Ее последними официальными действиями под именем Анны Уильямс-Боннер стала покупка по кредитной карте билета туда-обратно в Сиэтл и заказ такси в аэропорт Ньюарк Либерти. Оттуда она добралась транзитом из Нью-Джерси до Трентона, а далее автобусом до Филадельфии, еще одним автобусом до Вашингтона и еще одним до Атланты, оплачивая каждый отрезок пути наличными. Поездка была долгой и утомительной, а голова под париком безумно чесалась. Она читала журналы, местные газеты и одну кошмарную книжку в мягкой обложке, оставленную кем-то на сиденье, пытаясь отвлечься на спортсменов и актеров, о которых никогда не слышала, а в случае с книжкой – на страстный роман между дерзкой рыжеволосой женщиной и грубым, но обаятельным пограничником, ведущим ее обоз в Калифорнию.

Она определенно переняла от Джейка некоторое пренебрежение к низменностям литературного пейзажа.

В Атланте она нашла не самый паршивый мотель рядом с автобусной станцией, где не требовалась кредитная карта, и там, после долгого стояния под душем и недолгих, но здравых размышлений, она укоротила свои седые волосы примерно на восемь дюймов. Теперь они спадали чуть ниже линии подбородка, давая парику удобнее сидеть на голове. Она уже ненавидела этот парик. Во второй половине дня она поймала такси и поторговалась о цене поездки до Афин.

Городок не сильно изменился. Несколько ресторанов в центре сменили вывески, и люди ездили повсюду на электросамокатах. Больше женщин сверкали татуировками, и все залипали в телефонах – сидя, на ходу, даже переходя дорогу – в полной уверенности, что их личный пузырь безопасности сильнее законов физики. Студенты допоздна толпились в барах на Вашингтон-стрит, а затем возвращались в свои закрытые жилые комплексы. Днем все ходили в красных или черных шортах для бега или красно-черных спортивных штанах, словно в любой момент должна была начаться тренировка, но почему-то никак не начиналась. Много лет назад, будучи студенткой, Анна стремилась найти свой стиль, позволявший ей не сливаться с толпой, но и не слишком выделяться, что означало на тот год официальную футболку и спортивную экипировку Университета Джорджии; она была несказанно рада избавиться от этих вещей, переехав на Запад. Но теперь, поселившись в мотеле рядом с публичной библиотекой на Бакстер-стрит, она зашла в книжный магазин напротив стадиона и купила себе штаны с бульдогом и серую футболку с красным мячом по центру. В очереди к кассе она прихватила и кепку, несмотря на то, что в кепке и парике голова зудела еще сильнее. Конечно, теперь она была старше даже той «возрастной» студентки, которой являлась в прошлую бытность в Афинах, но годы, проведенные на дождливом Северо-Западе (и добросовестное использование солнцезащитного крема), благотворно сказались на коже ее лица. В любом другом месте и без седины в волосах она выглядела бы на тридцать с чем-то. Но Афины как раз не были каким-то другим местом. В Афинах располагался крупный университет, а значит, и постоянно обновляющийся контингент хорошеньких восемнадцатилетних девушек, большинство из которых намеревались оставаться восемнадцатилетними как можно дольше. Анна решила держаться все это время так, как если бы она была аспиранткой, супругой преподавателя или, возможно, выпускницей УД, которая не нашла в себе сил расстаться с этим самым потрясающим местом на свете; другими словами, не совсем как все, но и не из ряда вон. Она надеялась таким образом обеспечить себе безопасность на все время, которое она здесь задержится. И еще она надеялась, что задержится ненадолго.

