Раз в месяц Анна встречалась за поздним завтраком где-нибудь на Манхэттене со своей условной родней, родителями Джейка. Выбор заведения она оставляла за Луизой, свекровью, поскольку Луиза была самопровозглашенным гурманом и городские заведения стали для нее приятной отдушиной, когда они с мужем ужинали вне дома. Из них двоих Луиза демонстрировала свою скорбь более явно, но она была сильней; ее муж Фрэнк, напротив, никогда не упоминал о Джейке, но Анне было ясно, что он буквально убит горем.

Они оба ей нравились, или, вернее, они не делали ничего такого, чтобы разонравиться ей, не считая, разумеется, того, что они породили Джейка. Учитывая их непростые обстоятельства, было разумно держаться к ним поближе, или, точнее, настолько близко, насколько она могла вынести.

До назначенного воскресенья оставалось меньше недели с того дня, как она нашла в своей почте рукопись брата, и у Анны не было особого настроения видеться с кем-то, не говоря уже об этих двоих. Но отменить встречу она не могла. Она не хотела вызывать к себе повышенное внимание, тем более что и так не страдала от его недостатка с их стороны. Эта встреча должна была пройти так же гладко, как и предыдущие. Без вариантов.

В том месяце Луиза выбрала новое заведение в портовом округе на Саут-стрит, о котором вычитала в какой-то рассылке для таких же гурманов, и ей потребовалось несколько недель, чтобы забронировать столик на воскресенье.

Анна вышла из подземки на Фултон-стрит, посреди асимметричных перекрестков, и стала растерянно озираться. В конце концов, она достала телефон и последовала за навигатором на восток, в не столь современный Манхэттен. Когда она вышла к Ист-Ривер, вдоль высокого корабля, стоявшего на якоре, пронесся порыв ветра и ударил ее в лицо; когда ветер стих и она открыла глаза, ее слегка удивили все эти люди на мощеных улицах, совсем не походившие на туристов, которых она ожидала увидеть. Они выгуливали собак и держали за руки детей. Они выглядели так, словно на самом деле жили здесь.

Нужный ресторан оказался втиснут в узкий переулок, между винным магазином и кафе-мороженым с непроизносимым скандинавским названием. Свекор со свекровью ждали ее за лучшим столиком у окна. Анна нацепила для них широкую улыбку.

– Привет!

Войдя, она сбросила пальто и стиснула мясистые плечи Фрэнка. А затем запечатлела поцелуй на подставленной щеке Луизы.

– У тебя бледноватый вид, – заметила свекровь.

– Там такой ветрище.

– Ой, не говори. С ног сбивает, да? Я не была тут с восьмидесятых. Кажется, старый рыбный рынок еще не закрыли. Один раз мы с Джейком сюда ездили, в морской музей.

Анна знала, какого труда ей стоило вот так вскользь упомянуть сына.

– Там был торговый пассаж. Чисто для туристов. Теперь все так изменилось.

– Мы ходили в этот «Оловянный дом», – сказал Фрэнк. – Сотня долларов за чашечку оливкового масла! Наверно, каждой оливке читали поэмы. И эти собаки под ногами!

– Очевидно, хотят, чтобы мы все чувствовали себя как в Европе, – сказала его жена. – Еще бы, заходите в ресторан с собакой. Мы слишком козырные, чтобы думать о гигиене.

Такими они нравились Анне больше всего: пусть фокусируются на других, упражняются в остроумии. Это удерживало их троих подальше от более опасных тем.

Они заказали блюда из меню, отдающего дань Новой Англии XIX века: треска и сельдь, картофель и брюква, темный ржаной хлеб с соленым маслом.

– Прямо как в старинном Дирфилде, – сказал Фрэнк, когда ушел официант.

– Мне кажется, это увлекательно, – сказала Анна. – Когда я росла в Айдахо, я только читала о такой еде.

– Ну и хорошо, – сказала Луиза. Сама она выросла на Лонг-Айленде, всего через несколько городков от того, в котором растила Джейка и до сих пор жила и работала школьным психологом. – Я читала статью, в которой говорится, что весь этот район теперь гастрономическая Мекка. Что за манера – приплетать Мекку к чему попало. Уверена, это оскорбительно для мусульман.

