Дождь прошел, тучи рассеялись, поверхность моря больше не вибрировала от избытка волшебства. Сириус плыл почти в изнеможении, а ввиду отсутствия непосредственных угроз, которые были характерны для предыдущей фазы активности – во время которой собака жила очень быстро, – он замедлил свое мировосприятие в достаточной мере, чтобы мистическим способом контактировать с существами, его окружавшими.

В том, как время движется для разных животных, есть некоторые различия. Это не совсем правило, но почти: чем мельче животное, тем оно быстрее, чем крупнее – тем медленнее, иными словами, для самых маленьких живых существ мир движется гораздо медленнее по сравнению с тем, что они чувствуют, а вот для очень больших существ мир движется значительно быстрее. Это может объяснить, почему мошка живет всего один день, а кит может прожить несколько десятилетий.

С учетом сказанного нужно отметить, что существует нечто близкое к понятию «обычная скорость» для коммуникации, и именно в таком темпе теперь вышел на связь Сириус. Это позволило ему мысленно представиться тем, кто находился вокруг него, при этом сделать это представление не чрезмерно компактным или коротким, чтобы его личность могла стать узнаваемой, но и не чрезмерно растянутым.

Сириус набрал в грудь побольше воздуха – это его действие не слишком походило на вздох – и обратился из своего разума к рыбам и птицам вокруг. Как уже было установлено, Сириус не мыслил словами в той мере, в какой мог мыслить образами, да и животные не понимали ни слов, ни рациональных мыслей, но это не означает, что они не обменивались смыслами – напротив, очень даже обменивались. Собака, владеющая речью в такой мере, в какой ею владел Анаксимандр, могла передать смысл достаточно высокой сложности на человеческом языке, даже вложив в свои слова некоторую гибкость и вольности.

Рыбы и птицы указали ему, где можно в достаточном количестве найти плавающие обломки корабля Господина, чтобы отдохнуть на них, и в ответ на вежливую просьбу обитавшие на морском дне существа, где он недавно был, разведали местность и дали ему понять, что там лежит отрубленный человеческий палец. Он спросил, не могут ли они доставить ему этот палец, но большинство морских существ не ограничены нормами этики, и, обнаружив, что палец, вероятно, может содержать питательные вещества, устрица прибрала его к себе в раковину и закрылась, намереваясь поглотить его со временем, а потому проигнорировала важную просьбу Сириуса, а вскоре эта устрица вступила в смертельную схватку за ее добычу со вторгшимся на чужую территорию осьминогом, в схватку, в которой ни одна из сторон не желала уступать.

Всё это вскоре обрело несколько схоластический характер, но тут, к удивлению Сириуса, палец по собственному почину вступил с ним в контакт, так как в нем неожиданно оказались экстракты как устрицы, так и осьминога. Сказать пальцу было нечего, кроме одного: он нуждался в темноте, после этого он погрузился в молчание, обычно свойственное бессолнечному морскому дну, найдя трещину в камне и укрывшись в ней.

Из короткого контакта с пальцем и из сигналов, полученных от него мистическим органом, Сириус понял, что этот отрезанный палец принадлежит отцу Натана, а теперь, благодаря его прежней принадлежности к богам – поскольку его владелец убил первоначального Бога, чтобы присвоить его титул себе, – явился живым в виде гибрида устрицы с осьминогом, наделенного властью холста, и с будущим, которое будет изобиловать происшествиями и приключениями.

Ничто из этого, казалось, не имело отношения к насущным событиям, а потому Сириус направил свое внимание на тот факт, что обломки корабля, на которых он находился, определенно несло в открытое море, а не к берегу, где находится Мордью. Теперь у него было время посмотреть на город, дымящийся и рокочущий на горизонте, выпускающий пар, как проломленный двигатель – вода попадала на горячие угли и посылала в мир опасные фонтаны перегретой жидкости и газа.

Корабли всех типов и размеров рассекали воды моря, и Сириус хорошо чуял запахи их грузов – бекона и угля, свинца и табака – а также запахи экипажей: страха, возбуждения, пьянства. Всё несло на себе следы огня – паруса, доски и бочки. И сильную вонь дыма.

