Мгновение спустя он вышел из машины и открыл заднюю дверцу; затем разрезал пластик на ее запястье и лодыжке и даже помог ей выбраться. Каким же он был высоким: она вспомнила, как его длинные ноги прятались под столом в тот первый день, когда она вошла в его кабинет, и как он все поднимался и поднимался в полный рост. Елейные манеры, откровенно двуличная улыбка и этот одеколон. Сейчас она не могла разглядеть ничего, кроме его силуэта; затем, когда ее глаза привыкли, она увидела могилы, многие из которых датировались 1800-ми годами, и вспомнила полустертые имена, высеченные на них: Пикетт, Рэми, Шук и Уэллборн. Имена некогда живших людей, которые, вероятно, приходились родственниками многим ныне живущим людям из окрестных городов. Здесь ей никто не поможет. Лопата, которую она увидела в машине, теперь лежала на земле у ее ног. А Пикенс навел на нее пистолет. Она уставилась на него.

– Поднимите, – велел он, имея в виду лопату.

Она стояла не шевелясь. Не могла пошевелиться. Никто еще не наводил на нее пистолет. Эффект был парализующим.

– Да бросьте! – сказал Пикенс. – Мне что, надо вам объяснять? Правила такие: вы делаете в точности, что я вам говорю. Вы слушаете мои вопросы и даете честные исчерпывающие ответы, хотя с честностью у вас не очень, так что я уже оказываю вам излишнее доверие. И если будете следовать этим правилам, я легко могу позволить вам снова упорхнуть и дальше жить своей жизнью или чьей-то еще – на ваше усмотрение. Меня совершенно не интересует возмещение ущерба кому-либо из тех, кому вы причинили вред, в тот или иной момент, под тем или иным именем, каким вы в то время себя называли. Мне до этого совершенно нет дела. Это вам понятно?

Анна кивнула.

И подняла лопату.

– Туда, – сказал он, указывая.

Она повернулась и посмотрела в указанном направлении, хотя в этом почти не было необходимости.

– Вы здесь уже бывали, – заметила она.

– После разговора с коронером я приехал взглянуть на все своими глазами. Бедная Дианна Паркер, похоронена в такой дали от дома. Горе для семьи, я бы сказал. А вы?

Но он очевидно не ждал ответа.

– Идемте. Думаю, вы знаете куда.

Она сделала шаг. Лопата оттягивала руки. Одна нога подвернулась на неровной земле. Пикенс шел следом.

Она споткнулась обо что-то – корень или ветку – и упала, ударившись рукой о землю. Это не имело значения. Она ушибла запястье и колено. Он не наклонился, чтобы помочь. С какой стати? Она огляделась в поисках чего-нибудь, что могло бы ей пригодиться, – камня или бутылки, оставленной каким-то странным любителем выпивать на старых кладбищах, – но не увидела ничего, кроме горсти земли.

– Ну же, – сказал Артур Пикенс с явным нетерпением.

Она поднялась на ноги. Идти оставалось недолго.

Он привел ее к месту на опушке леса, где находилась могила с надгробным камнем не таким старым, как другие, с еще отчетливой надписью, высеченной на граните. Ее ноги в кроссовках, которые она зашнуровала только этим утром в Афинах, погружались в мох и мягкую грязь.

– Знаете поверье про холодок, словно кто-то прошел по твоей могиле? – сказал Пикенс. Она посмотрела на него. Его ослепительно белые зубы сверкнули в темноте. – Вы уже чувствуете его?

– Не понимаю, о чем вы, – сказала она, но собственный голос показался ей неубедительным. – Что вы вообще хотите?

– Я хочу знать, что вы сделали. И как вы это сделали.

Он расстилал брезент на земле возле могилы. Могилы ее дочери.

– Но зачем? Какое вам дело?

– В моральном плане? Криминальном? Никакого. А вот в финансовом… Потому что мы с вами заключим частное соглашение относительно литературного наследия вашего покойного мужа, и, как всяким деловым партнерам, нам обоим нужен полный доступ к имеющейся информации.

Она стояла и смотрела, как он поправлял уголки брезента, бережно, словно стелил постель.

– Вам нужно начинать копать, – сказал он, словно она была слабоумной, и указал пистолетом на лопату у нее в руках.

– Вы шутите, – только и сумела она выдавить.

– Ну, Роза, – Пикенс покачал темной головой. – Не надо. Мы ведь только что установили правила. Я спрашиваю, вы отвечаете. Я говорю вам, что делать, вы это делаете. По-моему, очень просто, а вы упираетесь. Вам словно совсем не хочется жить дальше своей жизнью. Вы предпочли бы остаться здесь?

– Нет, я… Просто, я сбита с толку. В чем смысл? Полагаю, вам известно, кто тут похоронен?

– Полагаю, вы правы, – сказал Пикенс с усмешкой. Он уселся на краю брезента, скрестив свои длинные ноги. – Но, знаете, в моей профессии я всегда придерживаюсь соображения, что никакая информация не будет лишней. Вам придется выкопать ее, и я, как бы лично мне не претила эта перспектива, собираюсь взять немного образцов… назовем это биологическим материалом. Для той надежности, которую может дать только тест ДНК. Возможно, сделаю еще несколько фотографий. Как вам кажется, стоит? Вы бы сделали?

Она подумала, что на его месте сделала бы.

– И чтобы мы оба не скучали, пока вы копаете, можете рассказать мне всю историю того, как настоящая Роза Паркер сюда угодила. Не возражаете, если я буду записывать?

И он достал свой телефон и положил его на землю. Кнопка на экране уже светилась красным.

– Вы наставили на меня пистолет, – сказала Анна безвольно. – Все, что я скажу, будет исходить из этого.

