В тот же вечер, вернувшись домой и подкрепившись крепким мерло, она прочитала страницы, полученные от Луизы с Фрэнком. Они были ей так же знакомы, как и предыдущий отрывок, но ранили от этого не меньше.

Их родители сочли беременность Диандры хорошим событием, или по крайней мере неоднозначно плохим. Разумеется, перспектива того, что все в городке и приходе узнают, что их пятнадцатилетняя дочь умудрилась забеременеть, была для них унизительна, но они ожидали, что хотя бы дальнейшие события будет направлять их христианская мораль. Кроме того, они увидели в беременности Диандры возможность перезагрузки ее характера, системный шок для девушки, которая всегда отличалась упрямством и эгоизмом, поскольку впредь ее жизнь должна будет вращаться вокруг кого-то, помимо нее самой.

Малышку назвали Руби, и когда она родилась, все надеялись, что Диандра хотя бы найдет некий новый смысл в своей жизни. Ведь нужды младенца насущны и непрерывны. Кажется, все, кроме Диандры, понимали, что удовлетворять потребности своего ребенка – это часть материнского долга. Однако Диандра, похоже, вбила себе в голову, что сможет каким-то образом уклониться от обязанностей, налагаемых материнством. Она вела себя так, словно кто-то из ее окружения мог передумать и сделать для нее исключение, разрубив этот узел, что позволило бы ей вернуться к привычной жизни одиночки. Ни для кого в семье не было секретом, что Диандра умна и что ей не терпится покинуть дом, и в этом состояла одна из причин того, почему все были так шокированы самим фактом, что она вообще допустила такое. На разных этапах беременности она заявляла о своем намерении сделать аборт, но юный возраст не позволял принять такое решение самостоятельно, а родители и думать не хотели давать необходимое согласие. В последующие месяцы она делала намеки, что намерена отдать ребенка в приемную семью, но родители снова воспротивились. Беременность дочери стала для них сущим кошмаром, но едва ли не хуже этого было ее намерение отказаться от своих обязанностей. Она родит этого ребенка и будет растить, потому что последнее слово в семье остается за старшими.

Ничто из этого на самом деле не вызывало удивления, во всяком случае касательно Диандры. Она изначально была из тех младенцев, которые показывают норов еще в колыбели и всегда стоят на своем. В детстве ей все было не так: слишком жарко или слишком холодно, одежда, слишком тесная или слишком свободная, ее всегда не устраивала, еда, приготовленная матерью, ей не нравилась, и она воротила нос от супа или рагу, вместо этого насыпая себе тарелку хлопьев. К восьми годам она превратилась в убежденную вегетарианку. Год-другой спустя она стала просить курицу не реже раза в день, хотя это продлилось не дольше нескольких месяцев. Был период, когда она не ела «ничего со штрих-кодом» или никаких «обработанных продуктов», причем даже ни яблок, ни бананов, которые мать приносила домой, чтобы порадовать ее. Родителям она почти не уделяла внимания, а что касается Итана, то она вообще едва замечала старшего брата. Когда же она это делала, то смотрела на него просто как на придурка, играющего в футбол.

Но Итан не просто играл в футбол. Он был выдающимся футболистом. Уже в девятом классе он начинал большинство матчей и доминировал в игре. А в десятом он стал лучшим бомбардиром и капитаном команды, и не будет преувеличением сказать, что каждый ученик, учитель и завуч в старшей школе знали, чего он стоит и какое положение занимает в сообществе. У него были друзья. А когда он стал постарше, девочки стали уделять ему массу внимания. Он вызывал уважение учителей, которые желали ему успеха и оказывали необходимую поддержку. Все это существенно раздражало Диандру.