Анна переглянулась со свекром.

– Пожалуй, вы правы, – сказала Анна. – Как вы двое вообще поживаете?

Она прекрасно знала, как они поживают: не находят себе места после смерти сына. Но они всегда придумывали какие-то темы для разговора. Фрэнк, который в конце концов вышел на пенсию с должности налогового юриста, записался на курсы американской истории при Хофстре[28] и увлекся, подумать только, обивкой мебели. Он казался достаточно уравновешенным. Луиза все еще держала оборону в своей государственной средней школе, где ситуация год от года становилась только безумней. По четыреста человек в параллели, и чуть не половина из них рассчитывала поступить в колледжи Лиги Плюща.

– У меня все вечера отнимают родители учеников, – пожаловалась она, когда официант налил вина ей в бокал. – Звонят мне, когда им приспичит, даже после десяти. Почему я сказала Мэдисон, что она не поступит в Корнелл? Почему я не звякну своим людям в приемной комиссии Пенна и не скажу, что Джимми – полуфиналист Национальной стипендии?

– У вас есть свои люди в Пенне? – спросила Анна. – То есть это так работает?

– Нет, это однозначно не так работает. Но родители не думают, как это работает. Они думают о своем чаде. Люди, читающие заявку их чада, не нуждаются, чтобы я им говорила, что он полуфиналист Национальной стипендии. Они это и без меня знают. Это же в заявке указано. Да что там, это указано в большей части их заявок, – она вздохнула. – Лучше не будем об этом. Как ты сама поживаешь?

Анна собралась с духом. Иногда ей с трудом удавалось попасть в тон с этими двумя. Она знала, что, когда Луиза задает ей такой откровенный вопрос, их на самом деле волнует кое-что другое: не забыла ли она Джейка? В частности, не встречалась ли она с кем-нибудь, кто мог бы однажды занять в ее жизни место Джейка? На этот счет она могла их успокоить (говоря начистоту, на свете не было второго такого человека – по причине самого практического свойства, – который мог бы занять в ее жизни место Джейка), но все на самом деле было гораздо сложнее. Они хотели, чтобы она жила своей жизнью, хотя имели о ее жизни самое расплывчатое представление. Они хотели, чтобы она была «счастлива», но в то же время их пугала перспектива ее «счастья», ведь оно могло так зримо высветить их собственное неизбывное несчастье.

– Я в порядке, – сказала она, успокаивая их. – То есть все так же, сами знаете. Держусь кое-как. В этом месяце я не слишком много путешествовала, но скоро снова буду в разъездах, плюс еще издание в мягкой обложке, с ним придется повозиться. Еще я, возможно, полечу в Европу. То есть Германия хочет, чтобы я показалась у них в связи с немецким изданием, и Британия – тоже.

– Просто фантастика, – сказала Луиза. – Мы так за тебя рады, Анна.

– Кажется, Джейк ездил в Лондон, когда его книга там вышла, – сказал Фрэнк.

– Да, – согласилась Анна. – Ездил. Там была какая-то эпическая путаница с отелем.

Эту часть она выдумала, из художественных соображений.

– Точно, – сказала Луиза. – Я помню.

– Хотят, чтобы я посетила какой-то фестиваль на западе, под Уэльсом. Палаточный городок на каком-то поле или вроде того, но туда съезжаются тысячи человек.

– Это так захватывающе, – сказал ее свекор. – Ты шла к этому упорным трудом.

В самом деле? Она знала нескольких писателей, которые могли бы с ним не согласиться.

Еду им подали на глиняных тарелках. Анна взяла в руки вилку из тусклого металла, напоминавшего олово, и взглянула на свой кусок трески и три корнеплода непонятного вида, словно из учебника истории. Она напомнила себе, что это издевательство бывает только раз в месяц. Все могло быть хуже.

– Послушай, – сказала Луиза, – нам надо кое о чем поговорить с тобой.