– Ой, не заморачивайтесь. Это только чтобы закрепить наше взаимное доверие. Вы могли бы сберечь мне время на редактуру моментов вроде этого. Не то чтобы меня не забавляло, за какого дурака вы меня до сих пор держите. Забавляет, даже очень. Это просто уморительно. Но я лучше разбираюсь в технике, чем вы можете представить. Да, такой старомодный тип, как я! И вам не стоит так париться насчет этого пистолета. Это штука из серии «что нашел – то мое». Ни малейшего шанса, что меня по нему выследят.

Он усмехался. Лунный свет блеснул на его зубах.

– К тому же, – добавил он, – я надеюсь, что нас ждет долгое и плодотворное сотрудничество, и мне никогда не придется использовать ни эту запись, ни пистолет. Между прочим, я всерьез намерен отвезти вас на автобусную остановку в Клейтоне или даже подбросить до Атланты, но все зависит только от вас. Мне просто нужна информация, и после того, как мы тут закончим, вы пойдете своей дорогой. Разумеется, эту запись я перешлю моему адвокату с некоторыми указаниями на случай моего необъяснимого исчезновения, но у нас с вами нет никаких причин встречаться в будущем. Вы можете идти на все четыре стороны, жить своей жизнью или чьей-то еще. Мне без разницы, при условии, что наша с вами сделка состоится.

Она бы немногого добилась, выразив свои весьма обоснованные сомнения. Он бы не стал везти ее в такую даль, чтобы просто поговорить, даже если не принимать в расчет лопату, да и никто не наставляет пистолет на человека, чтобы потом отвезти его на автобусную остановку. С другой стороны, она была не в том положении, чтобы качать права. Дурман от препарата, который он ей вколол, наконец-то развеялся, но неотступный страх, всевозможные неудобства, связанные с долгой поездкой в машине, и возрастающая неуверенность в своих перспективах делали ее полностью ему подвластной. Не говоря о самом этом месте. Если она закричит, никто не услышит, а если побежит, то, скорее всего, упадет. Все, на что она привыкла полагаться, продвигаясь по жизни завидными темпами, – это ее смекалка и умение расставлять приоритеты, но, к ее большому сожалению, Пикенс ей ничуть не уступал, по крайней мере в двух этих качествах. Суровая правда была такова: они здесь совершенно одни, и ждать помощи ей не от кого. Она осталась наедине с крайне сомнительным и вооруженным человеком, в темноте, на краю кладбища, затерянного в лесах Северной Джорджии. Другими словами, она могла рассчитывать только на себя. Как и всегда.

Помолчав немного, он сказал:

– Вы чего-то ждете?

Она обхватила руками деревянный черенок.

– Я повредила запястье, когда упала.

– Сердце кровью обливается. Копайте.

Она вонзила лопату в грязь. Лопата вошла как в масло. Анна стиснула зубы. Запястье у нее действительно болело, как и лодыжка, и так уже натертая жестким пластиковым хомутом. Но с этим ничего нельзя было поделать, поэтому она смирилась и начала равномерно снимать верхний слой почвы, откидывая в сторону от того места, где сидел Пикенс. Но даже копая, она думала. Хотя бы это было в ее силах. И несмотря на весь ужас перед этой лопатой и грязью, которая поднималась, поворачивалась набок и падала на брезент рядом с Пикенсом, у нее начали вырисовываться первые наметки плана. Всякий раз, когда она смотрела на него, она видела неизменную ухмылку и металл пистолета. Пикенс серьезно относился к своей бдительности. К сожалению, одной бдительностью он не ограничивался.

– Я не слышу вашего рассказа, Роза.

– Что вы хотите знать? – сказала она резко.

Он хотел всего, и вопросы, которые он задавал, говорили ей, что он и так уже знал слишком много. Он хотел знать о мамуле с папулей, и о старшем братце Эване, будущем футбольном чемпионе, владельце бара, подающем надежды писателе и трагической жертве случайной передозировки. Он хотел знать о настоящей Розе Паркер, этой неблагодарной девчонке, и о побеге, который ей почти удался, и о пропановом обогревателе, который она сама (или все-таки не сама) опрокинула, случайно или намеренно, выходя из палатки посреди ночи в Джорджии, недалеко от того места, где они находились в настоящий момент. Он хотел знать, что она рассказала врачам скорой, начальнику пожарной охраны, а также коронеру, и как проходили скромные похороны, на которых сгоревшая девушка, лежавшая в этой могиле под чужим именем, была закопана в пожертвованном гробу. Он хотел знать, как она вела дела с Университетом Джорджии и как продала дом в Вермонте после смерти Эвана Паркера, – и она ему рассказала. Но когда он попробовал вытянуть из нее, почему она делала все это, она замолчала. Это было единственное, в чем она ему отказала.

Она понятия не имела, верил ли Пикенс ее словам, но она на самом деле выдала ему правду. Во-первых, ей было легче рассказывать все как было, чем придумывать с ходу какую-то альтернативную версию, подгоняя ее под текущие обстоятельства, а во-вторых, это освобождало больше места в ее голове для расширения и проработки плана, который она начала набрасывать с первого куска мха, снятого с могилы. Кроме того, она никогда еще не слышала, как сама рассказывает вслух свою историю, и это приносило ей странное успокоение, странное воодушевление; ее история звучала в тишине на краю леса как некое заклинание, как будто все кладбище с его обитателями сделалось ее молчаливым посредником. Вот она впервые раскрывалась как хорошая девушка, родившаяся в плохой семье, ее таланты отвергались, ее желания не уважались, ее физическое тело использовали против ее воли и утилизировали, и тем не менее эта девушка всегда стремилась, дальновидно и добросовестно, к тому, на что имела полное право. Она восхищалась собой, слушая собственную историю, восторгалась верой в себя, которую ей удалось обрести в таком запущенном и тягостном детстве, уверенностью в себе, которая пришла к ней после отъезда из Ратленда и с тех пор никогда не покидала. Даже сейчас, когда тяжелая лопата погружалась в грязь, все глубже и глубже, ладони саднили, а лодыжка болела. Она верила в себя, прямо сейчас. Она верила, что сможет сделать то, что от нее требовалось.

