Поначалу то, на что смотрела Анна – смотрела, но не видела, – напоминало размытую темную ленту, бегущую по небу. Иногда лента замедлялась и тогда дробилась на составные части, также в свою очередь дробившиеся – на деревья, ветви и листья, – и снова все ускорялось, сливаясь в прежнюю ленту. Затем само небо стало другим: не голубым, а синим, а затем и темно-синим. Она чувствовала спиной, что лежит на чем-то не сказать чтобы твердом, но и не мягком. Словно на воздушной подушке. Что внушало смутное беспокойство. Но в целом, как ни странно, ей не было – во всяком случае, физически – неудобно.

Иногда звучала музыка: рок-хиты 80-х, кантри для водителей. Иногда по радио выступали мужчины, громко негодуя на женщин, феминисток, неблагодарных чернокожих и иммигрантов, поскольку у всех у них имелись свои тайные повестки и коварные планы. Но Анна то и дело проваливалась куда-то, и голоса, перемежаемые спортивными гимнами, звучали рваным речитативом:

…леворадикальный терроризм…

…воинствующее отребье…

…комбинат абортов…

…наших детей…

Ни секунды тишины. Как же ей хотелось тишины. Ей хотелось тишины даже больше, чем чего-либо еще, безотносительно степени важности: знать, куда она движется, знать, зачем она туда движется, и всадить нож в спину Артуру Пикенсу, ведь именно он вез ее куда-то.

Она его не видела и не слышала, не считая периодической отрыжки, но знала, что это он. Никогда в жизни, до того как много лет назад она впервые вошла в его офис в Афинах, ей не встречался мужчина, выливавший на себя столько одеколона. В тот раз – как, несомненно, и сейчас – он носил такой приторный и навязчивый запах, что ей представлялось, как над ней в машине витает мультяшное облачко, источающее миазмы притворной учтивости.

Да, она находилась в машине. Чем и объяснялась причудливая лента деревьев, проносящихся за окном, и ужасные голоса по радио вперемешку с музыкой. И машина эта, как она подозревала, была серебристым внедорожником, на разложенном заднем сиденье которого она лежала во весь рост. Ей не хотелось думать о том, как Пикенс ее укладывал, и сколько времени прошло с тех пор – час? двенадцать часов? вряд ли больше, – она терпеть не могла строить догадки, и твердо знала лишь одно: ее везет в неизвестном направлении Артур Пикенс, эсквайр, должностное лицо, в обязанности которого входит содействие правосудию и соблюдению закона, безусловно, против ее воли и, очевидно, без ее согласия.

Однако она понимала, что не в том положении, чтобы возражать.

Теперь она хотя бы полностью проснулась. Она лежала головой вперед, ногами назад, одно запястье, левое, и одна лодыжка, правая, были пристегнуты чем-то тонким и гибким, но прочным к чему-то в машине. Она не могла разглядеть, к чему именно: то ли к какой-то части машины, то ли к чему-то лежащему в салоне, но ей удалось поднять руку настолько, чтобы увидеть фиксатор на запястье: нечто среднее между кабельной стяжкой и пластиковым кольцом для упаковки на шесть банок пива. Эта штука впивалась ей в кожу, если она пыталась повернуть руку или лодыжку: крайне неприятное ощущение. Очевидно, попытки вывернуться или сломать эту штуку не принесут ей ничего хорошего. Она будет тут лежать, пока ее не освободят, вот и все дела.

Не было смысла показывать, что она проснулась, поэтому она решила разложить по полочкам все, что ей было известно и что еще оставалось в ее распоряжении.

Что осталось в ее номере отеля: дорожная сумка и черный чемодан на колесиках с минимумом одежды – ни там, ни там не было ничего, что могло бы иметь для нее значение в настоящий момент. Это радовало или, во всяком случае, не внушало тревоги, поскольку никто не смог бы установить по этим вещам ее личность – будь то Анна Уильямс-Боннер или кто-то еще, – так что она могла не переживать, что обеспокоенный персонал отеля вызовет полицию в ее пустой номер. (Это в том случае, если персонал отеля вообще проявит беспокойство. Скорее всего, их будет больше волновать неоплаченный счет, чем исчезнувший человек.)