Все спешили покинуть город.

Плывя, он услышал, как ему показалось, очень далекий вой собачьей суки из разрушенного города. Она словно плакала от радости победы, упивалась разрушением, словно была врагом этому месту и собственной властью вызвала его разрушение. Сириус повернул голову сначала в одну, потом в другую сторону, прислушался, но ветер, задувавший над волнами, скрыл сучий голос. К тому же его внимание отвлекло кое-что, находящееся поближе.

В воздухе над поверхностью воды, прямо перед ним, возник очень пожилой призрак, видимый глазу и мистическому органу. Глаза воспринимали его как горбатого и элегантно одетого старика, его десны усердно терлись одна о другу, произносили что-то, а он усиливал, взволнованно и многократно указывая на Мордью ревматическим указательным пальцем. Мистический же орган воспринимал некий волшебный огрызок приблизительно человеческих размеров, то увеличивающийся, то втягивающийся в себя, перемещающийся то назад, то вперед во времени, и всё это на манер, знакомый Сириусу – манер вмешательства холста, это вмешательство вызывало у него крик боли и раздражения, эта реакция была выбрана Господином для того, чтобы Сириус в таких ситуациях всегда искал облегчения и отправлялся к той персоне, которая в силах ему помочь. Эта персона, Господин, теперь отсутствовала, а то время, когда Господин ценил Сириуса, давно прошло, так что Сириус был предоставлен на милость собственным страданиям.

Поначалу Сириус пытался обрести покой, лая на призрак и сердито глядя на него – обычно эти приемы весьма успешно прогоняли от него живых существ, – но призрака это ничуть не напугало. Он не удалялся, напротив, он только приближался, всё сильнее понукал Сириуса и направлял непременно в сторону Морской Стены вдалеке. Сириус, который вдруг не сумел преодолеть свою природную раздражительность, спрыгнул с плота обломков и нырнул в сторону призрака. Призрака это тоже не испугало, а скорее порадовало, но в любом случае он сдвинулся в сторону – в ту сторону, в какую хотел направить Сириуса, после чего снова принялся настойчиво указывать на Стену.

В этом направлении чуть погодя и поплыл пес, но не по требованию призрака – этому Сириус, наоборот, хотел воспротивиться, – а потому, что ему так или иначе именно туда и надо было.

Выбор у него был небогатый: или плыть на Мордью, или утонуть.

Когда море работает против тебя своими потоками и приливами, очень трудно плыть в нужную тебе сторону, и морские птицы мешают тебе – беспокоят своим пикированием, относятся к твоим ушам и спине, как к добыче, и всё это время каркают, испускают пронзительные крики и гадят тебе на голову. А еще есть усталость, есть холод и постоянная угроза глотнуть воды. Сириус стойко переносил все эти страдания, но все те часы, что он провел, работая лапами, ничуть не приблизили его к земле.

Он, конечно, был псом-волшебником, но даже у волшебников есть предел, и он неуклонно приближался к нему.

Издалека до него снова донесся сучий вой. Она, казалось, зовет его, как сирена, ее завывания были одновременно подбадривающими и воодушевляющими, призывая его приложить еще силы, которые он в себе не чувствовал, но которые каким-то образом всё еще были.

Он греб из последних сил, хотя бы морду удерживая над водой, и когда собачий вой смолк, Сириус почувствовал неожиданный приток энергии холста, который поднял дно к его ногам, подтолкнул его благодарно вверх, подбросил в воздух. Всё это внезапно прекратилось, а то, что прежде было горизонтальным и лежало под водой, теперь стало уходящим к небу крутым склоном под его ногами.

Из ниоткуда появилась гора, сотворенная из морского дна, и ее вершина скрывалась за облаками. Несколько мгновений Сириус наслаждался твердой землей у него под ногами и возможностью не плыть; да, земля была влажная, глинистая, но при этом достаточно крепкая, а потому его ноги в данный момент ощущали ее гораздо лучше, чем жидкую воду.