– Кстати, мои запоздалые соболезнования в связи со смертью вашего мужа, – сказал Пикенс. – Заодно с моим запоздалым поздравлениям в связи с замужеством. Промежуток между ними небольшой, верно? Хотя великую историю любви не определишь по секундомеру, согласны? Какой, должно быть, ужасный удар – потерять его вот так. Совершенно неожиданно, судя по тому, что я прочел в вашей книжечке. А ведь он казался таким энергичным и здоровым, когда я с ним виделся всего за несколько дней до его кончины! Заявился в мой кабинет в поисках Розы Паркер, весь из себя. Примчался сюда, в маленький городок в горах Северной Джорджии. А затем, всего через пару дней, вернувшись в Нью-Йорк, трагически ушел из жизни. Какой ужасный, ужасный поступок – оставить вас одинокой наследницей его денег и защитницей его литературной репутации. Ведь это вы вывели его из игры. Поправьте меня, если я ошибаюсь.

Ей было тяжело дышать, слушая все это, гадость на гадости.

– Не думала, что вас так волнует литература.

Он снова рассмеялся, громко и раскатисто, и его смех заполнил кладбище, смешавшись с тяжелым запахом земли.

– Ваш муж заявил, что он писатель, с таким видом, словно это должно было впечатлить меня. Я знать не знал, кто он такой, мне было плевать, но, знаете, на что мне было не плевать? На то, что мне внезапно позвонила Роза Паркер, через столько лет после того, как она покинула Афины. Потому что – буду с вами откровенен – вы не из тех людей, кого я рассчитывал услышать в будущем. Так что – нет, я не побежал читать избранные труды Джейкоба Боннера после его визита в мой офис. Я даже о том, что он умер, узнал всего пару месяцев назад, когда мне позвонили и сказали это те двое из Вермонта. Они мне все уши прожужжали о Джейкобе Боннере.

Внезапно она впала в ступор: абсурдность услышанного боролась в ней с чувством тревоги.

– Те двое?

– Две тамошние женщины. Купившие ваш дом.

Она принялась лихорадочно вспоминать и сопоставлять факты, которые давным-давно с радостью выбросила из памяти, как только в них отпала необходимость. Те двое. Из Вермонта. Купившие. Ваш дом. Она о них ничего не помнила. Кем были те двое? Подругами? Парой? Сестрами? Какое ей было дело? Они были покупательницами! Они хотели купить этот дом и заплатить за него деньги; это было все, что имело для нее значение тогда. Почему это должно иметь значение сейчас? Между ней и теми двумя стояли Пикенс в Афинах и другой адвокат в Ратленде: несколько барьеров безопасности, несколько лет, несколько жизней. Вот как мало ее волновали первые не-Паркеры, которые стали владельцами ее родового гнезда.

Ее дома. Этого гребаного дома.

– Вы прямо как ваш муж, да? – услышала она голос Пикенса. – Сами себе ножку подставляете.

Она заставила себя вспомнить тот последний день в родительском доме, накануне последней ночи с Эваном, когда она скрупулезно прочесала все до последней комнаты по всем углам: страницы рукописи, блокноты и дискеты, черновик с пометкой «в работе» и ноутбук. Она ничего не могла упустить – ничего, что могли бы найти те две женщины, – так, что же ее подвело?

– Я не понимаю, – призналась она, наконец.

Больше сказать ей было нечего, и это была правда. И она поняла, что тем самым доставила Пикенсу ни с чем несравнимое удовольствие.

– Вы в курсе, что ваш муж нанес визит тем женщинам незадолго до своей смерти?

Разумеется, она была в курсе. Но этот визит внушал не больше опасений, чем любое другое действие Джейка в Вермонте. И кроме того, ни те двое, купившие дом, ни сам Джейк не знали ни о какой возможной связи между Анной Уильямс-Боннер и домом детства Эвана Паркера, поэтому Джейк ничего не мог им рассказать, как и они – Джейку, чтобы связать их между собой.

– И?

– Он сказал им, что у него был студент, который вырос в этом доме. Он сидел у них на кухне и рассказывал, как встречался с Опрой, выпил чашку кофе и съел пончик. Я все об этом знаю. И он обещал им прислать свою подписанную книгу, когда вернется домой.

Ну и? Но Пикенс очевидно ждал ее вопроса. Он хотел пройтись с ней по всем деталям.

– Понятно. И что же?

– То, что он этого не сделал. И они взбеленились. Знаете, большой писатель, друг Опры, сидит у них на кухне и пьет их кофе, обещает им книгу с автографом. Вообще-то, даже две, потому что вторая предназначалась чьей-то сестре. Фанатке.

– Ну, забыл.

– Он не забыл, Роза. Он умер. Всего через пару дней. Он так и не прислал тем дамам свои книги. Сечете?

Она очевидно не секла. Но ей хотя бы не пришлось переспрашивать.

– Вот они и взъелись на него. А потом, однажды прошлым летом, они открывают свой почтовый ящик, и там конверт, большой толстый конверт на имя вашего покойного брата. И может, они уже получали какие-нибудь флаеры или периодику по подписке Эвана Паркера, с тех пор как купили дом, но ничего подобного. И еще: один и тот же адрес от кого и кому. Наверняка, для этого есть термин. В мире литературы.

