Ада Петровна попыталась схватить ускользнувшую Татьянину руку, пошла за ней следом:

— Деточка, с Вовой тебе будет лучше. Я же о тебе забочусь, о твоем благополучии. Андрюша — красивый мальчик, но он гол, как сокол, он тебе не пара, — а сама все наступала и наступала на дочь, пытаясь загнать ее в угол.

Таня разгадала ее умысел и отскочила в сторону, как раз туда, где стояла Луиза.

— Луиза, Сима, помогите мне! Вы же знаете, что я его терпеть не могу! Что же вы молчите?

Луиза уставилась в окно, словно что-то там ее страшно заинтересовало, и она не слышала Таниных слов. Сима скромно потупила глазки, разглядывая новенькие босоножки. Потом, не выдержав Таниного молящего о помощи и одновременно возмущенного взгляда, ответила, по-прежнему не решаясь взглянуть на подругу:

— Тебе и правда с ним будет лучше. Мы о тебе заботимся…

Установившуюся вдруг тишину нарушил бодрый хозяйский голос:

— А теперь, дорогие гости, прошу к столу!

Присутствующие радостно воспользовались возможностью выйти из тягостной ситуации и дружно потянулись за Худым, указывающим направление движения. Доблестная работница загса быстренько собрала бумаги с конторки, и, боясь встретиться взглядом с несчастной невестой, мышкой выскользнула из зала. В комнате остались только молодожены.

Таня сурово посмотрела на Дрибницу:

— Зачем ты это сделал, Вова?

Тот ответил бесхитростно:

— Чтобы быть с тобой рядом. Я люблю тебя, ты любишь меня. Мы уже давно должны были быть вместе.

— Да не люблю я тебя! НЕ-ЛЮБ-ЛЮ! — по слогам прокричала Таня. — Когда же ты это поймешь? Не люблю, ты мне противен, я ненавижу тебя! Оставь меня в покое, меня Андрей ждет.

— Никто тебя не ждет. Андрею сейчас не до тебя, он сейчас машину обмывает.

— Какую машину, — не поняла Таня. — Ты начал заговариваться, Дрибница! У Андрея нет машины.

— Уже есть, — возразил Дрибница и посмотрел на часы. — Он уже полтора часа является владельцем автомобиля Тойота-Каролла, трехлетки в прекрасном состоянии, цвета серый металлик. Так что ему теперь не до тебя…

— Ты, — захлебнулась от возмущения Таня. — Ты, ты…

— Да, я выкупил тебя у него. Ты знаешь, он очень глупый. Мог бы получить за тебя гораздо больше, целое состояние — я не постоял бы за ценой. Но ему хватило неновой машины. Недорого он тебя ценит.

В Таниных глазах закипели слезы.

— Ты подонок, Дрибница. Подонок и мразь!

Володя усмехнулся, взял податливую, уставшую сопротивляться Таню под руку и повел к столу. Только дежурному "шкафу" указал глазами: мол, подними кольцо, больших денег стоит…

День, начавшийся так замечательно, день, который должен был стать самым счастливым в Таниной жизни, обернулся для нее кошмаром.

* * *

Несколько дней после свадьбы, если можно назвать свадьбой произошедшее действо, прошли, как в тумане. Таня все еще на что-то надеялась, все ждала, что Дрибница поймет, что она его не любит, и отпустит ее. Ждала, что Андрей разыщет ее здесь, в этой одинокой крепости на берегу моря. И спасет, как самый настоящий принц настоящую принцессу. Ведь это неправда, не может быть правдой, что он, ее Андрюшка, ее милый, любимый мальчик, променял ее на какую-то железяку. Так не бывает! А мать? Разве могла так поступить с ней мать, та, которая родила, выкормила ее своим молоком. Разве могла она предать? А подружки?! Ведь они же вместе страшно сказать сколько лет, ведь соплюшками еще в одной песочнице игрались. Разве могли они предать?! Да нет же, нет, этого не может быть! Глупость, нелепость какая-то! Наверное, они что-то не поняли, но завтра, завтра они обязательно одумаются и примчатся ей на выручку.