Внезапно они вперились в нее хмурыми взглядами через стол, словно готовые сказать в один голос: «Ты уволена».

– Что случилось? – сказала она. – Что-то случилось?

– Мы не хотели расстраивать тебя, – сказала Луиза, приводя ее в бешенство.

«А что же вы, по-вашему, сейчас делаете?» – подумала Анна.

– Я считаю, волноваться не о чем, – сказал Фрэнк, сделав ударение на «я».

– Нет, конечно, – сказала Луиза. – Не волноваться.

– Какой-то чудак прислал нам рукопись, – сказал Фрэнк. – То есть на имя Джейка, но на наш адрес. Без обратного адреса, разумеется. Что бы там могло быть? Я хрен из Вермонта, которому вдруг захотелось помучить вас насчет вашего знаменитого сына-писателя? Я подумал… сперва я посчитал, что этот человек не знает, что Джейка уже нет в живых. Ну, знаешь, раздобыл где-то наш адрес и решил прислать свой фанфик. Я подумал, надо взглянуть, прежде чем что-то ответить, и вот тогда мне стало слегка не по себе.

Она почувствовала, что должна приложить усилие, чтобы ее голос не дрожал.

– Окей, – сказала она осторожно. – Значит, фанфик?

Они переглянулись.

– Ну… возможно, – сказала Луиза. – Возможно, ничего за этим нет, – сказала она мужу.

– Нет, – сказал он коротко. – Что-то есть.

«Что? – подумала Анна. – Ближе к делу».

– Я не понимаю, – сказала она, теряя терпение. – Это похоже на «Сороку»? Или что?

– И да, и нет, – сказала свекровь, доводя ее до белого каления. – В этом отрывке мать не убивает свою дочь, но сами персонажи… знаешь, они идут к тому же. Это те же люди, в том же старом доме. Такое впечатление, что автор… взял людей, о которых написал Джейк, и слегка их переделал. У него (или, может, у нее) маму зовут Диандра, а дочку – Руби.

Руби и Диандра. Эти имена отдались у нее дрожью во всем теле. Это было настолько в духе Эвана, подобрать такие дразнящие имена. Саманта и Мария, как Джейк назвал героинь «Сороки», звучали относительно нейтрально, поскольку Джейк не думал о том, что где-то в мире существуют «реальные» Саманта и Мария. Тогда как Руби и Диандра были настолько созвучны своим реальным прототипам, словно Эван хотел показать средний палец лично ей, когда до нее случайно дойдет слух о великом творческом свершении ее брата, и она – по всей вероятности – бросится в ближайший книжный, чтобы поддержать долларом его писательские амбиции и его самого. Размечтался!

– Но она убивает своих родителей, а не свою дочь. В этой версии, – добавила Луиза для ясности.

– Вариация на тему, – сказал Фрэнк, стараясь разрядить атмосферу.

– Сперва я просто подумала: кто-то пытается подражать Джейку, – сказала Луиза. При этом она что-то ковыряла у себя на тарелке. Что-то вроде суккоташа[29]. Глядя на это, Анна лишилась остатков аппетита. – Не столько в плане стиля. Стиль был таким, я бы сказала, не очень что ли… красочным. Просто обычная проза, обычные предложения, выполняющие свою функцию, передающие информацию. Не то что у Джейка. У Джейка все такое… – она не договорила.

Может, она рассчитывала, что Анна подберет за нее прилагательное? Какое такое? Такое красивое? Такое возвышенное? Такое во всех отношениях превосходное? Она не могла заставить себя сказать что-то подобное.

– По нашему мнению, – сказал Фрэнк, – это не плагиат. Но чувствуется какая-то связь. Конечно, мы не писатели. Мы бы не поняли, откуда какая строчка. Но нам стало не по себе.

«Уж это мне вполне понятно», – подумала Анна, уставившись в свою тарелку.

– И я подумал, – сказал Фрэнк, – вдруг ты скорее сообразишь, что это? Может, некое выражение признательности? Может, этот человек пытается сказать, что Джейк вдохновил его на творчество? В этом ведь нет ничего плохого.