Термин действительно есть, только относится он больше к издательскому миру и представляет собой акроним: К.М.А.О., что означает «конверт с маркой и адресом отправителя», обычная реалия для подающих надежды авторов – по крайней мере, в те стародавние времена, когда еще не все люди освоили электронную почту. Отправляя распечатанную рукопись агенту, надо было помнить о К.М.А.О., чтобы агент – возможно, просмотрев вашу рукопись одним глазом – мог отправить ее вам обратно, не расходуя издательские средства. Эван, которому не удалось обзавестись агентом с помощью очно-заочных курсов Рипли, решил сыграть в традиционную игру «выбери меня», и, видимо, по правилам. Но сколько же лет истекло с тех пор, как он отослал свой роман? Даже если он это сделал в самый последний момент, перед тем, как она вернулась в Вермонт и устроила ему передозировку со смертельным исходом, это получается…

– Что же это за компания такая, которая сидит на рукописи по шесть лет? – сказал Пикенс, как будто не на шутку обидевшись за Эвана Паркера. – Там была записка: Простите-извините, пятое-десятое… Засунули куда-то на полку вместе с остальными и забыли… И дальше: Мы надеемся, что вам удалось найти ему хороший дом. Словно это щенок. Кто бы стерпел такое? Можно ожидать, что автор развоняется.

Можно, и он бы точно развонялся. Да только в данном случае автор был давно мертв.

– Что за агентство вернуло рукопись?

Он не ответил, пропустив вопрос мимо ушей, но Анна, не дождавшись ответа, почувствовала, что уже знает его. Разумеется, ее брат должен был выбрать для своего замечательного, несравненного романа наилучшего агента, того же агента, которого выбрал Джейк, со всеми его знаниями в этой области, и Анна одобряла его выбор. Агента, чей офис знающие люди называли «Черная Дыра Матильды».

– Прекрасно. И что дальше?

– А то, что они не такие, как вы, те двое. Они хорошие люди. Они считают, что это неправильно – сидеть на чем-то настолько значительном, если человек, создавший это, умер. Они хотят переслать этот пакет его родственнице, то есть Розе Паркер, племяннице, которая живет где-то на юге. Или, во всяком случае, жила, когда они покупали у нее этот дом. Тамошний адвокат умер, но они раскопали договор, и на нем мой адрес, так что они написали мне об этой рукописи: не желаю ли я переслать ее этой теоретически любящей и благодарной родственнице? Но у меня нет никаких причин полагать, что неизданный роман мертвого автора, о котором я слыхом не слыхивал, может представлять какой-то интерес для моей любимой Розы Паркер, которая в наш последний разговор угрожала мне оболгать меня перед Адвокатской палатой, так что я сказал тем двоим, что Роза Паркер покинула Афины вскоре после сделки, еще в две тысячи тринадцатом, и мы не поддерживаем контакты. Так я рассчитывал закрыть эту тему. Но затем они пишут мне снова.

Он умолк. Очевидно ожидая, что она будет умолять его продолжить.

– И?

– И на этот раз они присылают мне саму рукопись и настаивают, чтобы я прочитал ее. Потому что они уловили… как бы поточнее выразиться? Некоторое сходство в содержании этой неизданной книги мертвого автора, некогда жившего в их доме, с бестселлером другого мертвого автора, который, по его же словам, был одно время учителем этого парня по какой-то писательской программе в Вермонте, а кроме того, тем самым засранцем, который обещал им свою подписанную книгу, но так и не прислал.

«Две подписанные книги», – поправила она его мысленно. Руки у нее отяжелели, и она чувствовала грязь под спортивными штанами и в носках. Даже если она намеренно копала как можно медленней, ей оставалось уже недолго.

– Так что теперь они думают, что этот Джейкоб Финч-Боннер не просто знаменитый автор, который знаком с Опрой, пил их кофе и не прислал им обещанные книги. Теперь они думают, что он какой-то вор, если не хуже. Они знают к этому моменту, что Джейк уже скончался, и, может, это достойно сожаления, что он умер, и, может, это снимает с него ответственность за неотправленные книги с автографом, но в любом случае остается вопрос его большого бестселлера с той же историей, что и в романе бедного Эвана Паркера, и об этом непременно следует поставить в известность его бедную племянницу, Розу Паркер. Но у меня – без обид! – нет слов, чтобы выразить, насколько мне безразличны эти два мертвых автора, которые написали одну и ту же книгу, учитывая, что ни один из них не был моим клиентом. Я и в лучшие-то времена не особо читаю, как я уже сказал.

Она уже стояла по колени в могиле. И с каждым осторожным погружением лопаты она опасалась почувствовать крышку гроба.

– И как вы уже знаете, я не горел желанием, чтобы вы вернулись в мою жизнь. Не думаю даже, что я написал что-то в ответ тем двоим. Но потом как-то вечером я был в нашем клубе, выпивал с другом, и увидел на одной доске объявление книжной группы «Клуба „Гармония“». И темой января была выбрана книга Анны Уильямс-Боннер. Приятное фото автора. И снова я узнаю мою Розу Паркер, такую собранную, такую скорбную вдову. И вот это меня всерьез удивляет, что вы тоже заделались писательницей! Я сроду не видел ни одного писателя, пока не встретил Джейкоба Боннера, а тут вас уже трое в моей жизни! Но это еще не все сюрпризы, потому что эта книга, ее книга – о женщине, чей муж-писатель кончает с собой, и вот это уже реальное совпадение, потому что реальный муж писательницы также был знаменитым автором, покончившим с собой. И должен сказать, это меня поражает, что столько человек просто рассказывают историю своей жизни и называют такое литературой. Это говорит о явной скудости воображения, если вас не задевает такое замечание.

Она стояла уже почти по пояс в могиле дочери. И ее совершенно не задевало его замечание.