Что не радовало: нейлоновой сумки на поясе у нее больше не было, а это означало, что вся ее наличность теперь находилась в распоряжении Артура Пикенса вместе с париком, спортивным костюмом, который все еще был на ней, и, что самое важное, ее физическим телом.

В распоряжении.

Темнело. По всей вероятности, это был вечер того же дня. В доме Пикенса она провела самое большее полчаса. И все равно попалась. Что заставило его вернуться раньше, чем вчера? Какие-то дела? Или он каким-то образом узнал, что она приехала в Афины и планировала покушение на его дом и жизнь? Уж не ждал ли он ее? И если да, то с каких пор? Не с тех ли, как послал письмо Вэнди на адрес «Макмиллана»? Или даже с тех, как отправил отрывки рукописи ей и родителям Джейка?

Теперь ей стало ясно, что эти отрывки и дерзкие послания были не столько предупреждением, сколько приглашением к некой сделке. Очевидно, он хотел, чтобы она пришла к нему, и она пришла! С таким же успехом она могла написать у него на странице «Скоро буду», всем на обозрение! Это была грубая ошибка, и, вполне возможно, фатальная, но зачем куда-то везти ее на машине? Что могло быть такого внутри его внедорожника или там, куда они направлялись, чего не было в его уединенном доме или на территории «Клуба „Гармония“»?

Этого она никак не могла понять, и язвительные мужские голоса по радио, вторгавшиеся в ее мысли, не способствовали пониманию.

Ее правая нога, привязанная за лодыжку, ныла все сильнее, и икру грозила свести судорога. Попытка по-тихому растянуть мышцы, чтобы предотвратить судорогу, не сильно помогла. Она попыталась рассмотреть все находившееся с ней на заднем сиденье внедорожника до последнего предмета, но беспокойство только усилилось: фонарик, полупустая пятигаллонная бутыль воды «Польский родник», брезент и длинная деревянная ручка – пришлось повернуть голову, медленно и осторожно, чтобы убедиться – там лопата. Любой из этих предметов мог лишить присутствия духа человека в ее положении; в совокупности же они внушали серьезную тревогу.

И все же, что бы ни задумал сделать с ней адвокат, она сомневалась, чтобы он мог получить какую-то выгоду, убив и закопав ее. Опять же, если он просто искал место, чтобы от нее избавиться, то эта лента из деревьев над головой указывала на бескрайние лесные массивы. Пикенс не спешил углубляться в чащу. Он не рисковал съезжать на грунтовые дороги или обследовать заброшенные участки в поисках укромного уголка. Он направлялся в какое-то конкретное место.

И кстати. Он не производил впечатления человека, способного на убийство, и явно не действовал в состоянии аффекта. Пикенс был дельцом. Он делал что-то с определенной целью, исключительно ради собственной выгоды, и хотя эти качества формировали не самое благоприятное впечатление, они также указывали на моральный облик, который она лично понимала и даже одобряла. Зачем делать что-то ради кого-то, когда можно сделать столько всего для себя? Это подсказывала простая логика, и это же сберегало массу сил. Пикенс чего-то хотел от нее. В противном случае ее бы здесь не было, и он не взял бы на себя труд заманивать ее обратно в Афины. Что бы ни случилось с ней в итоге, этого не случится до тех пор, пока она либо не отдаст ему то, чего он хочет, либо не убедит его, что он никогда не получит желаемого.

Ей, очевидно, не приходилось выбирать оружие. Но она не сдастся без боя.

Она снова обратила внимание на верхушки деревьев за окном, проплывающие над головой, на темноту, сгущавшуюся за ветвями: ранние сумерки. Когда она покидала Нью-Йорк, солнце садилось около семи вечера, так что сейчас, возможно, было почти столько же. Шесть? Шесть тридцать? Если Пикенс сразу затолкал ее в машину и выехал, они могли быть в пяти часах езды от Афин, по крайней мере, если бы ехали по шоссе. Но дороги, по которым они двигались, не походили на шоссе. Они не были ни прямыми, ни скоростными, и, судя по неровностям, которые она чувствовала спиной, они были гораздо ухабистей, чем даже самое раздолбанное шоссе. Определенно, никакого шоссе. Совсем наоборот: это были проселочные дороги штата, располагавшего множеством проселочных дорог, и внедорожник петлял по ним, медленно, но уверенно двигаясь к какой-то определенной точке, неведомой ей.

