёз после очередного рейса. Муж, капитан дальнего плавания, дома появлялся редко, но обеспечивал её хорошо. Они построили кооператив, затем прекрасный загородный дом – «сейчас вы всё увидите». Жорка присмотрелся к ней в два-три быстрых взгляда. Она была не так чтобы особенно юна, лет сорока, сорока трёх, пожалуй. Но в весьма привлекательной форме: жилистая бывшая спортсменка. Видимо, только от мастера: шапочка блестящих каштановых волос источала приятный запах дорогой парикмахерской. Интересно, что такая клёвая тётка нашла в лысом и рыхлом Борис Борисыче?

– Так вот, мне нужны несколько тайников, куда, буду откровенна, я бы сложила кое-какие драгоценности, подаренные… скажем так, не мужем, а… – Жорка незаинтересованно глядел вперёд, на дорогу. – …А другими людьми, – уточнила она. – Расстраивать мужа не хотелось бы.

Как они все заботятся о мужьях и жёнах! Слишком она откровенна, чуть ли не с сантехником. Надо поостеречься этих откровений. Но пахла она чертовски приятно. Тут любой растеряет весь свой марксизм-ленинизм.

– Кстати, мы ведь ещё не познакомились. Меня зовут Инна.

Он кивнул и промолчал.

Дом в уже знакомом посёлке оказался полной противоположностью благочестивой избушке Борис Борисыча: двухэтажная, рифлёного красного кирпича вилла под сверкающей на солнце красной черепицей. Весь проект явно влетел хозяевам в копеечку, одни только балконные-оконные решётки чего стоят: витые чёрные волны закругляются золотыми рыбками. Прямо вот тебе Богемия… И в метраже здесь никто не мелочился: все внутренние помещения разворачивались в просторной и даже величавой перспективе; уже в прихожей вспоминалось дворянское слово «имение». На первом этаже – гостиная, кухня, кабинет; роскошная столовая с эркером – вид как раз на альпийскую горку, ту самую. В подвале – сауна и прочая нега. А весь второй этаж поделён на две спальни, и видно было, что это любимый заявленный жанр хозяйки и что она заинтересованно участвовала в каждом решении нанятого дизайнера.

В одной из спален, большой, хозяйской, боковая дверь вела в роскошную ванную комнату, целиком перенесённую сюда из какого-то журнала по зарубежному дизайну. Тут и ванна была необычная – приёмистая, для гиппопотама. А, вот и семейная морская тема: в макушке полукруглого потолка – он был приподнят, как в планетарии, – в медной сияющей раме сидел огромный иллюминатор, в котором неслись и неслись по небу облака. Глаз не отвести! («Здесь можно отпуск провести, – подумал Жорка, – в чём мать родила, не вылезая на улицу»).

Он впервые в жизни видел подобную нарочитую роскошь, и она показалась ему избыточной, безвкусной. «Лишнего много, – подумал неприязненно, – хотя для тайника лишнее – очень полезно». Одних туалетных столиков – со стеклянными, медными и мозаичными столешницами – стояло здесь штук пять, на одном – синий керамический горшок с незнакомым цветком: лепестки фиолетовые, полукруглые, похоже на львиный зев. А листья твёрдые, зелёные, и путаница корней снаружи. «Парфюмерный какой-то цветок, – подумал Жорка, – не поймёшь, живой он или так искусно сработан».

Словом, проект данного дворца явно был заказан недешёвому и известному архитектору и уворован им с какого-нибудь зарубежного оригинала. Дом царил над дачным посёлком, дразня соседей и напрашиваясь на добрый астраханский поджог. Типовой дачный домик Борис Борисыча просматривался из окна второго этажа, и в данный момент был необитаем (для визита мастера по тайникам хозяйка выбрала правильное тайное время).

«Интересно, – прикинул Жорка, – почему она предпочитает лезть в честную супружескую кровать той нежной пары, а не устраивает свои оргии на собственной вилле, посреди этих ошеломительных эффектов? Может, боится, что Боря не зафурычит в обстановке, подавляющей либидо?»

Эту «клиентку» он тоже попросил помолчать и не мешать ему смотреть и думать. Она умолкла, но ходила за ним по всему дому хвостом, и её парикмахерский запах тоже вился за его спиной. Уж не опасается ли она, что Жорка что-то сопрёт? Нет. Оказывается, не за этим вилась.

– Ты хорошо сложён, – проговорила за его плечом.

Однако… Скоренько ты разогрелась. Слишком торопливая.

Жорка развернулся:

– Я всё увидел, спасибо. Дня через два позвоните, я сделаю вам предложения. Отвозить меня не нужно, доберусь сам.

* * *

С этим заказом он разгулялся на свой вкус и риск, и Торопирен дал ему полную свободу. Так только – советовал, если Жорка сам спросит. И тот сделал Инне четыре отменных и элегантных тайничка. Он часто удавшиеся идеи мысленно отмечал любимым словом Торопирена: «элеганско». Элеганские тайнички получила Инночка.

Два из них он поместил в ванной. Особо элеганско вышел тайник в горшке с тем самым эффектным фиолетовым цветком. Он назывался «орхидея». «Ваш муж любит ухаживать за цветами?» – «Что?! Да он ненавидит всё моё любимое! Говорит, корни орхидеи напоминают ему актинии. Знаешь, эти мерзкие прожорливые гадины в тропических морях? Сидят, добычу поджидают».

Ну и отлично. Жорка сделал в раскидистой красавице-гадине укромное двойное дно среди хищно выползавших из вазы, будто крадущихся наружу корней.

Там же, в ванной, под огромным окном-иллюминатором, не дожидаясь конца его объяснений – как извлекать, открывать и вновь закрывать тайник, – она и оседлала Жорку прямо на освободившемся столике, поразительно ловко справившись с его джинсами. В первые пару мгновений он был изрядно ошарашен её напором, но минуту спустя уже и сам мчался бешеным галопом, задыхаясь, не отставая, боясь только, что под ним треснет изящный столик, вовсе не предназначенный для столь неизящной, столь рычащей страсти. «Как в батискафе», – думал Жорка, глядя на несущиеся в иллюминаторе облака, пока клиентка исполняла на нём виртуозную жигу по каким-то своим, то протяжным, то несущимся опрометью, нотам.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я таким образом расплатилась с тобой за работу? – лукаво спросила она позже, когда в просторной «бегемотной» ванне направляла тугую струю воды то на грудь его, то на живот.

– Вовсе нет, – искренне ответил Жорка. – Ты же не думаешь, что я дешёвый мастер.

Уходя, он взял-таки с неё семьсот рублей – огромную сумму, – решив, что уж этой актинии точно ничего не должен.

* * *

Так началась Жоркина карьера изготовителя тайников. Не сразу он обнаружил, что заказчики (клиенты, да-да, клиенты!) испытывают к нему не только уважение и восхищение, не только величайшее доверие, какое люди испытывают к личному доктору или духовнику, но и опаску: ведь он становился и свидетелем, и владетелем их тайны. В зависимости от собственных наклонностей они боялись: кто неосторожной огласки, кто предательства, кто наводки, а кто и шантажа. И проходило много месяцев и даже лет, прежде чем они решались шепнуть, посоветовать, порекомендовать его друзьям или родственникам, как «могилу!» – малоприятное, но абсолютно точное определение угрюмой Жоркиной надёжности.