– И тут я решил, что, может, пора уже прочитать книгу, которую написал ваш муж, раз уж мне повезло с ним познакомиться. Я прошвырнулся по афинскому променаду до книжного магазина и достал эту книгу, которую все, кроме меня, уже прочли несколько лет назад, – и что за историю я обнаружил! Какая-то женщина убивает свою дочь, присваивает ее стипендию и ее имя, а потом берет и живет жизнью своей дочери. Я отлично понимаю, почему эта книга стала таким бестселлером. Тогда я нахожу роман, который мне прислали те женщины, который, по их словам, украл Боннер, все еще лежащий у меня в офисе, – и знаете что? Он – тоже чтиво хоть куда. Язык не такой затейливый, но я в этом плане не привередлив. Я уже давно не читал два романа подряд и к тому же на этот раз вчитывался. Но даже если бы не вчитывался, основную линию не заметить невозможно. Какие-то детали различались – имена персонажей, способы убийств, – но в этих книгах был один и тот же сюжет. Злобная мамаша убивает дочь и крадет ее жизнь. Такая история встречается не каждый день, и вот же совпадение, что авторы обеих этих книг находились в одной классной комнате как студент и преподаватель! Мне стало ясно, к чему клонили те две женщины в Вермонте, насчет того, что надо бы уведомить бедную пропавшую племянницу.

– Но вы ведь им ничего такого не рассказали? – поинтересовалась Анна.

Ей показалось – она надеялась, что только показалось, – что под ногами у нее ощущается твердая поверхность. Она стала выкапывать все меньше и меньше земли. Было уже совершенно темно, а Пикенс весь погрузился в свою историю. Она надеялась, что он ничего не заметит.

– С какой стати? Те двое не представляли, кем на самом деле являлась пропавшая племянница и какое отношение к этой истории она имела. Они только хотели разыскать ее, чтобы почесать языками о мертвом писателе, который взял в оборот роман другого мертвого писателя. Они хотели занять твердую моральную позицию и исправить ужасное литературное преступление. Но я не очень разбираюсь ни в твердых моральных позициях, ни в литературных преступлениях. Сказать по правде, меня мало заботит, что сделал ваш муж. Меня гораздо больше интересует, что сделали вы, Роза.

Она покрепче ухватила черенок лопаты. У нее горели ладони, и она уже почти не притворялась, что хоть как-то ворошит землю.

– Потому что даже случайный читатель вроде меня не мог не заметить, как много у вас общего с главными героинями обоих этих романов, изданного и неизданного. Вы студентка издалека, может, чуть постарше типичной студентки, так? С умершей… сестрой, так? Неожиданно скончавшейся всего за несколько дней до того, как вы появились в Афинах. И вот я думаю, может, те две книги вовсе не художественные? Может, они про вас, и, может, у вас личная неприязнь к людям, которые пишут о ваших личных делах? Может, поэтому вы так парились насчет того, что кто-то придет ко мне расспрашивать о вас, что не поленились связаться со мной после стольких лет?

Как же Анна жалела об этом. Но было уже слишком поздно. Она совершенно отчетливо чувствовала под ногами крышку гроба Розы Паркер.

– Так вот, как я сказал, это не вопрос морали для меня. Лично меня не тянет увидеть, как вас вздернут за что-то, что вы могли совершить когда-то, но в то же время мне очевидно, что у нас с вами есть общее дело. Поэтому я и написал вашему издателю. Я понимаю, вам это не слишком приятно, вы не получаете удовольствия в настоящий момент, но вы должны признать, что мы тут преследуем общую цель.

Она не стала этого признавать, но ей не пришлось долго ждать, чтобы он прояснил ситуацию.

– Ваш муж-бестселлерист был плагиатором. Вы не хотите, чтобы люди выяснили это, так же, как не хотите, чтобы они выяснили, что вдохновила его на книгу именно ваша история. Готов также поспорить, вы не хотите, чтобы они слишком присматривались к вашему прошлому или к вашей семье, потому что мало ли что они выяснят. Роза, я не только вам симпатизирую, я чувствую в точности то же: частная жизнь сегодня такое устаревшее понятие, и такое драгоценное, верно? Но даже если бы все это было не так, есть кое-что еще, чего хотим мы оба. Мы хотим, чтобы книги Джейкоба Боннера продавались и дальше. Разве не так?

– Из-за этого частного соглашения, о котором вы сказали? – процедила она сквозь зубы.

– Совершенно верно. Я создам трастовый фонд, или, по крайней мере, так это можно назвать, если вам охота как-то его называть. Мы придумаем ему хорошее название, что-нибудь достойное. Что-нибудь, что будет соответствовать вашему бренду «скорбящей вдовы». Фонд Джейкоба Финч-Боннера. Вы можете сказать, что он посвящен чему-то близкому вашему сердцу. Предотвращению самоубийств. Или чему-то близкому ему, например грантам для писателей, у которых нет собственных идей и которые вынуждены красть у других авторов. Так что, вот она, область, которая нуждается в нашем непосредственном внимании. Мне все равно, как мы назовем наш фонд, но я буду руководить им за вас. Если вы будете хорошо себя вести, я позволю вам сохранить ваши собственные авторские отчисления. От вашей собственной книжечки то есть.

«Какой добрый», – подумала она, но ее мысли сейчас занимало нечто другое. Сначала у нее под ногами возникло четкое ощущение чего-то твердого и ровного, чего-то с краями, чего-то кошмарного. Она ощупала это обеими ногами, прислушиваясь и делая вид, что продолжает копать, зачерпывая землю с могилы Дианны Паркер и отбрасывая в сторону, незаметно ссыпая часть обратно. Но что-то еще более странное, еще более подстрекательское, просительное, назойливое вступило в битву за ее внимание, вытеснив понятный страх перед телом мертвой дочери, лежащим прямо у нее под ногами. И она не могла понять, что это. Но скоро поймет.

– Почему вы просто не написали мне по электронной почте? – услышала она свой вопрос. – Вы же явно знали, где я. Кто я. Вы могли бы написать мне через мой сайт. Люди все время так делают. Вам не нужно было бы вовлекать кого-то еще. Зачем столько лишних телодвижений?