Дома Итан иногда становился свидетелем того, как мать пыталась наладить контакт с его младшей сестрой, но такие попытки всегда оканчивались неудачей. Диандра не проявляла ни малейшей признательности к усилиям матери или к тому, что ее расходы покрывала работа отца, не говоря уже о каких-то более значимых связях между ними. От своей семьи Диандра хотела самой малости, но давать взамен хотела еще меньше, настолько, что, будь ее воля, она бы не давала ничего. Беглое «спасибо» после еды, угрюмый кивок, когда мать приносила выстиранную и сложенную одежду ей в спальню, находившуюся рядом с кухней. Это был тот минимум, на который ее хватало, и все, что она могла выжать из себя. Неудивительно, что родители считали Итана своим любимчиком.

В течение всего детства Итан не раз слышал, как родители разговаривают по ночам в своей спальне, которая находилась через коридор от его собственной. Было далековато, чтобы расслышать, о чем они говорят, но он различал напряженный тон, досаду и разочарование, и в их жизни был только один предмет, способный вызвать такую досаду и разочарование: Диандра. Итану было так жаль их, что он старался давать родителям еще больше поводов гордиться своим сыном, но это было все равно что отбиваться от урагана теннисной ракеткой. По крайней мере, так он себя чувствовал.

Родительская спальня была самой большой в доме, а кровать, на которой они спали, старше самого дома. Итан ни у кого не видел таких кроватей, и встречал подобные конструкции единственный раз в жизни, во время школьной экскурсии в Шелбурнский музей[31], где несколько из них стояло в разных зданиях. И все же ни одна не была настолько массивной и солидной, как кровать в его родном доме. Она была настолько древней, что когда-то на каркасе были натянуты веревки, закрепленные колышками, чтобы удерживать матрас, хотя потом веревки заменили деревянным дном. Отец всегда говорил, что их предок привез эту кровать на гужевой телеге, когда Западный Регби был еще лесистым местечком к западу от Зеленых гор, а до открытия карьера, которым в один прекрасный день будет владеть их семья, оставалось еще десять лет. После того как веревки для матраса заменили деревянным дном и колышки стали ненужными, кто-то сделал в полостях потайные отделения, куда отец иногда прятал наличные, а мать убрала обручальное кольцо, когда оно стало ей слишком тугим. Когда родилась девочка, Руби, родители даже предложили Диандре занять хозяйскую спальню, признавая этим щедрым жестом, что ей с ребенком требуется больше пространства. Но она отказалась. Она держала дочку в своей комнатке на первом этаже, по крайней мере в раннем возрасте. Позже Руби перебралась в спальню напротив своей матери. И к тому времени весь дом был в их полном распоряжении.

Итан так и не понял, что именно произошло в ту ночь, когда погибли его родители. Пожарный, который все ему рассказал, сам, похоже, не был уверен в деталях, и мог только поражаться, каким чудом не погибли все четверо находившиеся в доме в ту ночь. Самого Итана как раз не было дома. Он ночевал у своей подруги в Регби, где учился в колледже и подрабатывал в местной таверне, но его родители, заснувшие в своей спальне наверху, больше уже не проснулись, а его сестру Диандру с племянницей Руби, которой тогда и года не было, забрали на несколько дней в больницу в Регби. В их отсутствие начальник пожарной охраны и домашний инспектор осмотрели дом и разобрали керосиновую печь, из которой произошла утечка угарного газа. С этим все было довольно просто. Что было сложнее, так это понять, почему не сработала сигнализация угарного газа. Это осталось загадкой как для начальника пожарной охраны, так и для Итана, однако он не мог избавиться от мысли, что тут не обошлось без вмешательства его сестры. Как она это сделала и как они с дочерью остались в живых, он понятия не имел, и, разумеется, никаких доказательств не имелось. В противном случае начальник пожарной охраны упомянул бы об этом, или приехала бы полиция, но ничего подобного не случилось. И все же мысль его не отпускала.