Еще один фактор: возможно, Пикенс и ждал ее, но рассчитывал ли он встретить ее именно этим утром? Очевидно, он держал наготове введенный ей препарат как раз для такого счастливого случая, но подготовка к их небольшому путешествию наверняка потребовала некоторого времени – хотя бы на то, чтобы так эффективно привязать ее и, возможно, вколоть еще дозу. Запастись едой, чтобы не пришлось останавливаться у какого-нибудь заведения, привлекая ненужное внимание. И конечно, собрать необходимые инструменты для той задачи, которую он решал за ее счет, включая эту пугающую лопату, брезент и фонарик. Пикенс явно не катался по Афинам с полным набором гробокопателя. Допустим, он оставил ее лежать на полу в гостиной, пока бегал по дому, собирая вещи, запирал дом, вывозил мусор на обочину, возможно, отменял гольф, тренировку в спортзале или даже рабочую встречу. Это могло задержать его еще на полчаса, прежде чем он успел загрузить все необходимое в машину в своем личном гараже и отправиться в путь. Итак: четыре часа в дороге с тех пор, как они покинули «Клуб „Гармония“», если предположить, что все это время они едут без остановки. Но куда? Или хотя бы в каком направлении? Ее бесило, что она не находила ответов даже на самые базовые вопросы.

– Я знаю, что вы в сознании.

На секунду ей смутно показалось, что она услышала это по радио. Тот же голос или один из тех голосов, которые только что ругали либеральную по вестку и ее всевозможные посягательства на добропорядочную Америку. Ее мозг попытался понять, что могло означать это гневное высказывание на новоязе ультраправых: Я знаю, что вы в сознании, знаю, что вы меня слышите, знаю, что вы со мной единодушны, знаю, что вы не потерпите политиков с ПМС и тех, кто настаивает на избирательном праве, хотя они даже не белые. Но следующие слова развеяли эту иллюзию:

– Роза Паркер. В прошлом то есть. Я дал вам не так уж много. Только каплю хорошего средства. Вы не чувствовали боли, когда я укладывал вас в машину, – сказал он, как джентльмен, которым, видимо, себя и считал.

Она услышала собственный голос, точнее его подобие, звучащее как голос женщины намного старше ее возраста – любого из ее возрастов, настоящего или поддельного:

– Полагаю, вам известно, что похищение человека – это преступление. И довольно серьезное.

– Как и взлом с проникновением, – сказал он, не оборачиваясь. – Как и мошенничество. И кража. И убийство, насколько я в курсе. Конечно, сам я никого не убивал, так что мне не хватает вашего опыта.

Она сделала неутешительный вывод, что он знает о ней гораздо больше, чем тот единственный факт, что она была Розой Паркер. В прошлом.

– Куда вы меня везете? – спросила она, переходя сразу к делу.

– О, не волнуйтесь, вы там уже бывали, – сказал Артур Пикенс, эсквайр. – Так что лягте спокойно и расслабьтесь.

Эти слова окатили ее волной омерзения. Возможно, он не понимал, насколько оскорбительно они прозвучали. А возможно, понимал.

– Очевидно, нам нужно поговорить. Вы также могли бы снять эти фиксаторы. Мне больно. И мне нужно в уборную.

Он рассмеялся, в голос.

– Чтобы вы выскочили в окно или попросили кого-нибудь вызвать копов? Нет. Но нам осталось не так уж долго ехать. Вы дотерпите.

– Не дотерплю, – сказала она, добавив нотку паники. Ей почти не пришлось притворяться. – А ведь у вас такая хорошая машина.

Она услышала, как он снова рассмеялся на переднем сиденье, заглушая голоса по радио. Затем он выключил радио.

– Вас это может шокировать, Роза, но не все мы – безмозглые идиоты, посланные на землю для вашего развлечения. Вы пришли ко мне в офис с заявлением о продаже недвижимости за пределами штата. Я начал искать о вас информацию, прежде чем вы покинули здание, – не то чтобы я это делаю в отношении любого нового клиента. Но вы сразу выделялись. Мои типичные клиенты – это люди, можно так сказать, укорененные в сообществе. Друзья друзей или по рекомендации других клиентов. Вы же относились к тому типу людей, которые возникнут из пустоты и в пустоте растворятся. Это не так чтобы плохо само по себе.