– Вовсе не лишних. Может, я и не писатель, как вы или ваш муж, но думаю, что мне по силам написать хорошее письмо без лишних усилий. Донести нужную информацию. И утаить ненужную. Убедиться, что приведены в действие нужные пружины, чтобы получить нужный результат.

«Поконкретней нельзя?» – подумала Анна. Но он снова не устоял, чтобы все ей не разжевать.

– За годы моей адвокатской практики, – сказал Пикенс, – я усвоил, что бывают такие люди, с которыми тебе хочется вести диалог, только если ты можешь взглянуть им в глаза. Заглянуть им в душу, другими словами. Если есть, куда заглядывать.

Она подавила желание как-то отреагировать, дать выход накатившему гневу, главным образом из-за чего-то другого, чего-то тревожного, все еще ей неясного. Чего-то из того, что он сказал, или, точнее, не сказал, чего-то, что никак не доходило до нее. Это отнимало слишком много времени. Драгоценного времени, которого у нее было не так много.

– Я донес до вашей издательницы, что имеется серьезная ситуация, связанная с книгой Джейка. Я знал, что она все вам передаст, и знал, что вы захотите решить вопрос как можно быстрее. Я ждал, что вы приедете в Джорджию увидеться со мной, что вы и сделали. Я бы сказал, весьма эффективно.

«Пожалуй, что так, – подумала она. – Эффективно. Одно хорошо написанное и хорошо продуманное письмо заставило ее проделать такой путь: эффективней некуда».

И тогда наконец до нее дошло, что ее тревожило, что скреблось у нее в уме.

Пикенс без малейших колебаний признался, что два месяца назад отправил Вэнди отрывок из рукописи Эвана. Но он ничего не сказал ни об отрывках, которые пришли на ее собственный адрес, ни о том, который был отослан родителям ее мужа. Не говоря уже о загадочной записке, полученной много месяцев назад в Денвере. Он как будто… Как ни абсурдно это признавать, он как будто не знал о них. Потому что будь это также дело его рук, он бы не преминул похвалить себя. Скромность явно не входила в число его достоинств. Кроме того, он чуть ли не хвастался, что предпочитает иметь дело с такими же «профессионалами», как он сам, а под это определение никак не подходили родители Джейка, скорбевшие по умершему сыну. Что же из этого следовало в отношении других отрывков и сообщений, которые получили она и родители Джейка? Что их все-таки отправил Мартин Перселл? (Мысль об этом вызвала у нее чувство облегчения, ведь это означало, что ее поездка в Рипли, возможно, не была пустой тратой времени и сил, а главное – неоправданным риском. Но одного желания, чтобы это было правдой, – а она действительно очень-очень этого хотела, – увы, было недостаточно. Если же это была неправда, если это был не Перселл и не Пикенс, тогда дела ее были действительно плохи. Настолько, что даже стоять среди ночи по пояс в могиле дочери казалось чем-то вполне терпимым.)

Это были вопросы первостепенной важности, но ей так и не представилось возможности задать их Пикенсу, потому что как раз в этот момент лезвие лопаты царапнуло о дешевую сосновую крышку гроба Розы Паркер, и время их совместного досуга подошло к концу.

Она взглянула на него, проверить, не услышал ли он. Похоже, что нет.

– Расскажите мне еще, – сказал Пикенс, – о Джейкобе Финч-Боннере.

В его тоне слышалось определенное ехидство, и у нее мелькнула мысль, была ли его явная неприязнь к ее покойному мужу вызвана исключительно их единственной встречей, или же его непроизвольно выводило из себя, что Джейк присовокупил «Финч» к своей фамилии.

Она перестала копать. И словно в изнеможении оперлась на лопату. На самом деле она стиснула черенок истертыми до мозолей руками так сильно, что содрала оставшуюся кожу.

– Лучше проверьте, хватит ли у вас заряда, – сказала Анна, – потому что вам вряд ли понравится, если то, что вы сейчас услышите, оборвется на середине.

– Заряда… – начал он, но потянулся убедиться, как сделал бы всякий, кто опасался (даже если он лучше разбирается в технике, чем вы можете представить), что телефон его подведет – потеряет сигнал или заряд, уничтожит важнейший файл или вообще сдохнет от случайного нажатия или удара в кармане.

Вот и Артур Пикенс, эсквайр, потянулся и наклонился над своим телефоном, на котором все так же светилась красная кнопка (заряда оставалось более чем достаточно на любые откровения Анны – как на те, что она уже рассказала, так и на те, что она никогда не расскажет), и в этот краткий миг Анна взмахнула лопатой, вверх и наискось, и ударила его острым краем за правым ухом. Он упал, матерясь, но почти сразу же попытался подняться, и на этот раз она вскинула лопату над головой, развернула ее плашмя и опустила со всей силы. Удар пришелся ему как раз посередине между виском и высоким лбом, и она не стала проверять результат.

Анна положила лопату на край могилы, самый дальний от Пикенса, и выкарабкалась наверх, затем снова схватила лопату и присела за надгробием. Он все еще держал пистолет в правой руке, и эта рука все еще двигалась, поэтому она снова ударила его по голове, и он выпустил оружие. Она подняла пистолет и положила на землю на безопасном расстоянии. Затем потянулась за телефоном, ориентируясь на свет, и адвокат схватил ее за руку. Она ударила его ногой в ближайшее уязвимое место, которое, скорее всего, все еще воспринимало боль. Он тут же отпустил ее запястье и схватился за свою промежность.

– Извини, – сказала она автоматически.

Хотя вряд ли сумела бы объяснить, за что именно извинялась – за то, что отобрала у него телефон? Ударила ногой? Разрушила его тщательно разработанный план по ее шантажу? Или за то, что вырубила его же лопатой? Но все это на самом деле было неважно. На самом деле она ни о чем не жалела.