– Если бы, – сказала Луиза мрачно. – Там же приписка на последней странице, кто бы ее ни оставил. Или комментарий. Но хвалебным его точно не назовешь.

– Какая еще «приписка»?

– Что-то про степень близости, когда не можешь спать спокойно.

Анну словно сбил грузовик.

– О боже, – сказал кто-то.

Анна с удивлением поняла, что этот кто-то – она сама. И отметила, что никто больше не ест. Даже чревоугодница Луиза.

– Как я и сказала, ничего хвалебного. Но, возможно, я вижу то, чего там нет? После всего того, что свалилось на Джейка.

Анна так не считала. Луиза видела как раз то, что есть. Родителям Джейка было все известно об анонимном преследователе их сына. Во всяком случае, все, что она посчитала нужным им рассказать.

– Какой кошмар, – сказала она, наконец. – Подвергать вас чему-то подобному.

Фрэнк вздохнул.

– Приятного мало. Согласен. Тон какой-то гнусный. Хотя ничего конкретного.

– Но зачем присылать это вам? – сказала Анна. – То есть, если он… если этот писатель… хочет что-то… если речь идет о каком-то обвинении…

– Каком еще обвинении? – воскликнула Луиза, и Анна поняла, что она пугающе быстро дошла до опасной черты. Если не перешла ее. – Джейк был художником. Он создал художественное произведение. Уверена, его книга имела что-то общее с другими книгами. Уверена, что и после «Сороки» выходят книги, имеющие что-то общее с ней. И что? Это называется литературной традицией.

Джейк хорошенько постарался донести такую точку зрения до мамы.

– Ну да, – сказала Анна, – но если это связано с какой-то претензией, даже самой необоснованной, зачем высказывать ее вам? Почему не… его агенту или издателю? Или душеприказчику?

Но затем до нее дошло, что этот некто уже обратился к душеприказчице. Еще пару недель назад. Она и есть душеприказчица. Только она проигнорировала то обращение. Это был следующий ход.

Фрэнк пожал плечами.

– Я не знаю, но, вообще, не думаю, что это относится к нам. Я даже не уверен, что это относится к Джейку. В целом, я озадачен.

– И расстроен, – добавила Луиза для ясности.

– Я вам сочувствую, – сказала Анна, хотя испытывала к ним совсем другие чувства. – Так… Что вы хотите, чтобы я сделала? Прочитала это? И… что?

– Честно говоря, – сказала ее свекровь, – я не уверена. Не скажу, что у меня есть какое-то решение. Мне просто показалось, что хоть сообщать тебе об этом – и не лучшая идея, хуже было бы не сообщать.

После минутного молчания заговорил Фрэнк.

– Знаешь, Анна, в мире полно людей достаточно гнусных, чтобы написать несколько страниц и отправить скорбящим родителям, но дальше этого их гнусность не пойдет. Я не думаю, что в этом есть реальная опасность.

«Ах, ты не думаешь, – подумала Анна. – Мне бы твой оптимизм».

– Я просто думаю, знаешь, надо быть начеку.

«Это ты мне говоришь?» – чуть не вырвалось у нее. К счастью, подошел официант.

– Все у вас в порядке? – сказал он, озабоченно взглянув на их полные тарелки.

– О, все прекрасно, – сказала Луиза.

– Нам просто немного не до того, – сказал Фрэнк.

Анна посмотрела на официанта с единственной мыслью: уйди отсюда.

Он ушел.

– Окей, – сказала она. – Значит… к адвокату обращаться не стоит? Или, я не знаю, в полицию?

– О, я бы не стал, – сказал Фрэнк.

– Возможно, к агенту Джейка? – сказала ее свекровь.

«Моему агенту», – подумала Анна.

– Может быть, – сказала она. – Но для начала я бы прочитала.

– Да, если хочешь. Но, вообще, можно не утруждаться, – он усмехнулся через силу. – Помимо всего прочего, как я сказал, текст – не бог весть что.

«Так и слышу Джейка», – подумала Анна недобро.