Много лет назад, вернувшись из той неприятной поездки в Вермонт, Анна каждый день посещала публичную библиотеку, чтобы читать онлайн «Ратленд Геральд». Казалось, там ничего не происходило (что беспокоило ее, хотя она знала, что в долгосрочной перспективе задержка пойдет ей на пользу), и в ожидании новостей она придерживалась своего обычного распорядка, приветливо здороваясь с теми немногими людьми, которые знали ее (или думали, что знали), и напоминая себе, что совершенное ею было совершенно необходимо. Ее предыдущее воплощение, Дианна Паркер, игнорировавшая свои потребности, желания и права, действительно была похоронена на том кладбище в Северной Джорджии; следующее воплощение, в котором она забрала свою собственность со стола Эвана (ее стола!) в рабочей комнате Эвана (ее комнате!), а затем убедилась, что он никогда больше не напишет ни слова обо всем об этом… эта женщина намеревалась спокойно заниматься своими делами и ждать, пока кто-нибудь не обнаружит тело ее брата.

В конечном счете на это ушло пять дней. (Обеспокоенный работник таверны? Встревоженная подружка? Неприятный запах из открытого окна? В газете не уточнялось.) Затем последовали обстоятельные причитания, в основном к ее удобству, на Фейсбуке[52]. Примерно через месяц назначенный судом адвокат по фамилии Гейлорд предпринял попытку связаться с Розой Паркер через Университет Джорджии, и она получила письмо на свой адрес, не имеющий отношения к кампусу, хотя она незадолго до того снялась с регистрации. Только после этого Роза Паркер самостоятельно выбрала себе адвоката из местных.

Артур Пикенс, эсквайр, на тот момент уже имел проблемы с Ассоциацией адвокатов Джорджии, в основном из-за жалоб некоторых клиенток, а также из-за вождения в нетрезвом состоянии, свидетельства чего он, естественно, пытался подчистить. Ей также не составило труда установить его причастность к скандалу с мошенничеством, связанным с его студенческим братством. Эти прекрасные качества сделали его самым желанным кандидатом на работу по продаже ее фамильного дома в Центральном Вермонте, хотя она, естественно, надеялась, что ей не придется применять их против него. Сама сделка была потрясающе прямолинейной; основная часть работы ложилась на все того же назначенного судом адвоката из Вермонта, так что даже юрист с такими скромными способностями, как Пикенс, должен был справиться с простой процедурой продажи дома и бесспорным процессом наследования, не переходя на личности. Пикенс, к его чести, не напортачил с оформлением документов, а единственный подкат к ней был поистине джентльменским – он «удивил» ее, заказав обед прямо в офис, когда однажды она пришла к нему подписать документы, которые (поразительно!) еще не прибыли. В общем и целом она предвкушала радужную перспективу никогда не вспоминать о нем и не иметь с ним контактов.

Однако же, спустя столько лет, она снова была здесь, в Афинах, на Колледж-авеню, одетая примерно в такие же треники и футболку, которые носила в своей прежней жизни в этом городе. Она убедилась, что офис Пикенса находился на старом месте и, по-видимому, все еще работал, из чего следовало главным образом, что Ассоциация адвокатов Джорджии не добралась до него и ни один из отцов, братьев или партнеров его клиенток не загубил его карьеру. Боˆльшую часть дня она наблюдала за улицей, растворяясь в море красных футболок, читала и перечитывала газету УД, купленную в книжном, или «Атланта Джорнал-Конститьюшн», когда ее мозг уже отказывался обрабатывать информацию о футболе.

Даже сейчас она все еще не была уверена. Она проделала весь этот путь, опустошила свой запас наличности и даже подрезала волосы, как раз чтобы достичь уверенности, потому что в конечном счете мало полагать, что именно Артур Пикенс, вероятно, рассылал главы из книги ее брата – ей самой, родителям ее мужа и ее издателю, – принимая в расчет, что всего несколькими месяцами ранее столь же вероятным, а затем логичным и убедительным казалось, что все это было делом рук Мартина Перселла. Если она смогла ошибиться в тот раз… что ж, это, безусловно, достойно сожаления, особенно учитывая, на какой риск ей приходилось идти в Рипли. На этот раз она решила не допускать ошибок. На этот раз ей нужно было выяснить что-то конкретное, что-то неопровержимое, чтобы не угодить в переплет.