Так или иначе, он считал, что родителей постигла не самая ужасная смерть, и как бы он ни скорбел об утрате, он был в определенном смысле благодарен судьбе за то, что они умерли вместе и ни одному не пришлось оплакивать другого. Сперва он намеревался вернуться в дом, но после нескольких ночей, проведенных там перед похоронами и после, он передумал. Девочка все время плакала, не давая ему покоя, а Диандра всячески показывала, что ему здесь не рады. Он взял несколько вещей, принадлежавших родителям, из сентиментальных побуждений, и ушел. Пройдет еще много лет, прежде чем он вернется туда.

Вот и все, что было на этих страницах, если не считать ехидного комментария: «Слишком близко, чтобы спать спокойно?»

Тот же корявый почерк. Та же черная шариковая ручка. Тот же сарказм. И внушительный скачок от «Узнаёшь?».

Анна отложила рукопись. Ей в некотором роде было отрадно в очередной раз убедиться, каким посредственным писателем на самом деле был Эван. Неуклюжесть его прозы, его явное самолюбование – «Итан», герой спорта и светоч своей семьи! – не говоря о вопиющем умолчании фактов (фактов, хорошо ему известных!), которые могли бы объяснить, как «Диандра… умудрилась забеременеть» в пятнадцать лет. Все это составляло историю мальчика, близоруко жалеющего себя.

Как бы ее ни манила кроличья нора негодования, многочисленные недостатки ее покойного брата в данный конкретный момент не являлись ее самой неотложной заботой. Гораздо более серьезную, в ее понимании, проблему составляло выяснить, кто продолжал отправлять ей эти страницы, как этот кто-то их заполучил и с какой целью направил их родственникам ее мужа. И что было еще важнее: что ей нужно сделать, чтобы прекратить это?

Потребовалось приложить немалые усилия, чтобы отстраниться, отделить то, что она действительно знала, от того, чего она просто боялась, и решить, какие неизвестные вещи ей нужно расставить по степени важности. Была ли вероятность, что она не нашла экземпляр романа брата в их доме в Вермонте, пусть даже тогда ей казалось, что она перерыла там все что можно? Конечно, вероятность была. Но сомнительная. Гораздо вероятнее было то, что кто-то за пределами этого дома видел роман Эвана и имел свою распечатку, кто-то, кому ее брат рассказал о своем творческом замысле и даже доверил драгоценный экземпляр рукописи. Кем мог быть этот человек и как пересеклись их с Эваном пути? Опять же, если бы речь шла о возмещении ущерба за предполагаемую кражу, совершенную ее покойным мужем (лично она была бы этому только рада), то зачем было ждать до сих пор?

Но в этих вопросах смысла было немного, поскольку они представляли собой безобидный край спектра применительно к ее текущей ситуации. На другом краю спектра была реальность, с которой она столкнулась, вернувшись в Денвер, когда это загадочное послание – Эвану Паркеру, не забытому, – материализовалось на стикере в экземпляре ее собственного романа. Ураганная воронка, запущенная этим стикером, нарастала пугающими темпами, и Анна не знала, как остановить ее.

«Эвану Паркеру» означало: я знаю, кем он тебе приходился.

Что означало: я знаю, что ты с ним сделала.

И все это вместе означало: я могу разоблачить тебя в любой момент.

Ничто из этого по сути не имело отношения к Джейку, несмотря на такой подлый шаг, как обращение к его родителям. Страницы, которые она сейчас держала в руках, были направлены Фрэнку с Луизой только затем, чтобы показать ей: этот некто имеет доступ к любому человеку из ее окружения и ему не занимать решительности или подлости. Эти слова – «Слишком близко, чтобы спать спокойно?» – были обращены вовсе не к ее покойному мужу и не к его родителям; они были обращены к тому человеку, которого она пыталась устранить с не меньшим усердием, чем Эвана Паркера или Джейкоба Финч-Боннера. Этим человеком была аферистка, известная в прошлом как Дианна Паркер. Другими словами, она сама.