Она снова замахнулась лопатой и нанесла последний удар, и на этот раз раздался влажный, твердый звук. Пикенс был мертв или скоро будет мертв, но она, опять же, не собиралась этого проверять. Она достала ключи от его машины из кармана куртки, и это было все, что она взяла. Если кто-нибудь когда-нибудь решит раскопать эту могилу – еще раз! – то разве только потому, что будет знать, где его искать, а в отсутствие этой экстремальной ситуации его вещи, по всей вероятности, было надежней закопать вместе с ним, чем где-то еще, где их смогут найти и сообщить об этом. Однако она не разбиралась в технологии отслеживания телефонов и решила принять меры, чтобы любой, кто попытается отследить его, оказался как можно дальше от этого места. Первым делом она удалила эту запись, затем выключила телефон и положила на землю рядом с пистолетом.

Она присела рядом с Пикенсом, собралась с силами и спихнула его ногами в могилу. Он громко грохнулся о крышку гроба ее дочери. Она с трудом поднялась, ощущая всем телом неудобства поездки, рабского труда и прочих мучений, которым он ее подверг. Дальнейшую часть упростил брезент. Она скинула его в могилу вместе с кучей земли, так что брезент накрыл тело, а грязь накрыла брезент, после чего хватило нескольких минут, чтобы смахнуть последние остатки земли и хорошенько выровнять ее. Наконец, она вернула на место квадратики мха, уложив их как керамическую плитку.

Она обошлась без надгробной речи, но, по крайней мере, Артур Пикенс, эсквайр, сохранил свое достоинство в глазах южан, устояв от искушения пересечь линию Мэйсона – Диксона.

Анна взяла пистолет и телефон и быстро пошла между могилами. Оставлять лопату было слишком опасно, но и взять с собой казалось рискованным. Добравшись до машины, она открыла багажник и, швырнув туда лопату, набросила на нее одно из одеял, которыми Пикенс позаботился укрыть ее. При виде полупустого галлона воды она почувствовала жажду. Она сорвала пластиковую крышку и судорожно глотнула, затем плеснула воды на ладонь и стала умываться, но побоялась израсходовать ее впустую, и решила приберечь для питья. Она взяла бутыль на переднее сиденье и поставила на пол с пассажирской стороны. Там же, к своему облегчению, она обнаружила свою нейлоновую сумку на ремне, а под ней, скомкавшийся в нечто наподобие дохлой крысы, парик. Она надела его грязными пальцами и уставилась на свое изменившееся отражение в зеркальце заднего вида: покрасневшие глаза на перепачканном лице в обрамлении всклокоченного парика.

Ключи от машины, вода, парик, сотовый телефон, деньги. И пистолет. Все, что у нее оставалось, и, к счастью, все, в чем она нуждалась. Анна долго сидела, борясь с желанием сорваться с места, и прокручивала в уме все произошедшее на кладбище, восстанавливая в памяти передвижения Пикенса и свои собственные, чтобы быть уверенной, что ничего не упустила, не потеряла и не забыла сделать, но все было в порядке. Она осторожно завела машину и внимательно изучила приборную панель, прежде чем выполнить крутой разворот в три приема и медленно выехать на грунтовую дорогу. Насколько она помнила с тех пор, как в последний раз ездила сюда на машине (или, по крайней мере, в последний раз, когда ехала сюда сидя), здесь вообще не было домов до самого конца дороги на подъезде к Клейтону. Она заставила себя проехать через темный город на малой скорости, пока не выехала на шоссе 441.

Она все еще сомневалась, в каком направлении двигаться. В нескольких часах езды к югу лежал на видном месте пакет «Крогер» с рукописью ее брата, и все же, попытавшись взглянуть на эту картину глазами следователя, который, вероятно, придет осматривать дом пропавшего адвоката, она усомнилась, что триста страниц неизданного романа безвестного автора заинтересует его больше, чем, скажем, «Национальный совет О'Рейли против Фи Каппа Тау» или потерпевшие стороны по делам о разводе, спорах об опеке или банкротстве, которые Пикенс вел со своим фирменным усердием и участием. Если уж на то пошло, за Пикенсом тянулся собственный бумажный хвост из стычек с Ассоциацией адвокатов и сомнительного личного поведения – чем не мотив, чтобы внешне респектабельный юрист-южанин решил припрятать свои активы и смыться? Конечно, было рискованно оставлять книгу брата на обеденном столе Пикенса, но возвращаться на машине убитого адвоката в Афины, минуя пост охраны «Клуба „Гармония“», рискуя оставить следы грязи из Северной Джорджии или быть замеченной соседом, ландшафтным дизайнером или водителем службы доставки, не говоря уже о камерах, несомненно, понатыканных на каждом шагу в этом МИКРОРАЙОНЕ С ЮЖНЫМ КОЛОРИТОМ… все это казалось гораздо более рискованным.

Достигнув перекрестка Ист-Саванна-стрит и шоссе 441 в Клейтоне, она все еще пребывала в нерешительности и простояла целых шестьдесят секунд на светофоре, глядя на бензоколонку «20 пенсов» на другой стороне улицы.

Когда загорелся зеленый, она повернула налево и поехала дальше. На север.

Ей оставалось только надеяться, что тот, кто в конце концов явится разобраться с вещами Артура Пикенса, будет так же мало интересоваться литературой, как и сам Пикенс.

К восходу солнца она уже выехала из Шарлотта в Северной Каролине (там она подбросила лопату Пикенса в ящик с инструментами в садовом товариществе к западу от города) и следовала в округ Колумбия. На кольцевой дороге она снова включила телефон Пикенса, свернула к аэропорту Даллеса и заехала на задворки одного из сетевых отелей на окраине города. Там она отключила телефон и спрятала его в высокой траве рядом с мусорным контейнером. Если кто-нибудь станет искать Пикенса в ближайшие дни и попытается отследить его телефон, он окажется здесь: рядом с мусорным контейнером за отелем, в двух шагах от международного аэропорта. И удачи ему в дальнейших поисках.