Пикенс относился к тому короткому и неприметному периоду ее жизни, в течение которого не существовало никакой связи между студенткой УД Розой Паркер и романистом Джейкобом Финч-Боннером, двумя людьми, чьи пути не пересекутся еще пять лет. Пикенс знал ее как неудачливую (или удачливую) наследницу скромного состояния некоего родственника на Севере, с которым она не была близка и на похороны которого даже не поехала. (После того, как она походя рассказала ему об этом при первой встрече, Пикенс сообщил ей, что сам он «никогда не был севернее линии Мэйсона – Диксона»[53].) Адвокат выполнил свою работу и получил оплату. На этом все должно было закончиться.

Вместо этого он снова был тут как тут: хитрее, громче и явно злее, чем даже тот отвергнутый поклонник, пытавшийся напоить ее шардоне в своем адвокатском офисе со всеми удобствами. Потому что, если это правда, если это он стоял за страницами рукописи с загадочными комментариями и даже за тем стикером в Денвере, то Артур Пикенс, эсквайр, сумел проникнуть в самое сокровенное и опасное место самой глубокой, самой тайной части ее жизни. Это несомненно заслуживало внимания.

Что делало эту ситуацию еще хуже? Если ее догадка была верна, то она точно знала, кто внедрил в сознание Пикенса ключевое звено, позволившее ему узнать ее гораздо лучше, чем ей бы того хотелось, потому что этим человеком… была она сама. Это была ее собственная вина, ее ошибка, которую она допустила, когда узнала, что Джейк, несмотря на ее самые решительные возражения, вознамерился отправиться в Афины, чтобы выискивать там следы Розы Паркер. Он уже успел нанести визит ратлендскому адвокату, Гейлорду, и даже такой растяпа, как Джейк, сумел, вероятно, выяснить имя официального поверенного Розы Паркер. Поэтому в тот день, когда Джейк вылетел на юг, она дала слабину и позвонила Артуру Пикенсу по таксофону, который почти никогда не работал (ей с трудом удалось найти такой на Пенсильванском вокзале), чтобы предупредить его держать язык за зубами, если кто-нибудь станет спрашивать о ней. Она упомянула Адвокатскую палату, вождение в нетрезвом состоянии и, чтобы уж наверняка, то дельце в Университете Дьюка, а он для поддержания беседы спросил ее, где она пропадала последние семь лет и откуда звонит.

Анна повесила трубку.

Как есть слабина.

Он наверняка загуглил Джейка, едва тот покинул его кабинет. И узнал из открытых источников, что Джейкоб Финч-Боннер женился на женщине из Сиэтла по имени Анна Уильямс, чья фотография имелась на сайте продюсеров подкаста, где она работала. И все это было само по себе скверно, но еще не объясняло, почему Пикенс принялся рассылать фрагменты злосчастной рукописи. Объяснение возникало только в том случае, если он также выяснил – каким-то образом, – что Анна имеет отношение ко второму мертвому автору, неизданному мертвому автору. Если же он каким-то образом выяснил это и каким-то образом завладел страницами рукописи Эвана, а затем каким-то образом сумел понять, что они означают… что ж, тогда он знал более чем достаточно, чтобы разрушить ее жизнь, стоившую таких усилий. И это было неприемлемо. Это было недопустимо. И она не покинет Афины, пока не положит этому конец.

В первый день она увидела, как он в четыре часа выходит с бордовым портфелем из офиса, один. Он перешел Колледж-авеню и прошел мимо кофейни, где она сидела, прячась за раскрытой книгой «Красное и черное». Зашел в подземный гараж по соседству и через несколько минут выехал на серебристом внедорожнике. Мерседесе. Выглядел он как человек полностью довольный жизнью. Следующим утром она снова сидела в кофейне с восьми утра, но серебристый мерседес подъехал только ближе к десяти. Пикенс весь день не показывался из офиса, и только один раз кто-то вошел к нему с улицы. Это были двое студентов в шортах цвета хаки, но один в полосатой рубашке на пуговицах, а другой в футболке колледжа с эмблемой команды по лакроссу (Анна решила, что студент в рубашке был клиентом, а тот, что в футболке, явился для моральной поддержки). Они вышли через полчаса, а сам Пикенс снова ушел чуть раньше четырех.