«Тут я могу согласиться», – подумала она.

– Однако в вашем случае необычные нюансы были с самого начала. Прежде всего, вы проделали такой путь из Вермонта до Джорджии ради колледжа? Довольно нетипично. Вы назвали себя «возрастной студенткой» – окей. Опять же, случай не рядовой, но не так чтобы неслыханный. Пока прицепиться не к чему. Однако вы также проходили в базе данных штата как свидетельница по делу в округе Рэбан, где женщина заявила, что ее сестра сгорела в палатке. История печальная, но она помогает объяснить, откуда у вас взялся дом на продажу в Вермонте. Я заметил, что в деле о несчастном случае упоминается, что Розе Паркер, свидетельнице, было двадцать шесть лет. Двадцать шесть? Ну, окей. Я бы дал вам больше двадцати шести, но, хотите верьте, хотите нет, я вовсе не эксперт по части женского возраста, особенно если это, как вы бы, наверно, сказали, не первый расцвет юности. Здешние дамы умеют о себе заботиться. Насколько я понимаю, так в двадцать шесть выглядят на севере. Надеюсь, я вас не обидел, – сказал Пикенс, даже не пытаясь казаться искренним.

Она лежала на заднем сиденье его внедорожника, привязанная пластиковыми хомутами за лодыжку и запястье, вынужденная чувствовать каждый камешек на дороге каждой мышцей спины и слушать ультраправое радио, сменившееся его неслыханной, ужасающей болтовней. Да, он ее обидел.

– В любом случае я был вполне счастлив заняться вашей сделкой с недвижимостью и отпустить вас восвояси. Вы не слишком приятный человек, это мне было ясно, но меня вполне устраивало провести сделку и получить деньги. И на этом история могла бы закончиться, да только пару лет назад вы сами позвонили мне и стали указывать, с кем я могу, а с кем не могу разговаривать. С нью-йоркского номера. По-видимому, с телефона-автомата. У вас там что, своих сотовых нет?

Он рассмеялся собственной шутке.

– И скажу вам правду, я нашел это крайне интересным, потому что периодически я думал о вас, как вы там поживаете, но каждый раз, как я пытался навести справки о Розе Паркер, жившей некогда в Афинах, Джорджия, а до того – на севере, я ничего не мог найти. И тут вдруг вы всплываете, велите мне не отвечать на чьи-то вопросы о вас и говорите, что, если я разболтаю что-то, что вам не понравится, вы позвоните в Адвокатскую палату и заявите, что я вам угрожал. Вот это уже дало мне информацию, которой я не располагал. Спасибо, что вышли на связь.

В этих словах прозвучала насмешка, и Анна действительно чувствовала, что над ней насмехаются. Внедорожник прибавил скорость, темные деревья над головой расплылись в темнеющем небе, и она запоздало пожалела о том звонке. Если бы только она удержалась, дала Джейку съездить в Джорджию без шума и, разумеется, без всякого вмешательства, просто готовясь к тому, что она планировала сделать, когда он вернется. Но даже ругая себя, она помнила тот вечер, когда он вернулся из Вермонта и развернул перед ней свое расследование, подробно рассказав о каждом кошмарном шаге в Ратленде – как он разговаривал с другом Эвана, заходил в его бар и даже посетил его дом. Да, ей было жутко представлять, как Джейк был в тех местах, разговаривал с теми людьми. Ее ошеломило, что даже Джейк, который не смог распознать в ее выдуманной истории жизни роман Мэрилин Робинсон (одной из самых выдающихся писательниц его поколения – стыдоба, курам на смех), подобрался пугающе близко к тому, чтобы узнать кое-что новое о женщине, на которой женился. Разумеется, она не хотела, чтобы он ехал в Афины.

– Так что, когда ко мне в офис пришел ваш друг, общение с которым вы пытались мне запретить, я меньше чем за минуту убедился: он не врал о том, что он писатель. Причем весьма преуспевающий: возглавлял список бестселлеристов и зависал в Голливуде со Стивеном Спилбергом. Кроме того, меня не особо удивило, когда я обнаружил, что он женат на моей давно пропавшей клиентке Розе Паркер, даже если она изменила свой облик с тех пор, как я занимался продажей ее дома в Вермонте. И буду откровенен, меня озадачило, что женщина с задатками привлекательности – без обид – совсем не занималась своей внешностью, но, как я уже сказал, здешние девушки о себе заботятся. Я просто к этому привык.