Но проходило завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, а никто не являлся спасать Таню. Рядом все время были только Дрибница, Худой да бритоголовая команда. Таня поражалась переменам, произошедшим в Дрибнице за последние годы. Теперь трудно было узнать в нем того скромного юношу, от которого ей так легко было избавиться, лишь сославшись на головную боль. Теперь это был жесткий, бессердечный циник, не уважающий кого-либо, кроме себя. Нового Дрибницу мало беспокоили Танины чувства и мысли. Все и всё вокруг должны были подчиняться его желаниям. Лучший друг, с которым когда-то начинали бизнес, ныне был начальником Вовкиной охраны и тупо, так же как и бритоголовая команда, выполнял указания шефа. Худой мог мило побеседовать с Таней, как когда-то давно, когда они сталкивались периодически втроем в институте. Но тут же превращался в жесткого охранника, стоило лишь Тане подойти к двери, за которой находился вожделенный телефон. По дому Таня передвигалась свободно, недоступными для нее были лишь телефон и выход за пределы ограды. И тем не менее, Таня чувствовала, как буквально каждый ее шаг отслеживается. Это было возмутительно, гадко и противно, но она ничего не могла с этим поделать. Если она жаловалась на "быков" Дрибнице, он жестко обрывал ее, объясняя, что это не надзиратели, а охранники, стало быть, действуют они именно в ее интересах.

Сам Дрибница днем отсутствовал. Обычно приезжал вечером, но бывало, заскакивал и днем, во внеурочное время, словно пытаясь поймать Таню на горячем. Эти его попытки лишь забавляли ее: можно подумать, ей было, где и с кем заняться "горяченьким" в этой тюрьме!

Первые после "свадьбы" дни Таня надеялась решить все полюбовно, договориться, уговорить, приказать, в конце концов, как когда-то много лет назад. Ведь слушался же он ее тогда, имела же она над ним определенную власть, значит, и сейчас сможет поставить его на место. Пробовала и по хорошему, и по плохому. Однако не добилась ничего. Вова, как попугай, твердил одно:

— Я знаю, что ты меня любишь, и не пытайся меня в этом разубедить. У тебя просто несносный характер, и мы оба от него страдаем. Перестань. Признайся, наконец, сама себе, что тебе без меня еще хуже, чем мне без тебя. А эта твоя попытка выйти замуж за того урода-дешевку не что иное, как крик о помощи. Ты ведь просто испугалась, что я тебя забыл и решила напомнить мне о своем существовании таким оригинальным способом. И хватит об этом. Наконец-то мы вместе!

Некоторое время на физической близости Дрибница не настаивал. Сунулся было в первую "брачную" ночь, но, получив отпор, отступил. Объяснялось это не его физической слабостью, а надеждой, что жена покочевряжится немножко, покричит по поводу насильного замужества, да и успокоится, станет сама собой. Что ж поделаешь, если у нее такой несносный характер? В конце концов, он ждал ее долгих десять лет. Подождет и еще недельку, раз уж она так боится расстаться с невинностью.

Таня, видя, что на ее тело Дрибница не покушается, а стало быть, ей не придется терпеть его отвратительные ласки, стала понемногу успокаиваться. Вернее, приспосабливаться к такой жизни. А что еще она могла сделать? Все возможности были исчерпаны. А общаться с Вовкой, как с соседом — ну что ж, не сказать, что очень приятно, но не так противно, как целоваться. И Таня понемножку становилась менее несносной.

Дрибница же понял это по-своему. Решил — пора. И то правда, они уж месяц, как законные супруги, а она у него все еще в девственницах ходит. Непорядок…

Таня сладко спала, по-детски подложив под щеку ладошку. Володя засмотрелся на любимую. Ах, до чего же она хороша! А во сне еще и беззащитна, как младенец. Маленькая, сладкая девочка… Дрибница аккуратно нырнул к ней под одеяло и нагло влез под ночную рубашку. Таня замурчала спросонья:

— Лёшик, пропажа моя, почему ты всегда исчезаешь, — и подалась навстречу его руке, гостеприимно раздвигая ноги.