Вот уж действительно – работа без напряга.

В обычных обстоятельствах она выждала бы еще несколько дней, чтобы лучше узнать его график, но прошла уже почти неделя после того ужина в «Бальтазаре» и уже четыре дня, как ей полагалось заниматься новой книгой на острове Вашон. Надо было действовать.

Пикенс жил именно так, как она себе представляла: в доме, слишком большом для одного человека, в закрытом районе под названием «Клуб „Гармония“», к востоку от города. Комплекс включал в себя тысячу акров лесистой местности, берег озера и – куда же без них – целых два «премиальных» поля для гольфа, плюс обычное клубное здание с ресторанами, тренажерными залами, теннисными кортами и спортивными магазинами. А также спа-центр.

Ей потребовалось чуть меньше часа, чтобы дойти дотуда спортивным шагом от центра Афин, сменив свой прикид УД на белый спортивный костюм без логотипа и солнцезащитный козырек. Спортивная ходьба не предполагала обычной сумки, поэтому она оставила ее в своем номере, а деньги переложила в нейлоновую сумку на поясе, натирающую живот и бока. На повороте к «Клубу „Гармония“» большая вывеска сообщила ей, что она приближается к МИКРОРАЙОНУ С ЮЖНЫМ КОЛОРИТОМ. Не поднимая головы, она помахала подростку в караульном помещении и вбежала на территорию. Он помахал в ответ.

Анна изучила карту комплекса за компьютером в библиотеке и знала номер дома Пикенса, стоявшего почти в самом дальнем от входа конце. Дорожка, на которой она смешалась с местными бегунами, огибала одно из полей для гольфа и тянулась под белыми и красными дубами и редкими южными магнолиями вдоль домов, выдержанных в едином как бы неоремесленном стиле с вкраплением южных элементов вроде округлых веранд. Достигнув нужной улицы, Сикамор-Лейн, она прошмыгнула за пустую, на ее удачу, детскую площадку, спустилась через рощу к подножию склона и вышла на задний двор Пикенса.

Судя по всему, дела у Пикенса в финансовом плане шли неплохо. Или же он заложил душу дьяволу, чтобы жить как южный дворянин, которым, очевидно, себя считал. Согласно документам, просмотренным в библиотеке, этот дом был куплен за 1,2 миллиона долларов пять лет назад с 85-процентной ипотекой. Мерс стоил больше шестидесяти тысяч долларов, а арендная плата за офис на Колледж-авеню составляла еще шестьдесят тысяч в год. Сверх того, ежегодные членские взносы и обслуживание «Клуба „Гармония“» доходили до сорока тысяч (даже больше, если Пикенс играл в гольф. Он ведь играл в гольф? По всей вероятности). Не верилось, чтобы такой доход могли давать пьяные старшекурсники УД и лица, оформляющие завещания за пределами штата. С другой стороны, Пикенс вполне мог быть из тех ребят, которые привыкли жить не по средствам, годами пуская пыль в глаза арендодателю, пока тот не выставит их за дверь, по любому поводу сражаясь со своей ипотечной компанией, подсовывая друзьям и родственникам липовые акции и занимаясь на досуге шантажом и присвоением чужих средств. Он казался типичныем юристом-южанином; почему бы ему не разделять их типичные слабости? В самом деле, зачем искать какие-то мудреные объяснения?

