Измучился, измаялся сердешный, и понял, наконец, что главное его чувство — любовь. Он по-прежнему любит Таню. А может, даже еще сильнее. Через боль и предательство его любовь к ней только окрепла. А ненависть… Ненависть осталась, но она только на втором почетном месте, вслед за любовью, тютелька в тютельку, отстав от любви буквально на самую йоту… Но любовь все же впереди.
Таня еще не спала, читала детектив, лежа в постели. Дверь открылась и на пороге возник Дрибница. Тихий, мирный, такой, каким был еще до женитьбы на Любе, в синем атласном халате, расшитом райскими птицами. Подошел, присел рядом на краешек кровати, молча взял Танину руку и затих. Минуту сидел, две, три… И руку не отпускал, и не говорил ничего, даже в глаза Танины не смотрел.
Таня подождала-подождала, что же дальше будет, надоело — вырвала руку и продолжила литературные изыскания. Дрибница словно проснулся:
— Прости…
— Отстань, Вова, иди спать, — равнодушно сказала Таня.
— Я люблю тебя…
— Ну и люби себе на здоровье, только мне не мешай, — и громко шелестя, демонстративно перевернула страницу.
— Прости меня, Танюша.
Таня отложила книгу в сторону, посмотрела внимательно на просителя:
— За что? Уточни, за что тебя простить? За спектакль со свадьбой? За круглосуточный надзор? За тюрьму? За что простить?
— За всё…
— Оптом? Не получится, слишком много дел натворил. Вот ты выпусти меня отсюда, признай брак недействительным — тогда, может, и прощу…
Дрибница словно ожил:
— Наш брак никто и никогда не признает недействительным. Там стоят все подписи, и твоя, между прочим, тоже. Ты думала, откажешься подписывать бумагу и свадьба сорвется? Я и это предусмотрел, и без тебя нашлось кому подписать — специалистов хватает. Я вообще парень предусмотрительный. Куча свидетелей, каждый из которых в случае необходимости подтвердит твое добровольное вступление в брак. Если бы ты знала, как легко оказалось заручиться их поддержкой! Луизе достаточно было дать денег взаймы без процентов. Взаймы — представляешь, какая дура? Сима — вообще подарок из Африки, бесплатное приложение. Худой ей лапши на уши навешал и она уже наша, пользуйтесь, господа! Журналистишка твой машине не нарадуется, в случае чего скажет, что собирался на тебе жениться, был такой факт, да вовремя передумал, до свадьбы дело не дошло. Мамочка твоя у меня уже давно на зарплате сидела, присмотр за дорогой доченькой осуществляла. Серега продал тебя за ящик водки…
— Ну это уж ты круто переплатил! Он бы сделал это и за бутылку бормотухи, — прервала Вовкины откровения Таня. Так больно было выслушивать подробности предательства, что слезы подступили к глазам. С другой стороны, теперь все стало так понятно… Продали, они все ее продали…
— Прости, детка, тебе, наверное, неприятно это слушать. Зато теперь ты знаешь цену своим друзьям. Все продается и все покупается, не осуждай их строго…
— Спасибо за ликбез, Вова. Спокойной ночи, — Таня отвернулась от гостя и натянула одеяло до подбородка, недвусмысленно демонстрируя намерения.
Однако на сей раз Дрибница не планировал отступать. Сорвал одеяло, лег прямо на Таню и потянулся к ней выпяченными губами, пытаясь поцеловать. Таня заверещала, уворачиваясь, забилась под ним, стараясь сбросить с себя непрошенного гостя. Его неласковые руки грубо разодрали тонкий батист рубашки, колени нагло вторглись между ее ног, разводя их в стороны, Танины руки совершенно неожиданно оказались заведенными за голову, где второй рукой их прочно удерживал Дрибница. И уже ничто не могло помешать насильнику…
Несколько минут Тане пришлось терпеть в себе ритмичные движения оккупанта. На душе и до этого было мерзко от подробностей предательства, теперь же вдобавок ко всему она стала жертвой насилия. Ненависть к Дрибнице росла, но, как говорят психологи, если изнасилования нельзя избежать — расслабься и попытайся получить удовольствие. От наглого вторжения в ее неподготовленное лоно, от обиды за такое скотское к себе отношение, и, наверное, из принципиальности, сначала Таня испытывала дикий дискомфорт, так что сопротивлялась еще вполне оправданно, а не только по инерции. Дальше пошло лучше — появилась естественная смазка и боль от трения сошла на нет, уступив место почти привычным ощущениям. Если бы не обида на принудительный характер близости, пожалуй, можно было бы получить и некоторое удовольствие. А если еще закрыть глаза, и представить, что рядом не ненавистный Дрибница, а Лешка или хотя бы предатель Андрей, можно было бы даже впасть в истому… Но рядом был все-таки Дрибница.
После завершения акта Дрибница раскудахтался:
— Девочка моя, сладкая моя, любимая, — и все пытался поймать Танины губы, приласкать маленькие грудки.
Теперь Тане удалось сбросить его с себя без малейшего труда:
— Пошел вон!