Дрибница побагровел:

— Лёшик? Какой еще Лёшик?

От его крика Таня проснулась, испугалась:

— Вова? Ты что здесь делаешь? — а сама потихоньку стала выталкивать его из постели.

— Это я что здесь делаю? Я? Я, между прочим, твой законный муж! А вот кто такой Лёшик, и почему ты его вспоминаешь в постели?

Таня возмутилась:

— Ну насчет законного я могу поспорить.

— Не заговаривай мне зубы, — кипятился Дрибница. — Что еще за Лёшик? И почему ты в постели вспоминаешь постороннего мужчину?!

— Это ты посторонний! Ты — никто, сосед, да и то вынужденный. А Лёшка как раз и не посторонний.

— Как это понимать? Конкретнее, пожалуйста, — от Дрибницы сквозило ледяным спокойствием.

Ах, если бы Таня знала, что скрывается за этим спокойствием, какие бури, и какие последствия ожидают ее откровенность! Но не знала, не насторожило ее Вовкино спокойствие:

— Конкретнее? Пожалуйста! Любимый мужчина! Не ты, а Лёшка! Теперь понял, идиот? Не тебя я в постели вспоминаю, не тебя! Значит, не люблю я тебя. Может, хоть теперь поверишь.

— А почему Лёшик? Он же Андрей? — все с тем же, не предвещающим ничего хорошего, спокойствием спросил Дрибница.

Таня несколько замешкалась. Да, действительно, не совсем красиво получается — замуж собиралась за Андрея, а любимым мужчиной объявила Лёшку. Разве ему, болвану, объяснишь, что она любит их обоих?

— Он же и Лёшик. Как мне удобно, так я его и называю. То Андрюшей, то Алешей. Мне так нравится.

Дрибница, кажется, проглотил объяснение. В данную минуту его больше волновала не чехарда с именами, а то, как естественно потянулась навстречу его руке Таня. Как доверчиво раскрылись сами собою ее ноги… Неужели?.. Неужели она тоже?!

— Что у тебя с ним было?

Таня усмехнулась:

— Вова, что за идиотские вопросы? Я уже взрослая девочка, мне, между прочим, двадцать три года! И я, заметь, почти что вышла за него замуж…

Дрибница перебил диким, страшным криком:

— Что у тебя с ним было?!!!!

— Всё! — с вызовом ответила Таня.

Вой, разрывающий душу, разнесся по дому. Дрибница выл раненным зверем, выл и размазывал по щекам слезы. Он оплакивал мечту, прощался с девочкой с чудными глазами цвета осоки…

* * *

Таня никогда не любила Дрибницу, ни одного дня за все десять лет знакомства с ним. Теперь же ей стало его безумно жалко. Несмотря на его с ней обращение после ночной сцены, вернее, отсутствие какого-либо обращения, а может, именно из-за этого, ей стало по-человечески его жаль. Кажется, только теперь она поняла, как он любил ее все эти годы. И в то же время поражалась его совершенно дикой реакции на тот факт, что к моменту насильного замужества, в возрасте двадцати трех лет, она оказалась не девственницей. А чего он, собственно, ожидал? Она фыркала и подхихикивала про себя, не решаясь насмехаться над Дрибницей открыто. Но в то же время уважала его страдания. Ей была абсолютно непонятна его логика, но боль, тщательно скрываемая, но все равно отчетливо читающаяся в его глазах, вызывала сочувствие.