После этого она направилась дальше на север.

Она никогда не знала, насколько ее очевидный успех в сокрытии улик был обусловлен тем фактом, что ее никто не искал, но предпочитала не испытывать удачу в борьбе с передовыми и постоянно меняющимися технологиями. На главных магистралях, как она прекрасно знала, были установлены камеры видеонаблюдения, так что ей не составит труда избежать их. С другой стороны, она хотела провести как можно меньше времени за рулем машины адвоката из Джорджии, которого рано или поздно (в любом случае не настолько поздно, как ей бы того хотелось) должны будут объявить в розыск, а отказ от наиболее прямого маршрута к месту назначения, несомненно, увеличит время поездки на много часов, если не дней. В итоге она придумала маршрут, который вел на северо-запад через Мэриленд, Пенсильванию и Фингер-Лейкс в штате Нью-Йорк. Опять же, это давало ей дополнительное, столь необходимое время на размышления.

В последний раз она вспоминала о тех двоих в далеком 2013 году. К тому времени она уже пару месяцев как не числилась студенткой УД, и единственная причина до сих пор оставаться в Афинах заключалась в том, что она хотела сохранить в целости и сохранности деньги на банковском счете, пока она не покинет город. К сожалению, именно в тот момент поведение ее адвоката стало вызывать беспокойство, а точнее, внушать опасения. Ей все чаще приходилось бывать у него в офисе, поскольку он заявлял ей о всевозможных банковских задержках или нарушениях, характерных – ну, разумеется! – только для штата Джорджия. В какой-то момент он даже спросил ее: «Куда вам вообще торопиться?»

Как раз тогда она решила отказаться от той версии Розы Паркер, которая так хорошо служила ей в Джорджии: вежливой и собранной девушки с севера, сдержанной в суждениях и эмоциях. В тот день в его кабинете, когда он накрыл на кофейном столике свой дурацкий ланч, она поинтересовалась, не пойдет ли процесс быстрее, если попросить Ассоциацию адвокатов пересмотреть его работу по наследству ее дяди, и через несколько дней – как по волшебству! – деньги материализовались на ее счету. И что было еще волшебней, все до последнего цента. Неделю спустя она уехала из Афин и из штата Джорджия.

Теперь Пикенс был дома, в надежных объятиях родной южной земли, и последними остававшимися на свете людьми, имевшими отношение к вымышленной личности, продавшей им дом своего покойного дяди, были две дамы определенного возраста, имен которых она не могла вспомнить, занимавшие место в конце цепочки сделок, после двух адвокатов. Пара женщин, которым Джейк навязался, пробудив в них любопытство к вещам, не имевшим к ним никакого отношения, и пообещав им подарки, которых он никогда не подарит, пусть он и не мог знать, что так случится. И все же! Он мог бы отправить эти чертовы книги по почте еще до того, как вылетел в Афины продолжать свой дурацкий крестовый поход, но он этого не сделал, так что сам виноват, потому что нельзя помахать под носом жителя Вермонта дармовщинкой и не оправдать его ожиданий. Это каждый знает.

Женщины были хорошими покупательницами – вот все, что она запомнила. На момент продажи дом был в ужасном состоянии, и они не стали клянчить скидочку после того, как пришел отчет об осмотре с указанием ожидаемых затрат на ремонт. Кроме того, в доме было полно вещей Эвана, не говоря уже о 150-летних пожитках и безделушках Паркеров, проданных вместе с домом, поскольку она не собиралась возвращаться туда, чтобы копаться в этом барахле. Теперь она вспомнила, что ратлендский адвокат, а затем и Пикенс предлагали ей принять какое-то решение относительно вещей из подвала и с чердака, а также мебели из множества комнат, но она отказалась от такой возможности. Она ничего не хотела из этого дома и, кроме того, уже после смерти Эвана позаботилась о том, чтобы убрать все хоть сколько-нибудь значимое. Она поставила точку в своих отношениях с этим домом и всем, что в нем было, не говоря уже о тех, кто когда-либо там жил.

Точку с запятой, как оказалось.

К вечеру она была в Олбани, совершенно выбившаяся из сил. Она заехала в мотель без названия, заплатила за ночь наличными и, оказавшись в убогой комнатушке, почти сорок пять минут простояла под горячим душем с ржавой лейкой. Затем она съела еду, купленную в автокафе в Ренсселере, и осмотрела пистолет – впервые после того, как бросила его на пол внедорожника Пикенса. В темноте кладбища она только заметила сам пистолет в его правой руке, а теперь увидела, что это ругер 38-го калибра. Было похоже, что он действовал в двух режимах: как с предварительным взводом курка, так и без. «Ишь, какой», – подумала она. В любом случае это избавляло ее от лишней мороки и риска, связанных с покупкой пистолета, который, как она подозревала, ей понадобится. В этот раз она не могла позволить себе такой роскоши, как сидеть дни напролет в засаде, выжидая удачного случая, или ждать, когда эти хранительницы литературного наследия ее покойного брата упадут в объятия Морфея. Только не сейчас, когда в любой момент могли объявить в розыск этого столпа адвокатуры штата Джорджия. Только не сейчас, когда она вела его машину.

Анна накрылась не безупречно чистым покрывалом и провалилась в долгий сон, доверив свои покрытые мозолями руки и пульсирующие напряжением лодыжки и запястья, натруженные за рулем незнакомой машины, пока она отматывала мили между собой и ее мертвым владельцем, огромной и тяжелой темноте. Как будто все плохое было позади.