В десять утра плюс-минус он приезжал в свой офис. В четыре дня плюс-минус он уезжал. Время близилось к полудню, и внедорожника возле дома не было. Она подумала, что у нее в запасе часа три-четыре, но проверять не собиралась. Ей хватит часа. Самое большее двух, а затем ей предстоит долгая прогулка обратно в центр города.

Веранда, опоясывавшая дом, даже не была застеклена. Но удивило ее не это – она успела рассмотреть фотографии домов на сайте «Клуба „Гармония“», – а незапертая задняя дверь. Ох уж это самомнение южанина, убежденного, что никто не посмеет вторгнуться в его личное пространство. Стоило повернуть ручку, взявшись за нее большим дубовым листом, подобранным с веранды, и дверь податливо распахнулась. Она вошла в дом.

Комнаты оказались слишком уж большими. На пафосной кухне стояла плита «Викинг» на четыре конфорки, которой, возможно, ни разу не пользовались, а в холодильнике (низкотемпературном) с двойными дверцами было только пиво и гелевая маска для глаз. Мусорное ведро под раковиной было забито пластиковыми контейнерами из-под еды, в основном с остатками моллюсков. Из ведра попахивало. В сводчатой гостиной стоял камин из речного камня, который поднимался на второй этаж, но единственный диван был повернут в другую сторону, к массивному настенному телевизору.

В столовой стоял барский стол из красного дерева, за которым, скорее всего, не сидел ни один гость, не говоря уже о званых ужинах. Стол был завален папками и блокнотами, и она бросилась к ним, хватая все подряд, словно мучимая бумажным голодом. Это был настоящий шведский стол из чужих жизней: студентов, севших за руль после затянувшейся вечеринки, жен и мужей, требовавших развода, не скупясь на грязные подробности, родителей, ожесточенно споривших об опеке над детьми, обанкротившихся бизнесменов и деливших имущество наследников. Артур Пикенс, эсквайр, вел гораздо больше дел, чем того заслуживал; несмотря на массу причин предпочесть едва ли не любого другого адвоката в Афинах, ошеломляющее число людей неразумно доверялось именно ему. Одна стопка, высотой не менее двух футов, касалась дела под названием «Национальный совет О'Рейли против Фи Каппа Тау». Другая касалась иска об установлении отцовства, поданного, естественно, женщиной. Там же был иск за травму в результате падения на скользком бетоне у стадиона «Сэнфорд», а также иск от хозяйки карликового пуделя, которого не допустили к участию в выставке по причине облысения.

Однако, несмотря на все это многообразие, Анне не пришлось долго искать свой уголок в рабочих дебрях Пикенса. В дальнем конце длинного стола лежал продуктовый пакет «Крогер», а в пакете – к ее ужасу, но отнюдь не удивлению – целый-невредимый экземпляр незавершенного «шедевра» Эвана Паркера. На пакете словно было написано «КОМПРОМАТ», и все же она была озадачена тем, что нашла искомое именно здесь, на этом обеденном столе, за которым никто никогда не обедал, в этом новеньком доме как бы в неоремесленном стиле, возле премиального поля для гольфа в МИКРОРАЙОНЕ С ЮЖНЫМ КОЛОРИТОМ. Дикость этой ситуации вызвала у нее внезапное и неслабое головокружение, хотя, возможно, не только дикость ситуации была тому причиной. Возможно, причиной была еще и пчела, укусившая ее сзади в правую ляжку, разгоряченную после пробежки. Ее поразило, что пчела укусила ее не где-нибудь, а в доме. «Может, южные пчелы другие?» – подумала она, но только первая половина этой мысли прошла через все необходимые синапсы, чтобы быть официально воспринятой как мысль, потому что она все еще не была уверена, что именно имела в виду, но в любом случае она падала навзничь, так что было уже не так важно, что она имела или не имела в виду, формулируя эту мысль, или эту полумысль, если эту краткую вспышку вообще можно было посчитать мыслью. Невидимые руки подхватили ее, не дав упасть, но к тому моменту она уже ничего не чувствовала.