Эта новая земля устремлялась к облакам, словно кто-то на небесах ухватил некое место в центре Мордью и теперь тащил его вверх, так повар стягивает сгустившуюся пенку с остывшей подливки, чтобы бросить ее голодной и внимательно наблюдающей за ним собаке, которая, часто дыша, ждет у плиты с открытой пастью. Но Мордью не был брошен вниз, как пенка собаке, он остался твердым, коричневым, крутым в своем центре и плавным в том месте, где он встречался с поверхностью воды.

И снова он увидел призрака, который, не вполне понимая, что происходит, стоял теперь перпендикулярно поверхности этой новой кривой, образуя с ней невероятный угол. Его понукания и указания приобрели комический оттенок, поскольку он, видимо, не чувствовал изменений, которые претерпел ландшафт. Призрак – чужое существо в материальных царствах, и от него не следует ожидать инстинктивного подчинения действующим здесь физическим законам, естественного для живого человека. Призрак скорее уж станет постепенно вспоминать, что он делал перед смертью, и повторит здесь. Всё то время, которое потребовалось ему, чтобы вызвать воспоминание, потом время на то, чтобы прийти к более или менее точному выводу относительно того, как он повел бы себя в данном случае, если бы был жив – на всё это ушло несколько секунд – призрак продолжал стоять всё под тем же невероятным углом к поверхности. Потом он сориентировался на местности, и теперь, указывая направление, он показывал не на водный простор, который нужно пересечь, а на место наверху новообразованной горы за Морской Стеной, которая по длине осталась такой же, какой была прежде, но постепенно разрушалась и обломками падала с горы.

Потом, как удар черного стеклянного хлыста, появилась новая Стеклянная Дорога, обвилась вокруг горы, затвердела на месте. Она была прочнее привязана к земле, ровнее и волшебнее, чем прежняя, хотя ни Сириус, ни призрак не уделили ей особого внимания.

Сириус умел довольно точно определять расстояния, как это свойственно многим животным, его не интересовали кирпичи, которые только что были Стеной, поскольку до них всё еще было далеко, его интересовало то направление, куда указывал призрак.

Собаки, даже не имеющие мистического органа, составляют для себя в уме схему восприятия, которая сочетает элементы памяти с визуальными, слуховыми и обонятельными деталями, и каждый тип чувственного материала дополняет все другие. На схеме может присутствовать дерево, на которое собака мочится, обходя свою территорию. Это дерево будет иметь определенный вид, будет поскрипывать и пахнуть мочой того, кто мочился на него, обладая при этом своим собственным естественным запахом. Собака запоминает это дерево, поскольку оно является объектом интереса, который она выискивает каждый день, отправившись на прогулку. Если собака либо увидит, либо услышит, либо запомнит это дерево, то на карте в собачьей голове оно присоединится ко всем другим местам и объектам интереса в единой сети событий такого типа, и эти события, все вкупе, синестетически составят в голове собаки мир в миниатюре и образуют нечто такое, чем можно манипулировать и что можно вызывать по требованию изнутри.

Какая-нибудь собака, используя не слова, а чувства, может задать вопрос этой карте: «А где тот пес, который вчера полил этим необыкновенно зловонным выделением то дерево?» И если тот пес присутствует и может быть обнюхан, то собаке, задавшей вопрос, будет ясно, где в той миниатюрной репрезентации тот пес мог находиться. Это позволит ей отправиться в нужное место в материальном мире для выполнения своих собачьих дел.

Конечно, это всего лишь метафора о переживании чувства, которым обделен человек, но тем не менее.

Пока он плыл по морю – которое было таким буйным и непостоянным, что даже инстинктивную картографию делало, по меньшей мере на поверхности, бессмысленной, – ему это не требовалось, но эта карта теперь показывала, где находятся те или иные предметы и как они выглядят, она звучала и пахла правильно. Она соединяла это с воспоминаниями о конкретном времени, когда он находился в данном месте, и Сириус знал, что место, на которое указывал призрак, было тайным логовом, в котором время от времени скрывались Натан и его друзья и в котором Сириус встречал этих призраков прежде.