Лежа теперь уже не на Тане, а рядом с ней, Дрибница приподнялся на локте, посмотрел на любимую с укоризной и сказал увещевающее:
— Не надо так, Танюша. Перестань злиться. Я же тебя люблю, а ты говоришь такие слова…
— Любишь? Ты меня любишь?! Кто тебя учил так любить? Это не любовь, это скотство! Так только собаки трахаются! И не говори мне о любви — ты насильник, а не любовник…
А вот это она зря… Он ведь, в конце концов, не железный! Ему и так нелегко было простить ее недевственность, а она еще напоминает ему о том, что он — не единственный ее мужчина.
— Ну конечно, ты же у нас опытная, ты много любовников перевидала!
И такая боль была в этих словах, что Таня даже забыла на минуту, что только что этот негодяй взял ее силой, не заботясь о том, хочет ли она быть с ним, нужен ли он ей. Она поняла, что ему до сих пор больно от тех ее слов, что у нее с Андреем было всё. Это "Всё" его убило, он ведь не очухается от этого слова всю жизнь!
— Вова, тебе сколько лет? Ты как дитя малое! На дворе конец двадцатого века, через пять лет мы будем жить в новом тысячелетии, мы фактически уже сейчас живем в будущем. А ты рассуждаешь, как средневековый феодал! Да сейчас ни одна девочка до восемнадцати лет не доживает, половина шестиклассниц уже не девочки. А мне двадцать три года. Двадцать три, Вова! Ты что, всерьез надеялся, что я к такому возрасту сохраню девственность?! Вова, это бред! Это анахронизм, пережиток прошлого! Ты такой дурак, Дрибница, я поражаюсь, что с таким винегретом в башке ты умудряешься зарабатывать деньги. Да если бы я оказалась девственницей в двадцать три года, это говорило бы только о том, что я дефектная, бракованная, раз раньше никому не понадобилась! Да и вообще, с какой стати я должна перед тобой оправдываться?! Кто ты такой? Ты мне не муж, я тебе не жена. Даже если в той бумажке каким-то образом оказалась подпись, максимально похожая на мою — это все равно не моя подпись. И тот фарс, который ты умело разыграл — не свадьба! А значит, ты не муж мне, а сожитель. Со-жи-тель! Грязное официальное слово, но именно это ты и есть! Иначе говоря — любовник! Ничуть не лучший, чем Андрей или кто-нибудь еще, скорее, худший. Тебе еще учиться и учиться…
— Значит, были и другие, — перебил Дрибница. Из всей тирады он, казалось, ухватил только эти слова.
— Кто другие? — не сразу поняла Таня. Прокрутила в голове свои последние слова: — А, ты об этом…
Ах, как хотелось ей подтвердить, что да, мол, были другие, были! и было их много, так много, что просто со счету сбилась! Но глаза, глаза побитой собаки глядели на нее, боясь услышать подтверждение страшной догадки. И поняла Таня, что не выдержит он появление еще одного, самого главного ее любовника, Лёшки. Не выдержит, сделает что-нибудь с собой, а может, и с нею…
— Нет, это я к примеру сказала, успокойся. И хватит об этом, надоело. Мои любовники, вымышленные или реальные — мое личное дело. И я не собираюсь перед тобой отчитываться. Ты мне никто.
— Нет, Таня, я тебе кто. Еще какой кто, — говорил, вроде, сурово, но в глазах читалось такое облегчение и благодарность за то, что Андрей оказался единственным его предшественником. — Я твой муж! А ты моя жена, а потому отчитываться передо мной обязана. А впрочем, ты права — хватит об этом. Будем считать, что я тебя простил. Но это мы только будем так считать. На самом деле я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя…
— Да пошел ты! Очень мне нужно твое прощение! Ты попробуй моего добейся! Думаешь, я когда-нибудь прощу тебе эту свадьбу дурацкую, это затворничество? Изнасилование твое? Да никогда! И никогда не буду считать тебя мужем. Все, Вова, свободен! Я спать хочу!
Наказание молчанием было забыто. Теперь Дрибница наказывал Таню любовью. И не только плотской. И совсем не наказывал. Он просто ее любил. Вова теперь не ходил — летал! Рядом была та, кого любил и ждал, казалось, целую вечность. Он сумел, он добился ее! Нелегко было, но он приручил свою дикую кошку. Не совсем, правда, приручил, но максимально, максимально приблизился к этому! Впрочем, вряд ли над Таней можно добиться полной власти. Уж на редкость строптивая. Но это же просто ее личная особенность, ее натура, значит, и эту ее черту он тоже любит.