Он был само очарование. Но она сберегала силы.

– Полагаю, у вас на то были причины. Может, там так принято: на северо-западе или в Нью-Йорке, или куда вы подались, уехав отсюда. Может, вам просто надоело молодиться, чтобы казаться своей в колледже. Даже по меркам «возрастной студентки». Но, если отбросить все эти домыслы, я теперь, по крайней мере, точно знаю, где вы: в Нью-Йорке, живете на широкую ногу в большом городе. Будь на вашем месте любая другая, я бы подумал: Во дает! Малышка Роза Паркер! Наконец-то счастлива! И стал бы гадать, куда мне послать весьма запоздалый свадебный подарок. Но вы, разумеется, не любая другая, верно? Вы даже не Роза Паркер.

Он умолк, ожидая ее реакции. Но она не собиралась подыгрывать ему.

– Не хотите услышать, как я это выяснил?

Желания не было. Но ей было нужно это услышать. Ее дальнейшие действия будут зависеть оттого, насколько многое было известно Артуру Пикенсу и какой частью этого он поделится с ней, следуя на поводу у своего эго. Машина теперь раскачивалась на ухабах, словно они съехали с асфальтовой дороги на грунтовую. Если это вообще была дорога.

– Я вернулся к той новости из северной Джорджии. И позвонил коронеру по округу Рэбан. Помните его?

Ответа он не ждал.

– Доверчивая душа, – сказал Пикенс с изрядной долей сарказма. – Его вызывают среди ночи обследовать останки сгоревшей девушки в палатке на кемпинге, и он верит каждому слову единственной свидетельницы. Я бы не поверил. Вы бы, наверное, тоже.

«В этом он прав», – подумала Анна.

Машина теперь еле ползла. Деревья над головой виделись уже не лентой, а темными массами в сумрачном небе. Дорога, если они все еще ехали по дороге, сделалась такой неровной, что Анна ощущала каждую кочку.

– Он мне рассказывает, что возгорание случилось из-за пропанового обогревателя. Рассказывает, как сильно обгорело тело. Говорит что-то о том, если слышишь стук копыт, то думаешь: «Это лошадь», а не: «Это зебра». Но что толку, если там скачет именно зебра?

Пикенс сделал паузу, впечатленный то ли собственной сообразительностью, то ли тупоумием коронера. Анна не могла сказать наверняка.

– Он мне рассказывает, как добросердечные жители Клейтона оплатили гроб и участок на кладбище для этой бедняжки. Рассказывает о похоронах. Маленькой группой. Он и несколько дам из больницы, а также очень грустная выжившая сестра. А затем говорит, что я вообще-то не первый, кто расспрашивает его. Дело в том, что один парень с севера, писатель, уже приезжал к нему в Клейтон. И когда же это было? По странному совпадению, не следующий день после того, как я сам виделся с тем же писателем в Афинах. И меня это почему-то не удивляет. И к тому времени, как мы заканчиваем разговор, я почти уверен, что знаю, где была Роза Паркер все это время.

– Но это не я, – выпалила Анна.

Она ему до сих пор еще ничего не рассказала. Это он все время говорил. Она сохраняла молчание, как и положено жертве похищения, которую везут, обездвижив, в неизвестном направлении. Она надеялась, что ее слова будут восприняты именно в таком ключе: «Вы ошибаетесь. Я не та, кто вы думаете. Я Анна, вдова, писательница, и я не знаю, о ком вы говорите, и, если вы не хотите провести остаток жизни в тюрьме, сейчас же остановите машину и отпустите меня». Но, говоря это, она запиналась, отступала, признавала поражение и поспешила добавить, не сумев скрыть мольбу в голосе:

– Я хочу сказать, я не Роза Паркер.

На это он рассмеялся, и до нее наконец дошло, что он и так это знает. Вот в чем суть. Он с самого начала имел в виду другую.

– Я этого и не утверждал. Я сказал, что знаю, где она.

И тогда, к своему ужасу, она поняла. Где Роза Паркер. А теперь и они. Машина остановилась. Последние метры она ехала настолько медленно, что Анна даже не замечала движения, но, когда Пикенс выключил двигатель, внезапно настала полная тишина. Они достигли пункта назначения.