Тогда он пытался кусать их от злости и разочарования, и в поведении этого призрака Сириус не видел ничего такого, что могло бы убедить его в том, что сейчас не оправдан тот же порядок действий. Однако воспоминание о том прежнем посещении и всё еще, как казалось Сириусу, его действующие служебные обязательства перед Натаном означали, что в это место – которое Натан посещал и где мог появиться снова, – как казалось псу, стоит пойти, и призрак, видимо, именно туда и ведет его. Он погасил в себе желание разрушить материальное присутствие призрака, третируя его образ, а вместо этого бегом бросился догонять его, но призрак всё время выдерживал точное расстояние между ними и не позволял ему ни приблизиться, ни отстать, с какой бы скоростью Сириус ни гнался за ним.

Когда Сириус добрался до Морской Стены, он уже весь был забрызган простым невинным илом, но стоило ему пройти первую груду частично распавшегося сооружения, как его лапы попали в комки Живой Грязи, медленно соскальзывавшей по новому склону в направлении моря. Мистический орган зафиксировал в Грязи потенциалы мучительных болезней. Сириус уже сталкивался с Грязью, но тогда она была в целом пассивна, а те активные существа, что в ней находились, – малы и не несли никакой угрозы. Теперь у Грязи, казалось, появились собственная воля и склонность к насилию, и существа, застревавшие в ней, были крупнее, сплошные когти и зубы, покрасневшие глаза и завывания.

Впереди между кучами кирпичей и обрушившихся хижин виднелось нечто ростом с Сириуса, и это существо имело все агрессивные части животного или насекомого – рога и клыки, жала и клещи, соединенные друг с другом связками и сочлененные мышцами, назначение которых состоит только в том, чтобы оперировать тем органическим оружием, на котором они закреплены. Это существо не могло двигаться, но глаза изнутри него следили за Сириусом, когда он проходил мимо, поглядывая на существо недобрым взглядом, и оно в ответ на это зашипело, как испуганный кот. Потом ядовитое жало в конце многосочлененного органа дернулось в его сторону, но не дотянулось.

Этот монстр оказался не единственным, тут их было много, некоторые забрались на груды развалин, некоторые держались поближе к горе. Ни одно из них не желало контактировать с ним, и его орган ощущал в них только злобную и жалкую горечь.

Когда гора, в которую превратился теперь Мордью, выросла из моря, это случилось не по причине какого-то естественного движения пластов внизу и не в результате постепенного прогибания коры, это было следствием волшебства, которое растянуло поднятую материю таким образом, что прежние трущобы – земля, жилища, то, что называлось дорогами, – деформировались и сместились вверх. Впрочем, этот эффект распространился неравномерно, некоторые части остались почти такими, какими были прежде.

Сириус пришел в лачугу родителей Натана, располагавшуюся близ Морской Стены, но доски, из которых была сколочена лачуга, теперь явились миру, как здоровенные, длинные пиломатериалы длиной в десять футов, они все опасным образом держались друг на друге и скорее напоминали чум, а не лачугу. Он протиснулся внутрь через зазор, образовавшийся при растягивании. Часть всяких их мелких вещей стала длиннее – подушки, кровати, каминная решетка, – всё это вытянулось, словно было изготовлено из какого-то тягучего материала, теперь затвердевшего, или из собранной по каплям древесной живицы, или они увеличились в размерах, как сталактиты на потолке пещеры, которые удлиняются, оставаясь при этом твердыми, – остальные предметы почти не претерпели изменений.

Сириус принюхался к сувениру, сохраненному матерью Натана – молочному зубу ее сына в деревянной коробочке, которая упала оттуда, где мать хранила ее, упала на стол, который прежде стоял на полу твердо, а теперь – вперекос, на двух вытянувшихся ножках и на двух других, оставшихся короткими. Стол перевернулся, когда пес своей мордой коснулся коробочки, а коробочка с зубом скатилась в Живую Грязь, утонув в ней.

Что-то в этом разрушенном жилище угнетало Сириуса, и он неуклюже поспешил из этой развалины, бросился в одну, потом в другую сторону, не зная, как убежать отсюда.

Всё, что было искривлено, изогнулось в одном направлении – вверх, в сторону далекого Особняка – и разнобой этих трансформаций калечил опоры всего, что еще стояло, вызывал дребезжание этих предметов, крен, всё слабое и наклонное разрушалось на глазах Сириуса.