– Что-то, что мог бы написать один из его студентов, – добавила Луиза, невольно попав в яблочко.

И Анна решила уточнить:

– Вы говорили, этот писатель из Вермонта. Почему вы так решили? – она немного помолчала, не смея надеяться на такую удачу: – Там указан обратный адрес?

– Нет, – Фрэнк наконец принялся жевать одну из своих картофелин. – Но был почтовый штемпель. Из Сент-Джонсбери. Я знаю, это недалеко от того места, где Джейк преподавал. Как оно называлось? – он повернулся к жене, не к вдове своего сына.

– Колледж Рипли.

«Чертов колледж Рипли», – добавила Анна мысленно.

– Отдай уже ей, – сказала Луиза мужу. – Ужасно не хочется нагружать Анну, но, сказать по правде, хочется убрать это из нашего дома. Это прямо обезьянья лапка[30]. У меня от нее мурашки.

Фрэнк вздохнул. Он приподнял со спинки стула полу своего зимнего пальто и достал из внутреннего кармана сложенные вдвое страницы. Всего их было шесть или восемь, скрепленных степлером в левом верхнем углу.

– Без конверта?

Он пожал плечами.

– Должно быть, я его куда-то засунул. Но, как я уже сказал, обратного адреса не было. Я только запомнил почтовый штемпель. И никакого сопроводительного письма или чего-то подобного.

– Ты когда-нибудь бывала там с ним? – спросила Луиза.

Она, очевидно, потерялась в событиях. Хронология стиралась.

– Я с ним позже познакомилась, – сказала Анна. – На несколько лет.

– Верно. Но я подумала, может, он брал тебя туда, показать, где преподавал?

– Нет. Не думаю, что он испытывал теплые чувства к этому месту. Он работал там по необходимости, и студенты были… ну, не слишком одаренные, понимаете?

– В самом деле? – сказал Фрэнк. Он прекратил всякие попытки справиться с едой. – Он этого не говорил.

«Еще бы», – подумала Анна. Что могло быть хуже, чем объяснять, что ты потерпел неудачу в единственном деле, которое считал своим, и теперь тебе приходится учить других, как стать тем, кем не смог стать сам, и убеждаться, что твои ученики – бездарные говнюки вроде Эвана Паркера?

– Но он был одаренным, – сказала Луиза. – В смысле как учитель. Так что он им помогал, даже если они не были… если у них не было такого явного таланта. Я считаю, он и в этом отношении был талантлив.

«У тебя полное право на эту фантазию», – подумала Анна.

– Да, конечно, – сказала она, – он был одаренным преподавателем.

Ей с трудом удавалось сохранять спокойствие. Она, как всегда, обнаружила, что разговоры о Джейке ее всерьез раздражают. Тем не менее она находилась здесь именно затем, чтобы говорить о Джейке, преследуя одну-единственную цель этого ежемесячного ритуала: удерживать его родителей поближе, чтобы вовремя понять, не переменилось ли их отношение к ней, не узнали ли они что-нибудь, что могло бы изменить их мнение о любимой жене их любимого сына. Анна давно была готова перестать сокрушаться о Джейке; она также хотела перестать говорить и думать о Рипли, но было уже слишком поздно. Пока она сидела здесь, на этом неудобном стуле, перед этими хмурыми унылыми людьми, ковыряясь в неаппетитной еде и поглядывая в окно на эту нелепую улицу, походившую на тематический парк из «Банд Нью-Йорка», ее невольно захлестнули мысли о Рипли и понесли на север. Кто бы ни стоял за этой хренью, игнорировать ее было неправильно, и исходила она откуда-то оттуда. Анна не нашла связи со своим братом, и это ее ужасно бесило, но она была уверена как никогда, что эти страницы, кто бы их ни прислал, относились ко времени пребывания Эвана в том дурацком учреждении. Все указывало на то, что ей придется отправиться в Вермонт, край своего детства, к тем людям и к дому, который она покинула много лет назад и в который, как она горячо надеялась, никогда не вернется. И это добавляло еще один пункт к внушительному списку причин ее ненависти к Джейкобу Финч-Боннеру.