Ах, как Вова старался ублажить благоверную! Ну, перво-наперво, конечно же, цветы. Без шикарного букета домой не являлся. Даже если заезжал в обед на полчасика, обязательно преподносил шикарный букет. Правда, обычно он тут же летел Дрибнице в физиономию, но тот только уворачивался с радостной ухмылкой: пусть ребенок забавляется! Кольца, серьги, браслеты, цепочки, колье, изумруды под любимые глаза цвета осоки и бриллианты, бриллианты, бриллианты… Норка, соболь, ондатра, снова норка… Иногда Таня с радостью примеряла обновки, иногда швыряла в дарителя, не разворачивая. Дрибница обожал выводить супругу в свет: рестораны, клубы, казино. Обожал, когда девочка резвилась за столиком рулетки, одним махом проигрывая чью-то полугодовую зарплату. Расстраивался, когда она тихонько сидела за барной стойкой и потягивала коктейль, уставившись в одну точку…
В постели девочка тоже не отличалась однообразием. Иногда она была почти ласкова и не чинила Дрибнице препятствий в исполнении супружеского долга. Чаще приходилось долго уговаривать ее, подлащиваться котиком, умолять на коленях о допуске к драгоценному телу. Иногда, крайне редко, приходилось вновь прибегать к насилию. Только тогда, когда иные доводы были исчерпаны. Она в таких случаях, как водится, злилась, обижалась, обзывала нехорошими словами и грозилась никогда больше не подпускать его к себе. Все эти угрозы Володя воспринимал с улыбкой. Ай, маленькая, не грози — будут тебе новые шубки, будут новые камушки, еще красивей, еще дороже!
Обходились сексуальные игрища весьма недешево. А кто сказал, что жена должна быть дешевой? Нет, на жене нельзя экономить! Жена — лицо мужа. По Тане будут судить о бизнесмене Дрибнице, по тому, как она одета, сколько карат на ней во время скромного ужина, по тому, как свежа ее кожа, как блестят шикарные светло-русые волосы. Жена свежа, стройна, красива — значит, муж платежеспособный, значит, есть чем оплачивать наряды и косметологов…
Теперь Дрибница занимался бизнесом не столько потому, что любил свое дело и не мог бездельничать. Вот как раз побездельничать вместе с Таней ему сейчас хотелось больше всего на свете. Но семейная жизнь, а точнее, Таня, денег требовала все больше, соответственно больше приходилось крутиться. Уже половина бензоколонок в городе принадлежала Дрибнице. Автосервис — практически весь под его контролем, кроме совсем уж мелких частных лавочек. Ввоз автомобилей — по-прежнему любимое детище. Но растут, увы, не только доходы. И Дрибница обратил свой взор в сторону стройматериалов. А что, лихолетье, кажется, миновало, черный бизнес начал выходить из тени, прожженные криминальные авторитеты и те начали вкладывать неправедно нажитый капитал в чистый бизнес, благодаря чему мало-помалу стала улучшаться и криминогенная обстановка, уже не так часты стали выстрелы и взрывы. Ведь все уже делено-переделено, воевать больше не за что. И город потихоньку стал расстраиваться, а значит что? Значит, один из самых ходовых товаров — бетон, цемент, кирпич. Но этот бизнес уже кому-то принадлежит. Значит, надо его перекупить. Пусть сейчас придется отказать себе и Тане в некоторых мелких радостях, зато через год он, окупив вложения и став фактически монополистом в этой области, немножко поднимет цены и… Ух, даже приблизительный подсчет показал такую сумму, что захотелось действовать немедленно. "Таня, Танечка, да ради тебя я горы сверну, ты у меня будешь, как сыр в масле кататься!"
Понемногу Таня стала привыкать к новой жизни. Нельзя сказать, чтобы она с восторгом принимала свою изоляцию, постоянный надзор, отсутствие друзей и особенно Патыча. По нему Таня скучала гораздо сильнее, чем тогда, когда могла поманить его пальчиком в любой момент и он в тот же час являлся пред ее светлые очи. Частенько видела его во сне, ну и, конечно, о нем мечтала, когда приходилось терпеть рядом с собой Дрибницу.
К Вове она тоже привыкла. В принципе, не настолько противен он оказался при ближайшем рассмотрении. Теперь, став состоятельным человеком, он уже не был Крестьянином. Тот сельский паренек давно канул в лету. Теперь рядом с Таней был красивый, даже нет, не столько красивый, сколько шикарный мужчина. Всегда идеально подстрижен, выглажен, ухожен, в любое время суток гладко выбрит и ненавязчиво благоухающ французским парфюмом. Уж если они куда-то выходили вместе, Дрибница непременно приковывал к себе женские взгляды, что, естественно, не могла не отметить Таня. Что и говорить, мужчиной он был видным и, в глазах общества, завидным мужем.
Она даже несколько привыкла к нему в физическом плане. Нет, конечно, сравнение с Лешкой было пока еще в пользу последнего, хотя, вынуждена была признать Таня, перемены к лучшему в Дрибнице происходили с поразительной скоростью. А уж сравнение с Андреем уже казалось не только неактуальным, но и в некотором смысле некорректным, словно сравнение борцов легкого и супертяжелого веса — мальчик Андрюша и в подметки не годился без пяти минут супермену Дрибнице. Единственное, что приносило неизбежные страдания — так это его неумелые поцелуи. Даже ласкать Таню он научился очень даже прилично, а вот терпеть его поцелуи не было никаких сил. В конце концов она просто строго-настрого запретила ему целовать себя в губы. Мол, делай все что угодно, но не вздумай целовать! Дрибница, естественно, обиделся, но старался придерживаться нового правила.