В рамках этой новой и странной организации мира пестрели жалящие палтусы, как и другие им подобные: суетливые, размером поменьше, наводящие ужас, всякая гнусь, которая переваливалась и крутилась в Грязи. Недоформированные гибриды подпрыгивали, вероятно, в надежде выбраться, но тут же с ворчанием плюхались назад. Все они были освещены одним и тем же зловещим светом, и все они пребывали в равной ярости от того состояния, в котором нашли мир.

Они вроде бы, несмотря на свою неповоротливость, находили себе добычу в виде червей размером с собачью переднюю лапу, легочных червей, которых Сириус как-то раз видел в тазу и которые паразитировали на чем угодно, вторгаясь в тело и поедая его изнутри.

Потом Сириус увидел кое-что, заставившее его возбужденно залаять, хотя вскоре наступило разочарование. По склону сверху спускался Натанов палтус, его силуэт в точности повторял очертания того, кому Сириус поклялся в верности. Он легко преодолевал любые препятствия, легко скользил, казалось, не поднимая ног. Размером он был с Натана и имел его обличье вплоть до мельчайших подробностей, но в отличие от мальчика, который обладает разнородными качествами, носит одежду и с вещественной точки зрения имеет местами разную текстуру, этот палтус весь состоял из однородной материи – некой разновидности загадочной, одутловатой мастики, гладкой и темной, как мертвая морская свинья, если не брать во внимание горящие голубые глаза.

Он производил впечатление враждебности, а потому Сириус даже не попытался вступить с ним в контакт, когда тот остановился в сотне ярдов от него. Палтус поднял какой-то предмет – что-то прежде бывшее чайником, а теперь превратившееся в ромбовидную железную штуковину шести или более футов в длину, – высоко поднял его, а потом опустил в скопище одной из разновидностей жалящих существ. Этот удар вызвал длительный, захлебывающийся вой, который перешел в тошнотворно сдавленную тишину, когда Натанов палтус снова обрушил железо в это скопище.

После чего он направился в сторону Сириуса.

Правила служебного долга обязательны к исполнению, но довольно расплывчаты, и несколько мгновений Сириус пребывал в неуверенности относительно своих дальнейших действий, способов обезвредить приближающегося Натанова палтуса. У него была наружность Натана, и родился он, насколько это мог определить пес, из энергии Искры. Не всякое лицо из материального царства может это понять, но та разновидность творения, которую использовал Натан для создания этих палтусов, требует осуществления определенных действий по передаче прав и обязанностей. Эти права аналогичны той связи, которая устанавливается в процессе воспроизведения потомства между родительским организмом и его ребенком, впрочем, если еще детальнее, то ребенок есть существо само по себе, тогда как палтус не может иметь никаких личностных претензий. Он в гораздо большей степени суть его создателя, чем что-либо иное. Но так же, как опухоль неравнозначна человеку, из которого она была удалена, так и отторгнутая материя, например, слизь, не есть та персона, которая ее отторгла, а потому Сириус решил, что у него нет никаких обязательств перед этим палтусом, поскольку он есть нечто, сотворенное Натаном, а потом брошенное, и оно не похоже на потерявшегося ребенка или на существо, о счастье и здоровье которого Сириус должен позаботиться, потому что этого требует его служебный долг.

Но к этому пониманию Сириус пришел не мгновенно, а когда пришел, Натанов палтус уже стоял перед ним с железякой в руке и, вероятно, видел в нем одно из произведенных Живой Грязью уродств, представлявшее то существо, с которым он только что расправился.

Несмотря на отсутствие каких-либо обязательств перед этим палтусом, Сириус всё еще находил для себя затруднительным позволить себе вцепиться зубами в горло чего-то столь похожего на Натана, хотя затруднительность эта была выражена нечетко и была более затруднительной, чем бегство. А потому он бросился бежать.

Некоторое время палтус Натана преследовал его, но вскоре нашел другой объект для своего насилия – помесь свиньи с человеком, валяющуюся в грязи и блюющую в нее. И пока палтус добивал это существо своей железякой, призрак исчез из вида, видимо, решив, что Сириус наконец понял его послание.

Сириус продолжил путь наверх в том направлении, на которое указывал призрак.