Так называемый муж перестал с ней общаться. Правда, к великому Таниному сожалению, из дома он ее не выгнал, и она по-прежнему была окружена заботой и назойливым надзором, лишенная возможности общаться с кем бы то ни было кроме так называемого мужа, Худого и противных охранников. Внешне Дрибница сохранял видимость нормальной семьи — они каждый день вместе завтракали и ужинали, иногда он приезжал и на обед, но трапезы сопровождались лишь бормотанием телевизора, супруги же молчали, как партизаны в гостях у гестаповцев. Мало того, Дрибница еще и тщательно отводил глаза в сторону, демонстрируя супруге полное презрение.

Так прошел еще один месяц. Постепенно Тане стали разрешать пользоваться телефоном, при условии, что номер набирал Худой, а потом уж передавал трубку пленнице. Больше того, он не покидал комнату до окончания разговора. Стоит ли говорить, что количество номеров было строго ограничено? Таня могла общаться лишь с матерью, Симой и Луизой. Вот только общаться с ними Тане теперь не хотелось.

Несмотря на это, бывшие подруги частенько заезжали в гости. Вернее, Луиза заезжала лишь пару раз, да и то не столько к Тане, сколько к самому Дрибнице за обещанной финансовой поддержкой и консультацией. А вот Сима бывала частенько. Правда, и она стремилась не столько повидаться с подругой, сколько напомнить о своем существовании Худому. Ведь столько слов красивых наговорил, столько всего наобещал, а сам забыл ее, даже не позвонил ни разу… Коломиец, видимо, каждый раз находил объяснения своей забывчивости, потому что уезжала Сима всегда довольная и счастливая.

Пару раз Сима по привычке забежала к Тане, вроде как бы ничего не случилось. Таня просила ее, умоляла помочь выбраться из этой тюрьмы, вызвать милицию, или подать от ее имени заявление в суд, но Сима отнекивалась, отшучивалась: "Дурочка ты, Танька, своего счастья не понимаешь. Скажи еще спасибо, что у тебя такие подруги. Со своим Андрюшкой ты бы уже по миру пошла". Однако говорить ей спасибо Тане почему-то не хотелось. Почувствовав натянутость в общении, Сима не стала настаивать на дальнейшей дружбе. В этом доме у нее были и другие интересы…

Дрибница рвался, метался и никак не мог определиться в преобладающих чувствах к жене. Он ненавидел ее за обман и предательство, презирал так же, как Любку, ведь Таня оказалась такой же шлюхой, даже еще хуже — Любка хоть девственницей замуж выходила, вон как кричала в брачную ночь, а эта, эта… дрянь, тварь, мерзавка!!! Она обманула его, он же молился на нее десять лет, считал ее богинькой, самой-самой чистой девочкой на свете, а она, она… дрянь, какая же она дрянь!!! Ни о чем другом думать не мог. Руки чесались, так хотелось придушить подлую девку, убить, уничтожить… А сердце рвалось, а сердце плакало: "Как же ты могла, девочка моя, Танечка моя! Ведь я столько лет мечтал о тебе, ты ведь должна была быть моей, только моей, ведь ты же самим небом предназначена для меня одного. Сладкая моя, родная моя, Танечка, девочка моя, это тот подонок наверняка обманул тебя, взял силой, иначе ты никогда бы не позволила ему прикоснуться к себе. Я уничтожу его, задушу гада собственными руками! Танечка моя, Танюшенька…"

За месяц, прошедший с той памятной ночи, он извелся, под глазами залегли темные круги. Убить или простить? Простить или убить? Что делать, как поступить с неверной женой? Одну он изгнал с позором. Наверное, так же надо поступить и со второй? Но ведь он так и так хотел избавиться от Любки, еще до свадьбы мечтал о разводе. А Таня, Танечка… С ней все иначе, ее он ждал долгие годы, именно из-за нее хотел избавиться от Любки. А она оказалась такой же шлюхой. Выгнать? Да, да, выгнать! Даже нет, убить, уничтожить! Растоптать морально и физически, похоронить, и только после этого простить. Да! А что дальше? Как ему дальше жить без нее? Без его Танечки, без мечты, без любви. Как? Как, Господи?