Гэм, пошатываясь, отправился в каюту, где оставил на койке свои ножи, дубинки, кайла и другие инструменты. Непредсказуемая качка и его неспособность сосредоточиться на горизонте за стенами завязали его нутро в узел, а в глубине горла образовался обжигающий кислотный вкус, но сильнее всего его беспокоил новый глаз. С того самого момента, когда Натан заполнил его пустую глазницу этим идеальным органом, в голове Гэма стало возникать какое-то странное и вызывающее тошноту давление. И это было похуже морской болезни.

И всё же всякий физический дискомфорт был для него облегчением – чувство дискомфорта вытесняло больший, менее плотный, но более убедительные груз вины, которая распухала в его груди. Он повидал немало ужасов за свою жизнь, часть из них возникла по его вине, но видел он их только по одному разу, а потом он тем или иным образом позволял себе больше их не видеть. Теперь воспоминание о его друге Два Джо, падающего в ужасе в темноту с широко распахнутыми глазами, заняло место нормального мира. Воспоминание приходило к нему, когда он вовсе этого не ожидал, оно накрывало почти всё, но не вполне, непроницаемыми слоями, вымарало всё остальное. Он попытался проморгаться, но когда хотел не видеть падающих Двух Джо, то видел их переломанные тела всё на той же смоченной дождем крыше.

Потом ему пришлось опустить глаза, сосредоточиться на носках своей обуви.

Он взял свои инструменты, принялся раскладывать их на свои места – ножи в их чехлы, дубинки под резинки в рукавах, прочие инструменты в прорезы на поясе. Чтобы остановить такого трущобного парня, как Гэм, нужно нечто большее, чем чувство вины. Он это знал, а потому чувствовал боль в полной ее мере, ругал себя за слабость.

Вошла Присси – Гэм наблюдал не за дверью, а за отражением двери в стекле иллюминатора. Он повернул голову, коротко кивнул в знак узнавания и хотел было пройти мимо нее.

Но прежде чем он добрался до лестницы, собираясь спуститься в нижние каюты, она успела положить ему на плечо руку.

– Мы не решили, что будем делать, – сказала она.

После возвращения Натана из Особняка она стала себя вести как-то странно. Или это случилось раньше? Из-за того, что он сделал с Двумя Джо? Если и так, то он не мог ее в этом винить. Каждый раз, когда он объяснял ей, почему сделал это, его слова казались всё более пустыми. Она в конечном счете перестала спрашивать, но он всё равно продолжал ей объяснять.

В конце концов, его слова ничего не значили. У него не было права преподносить их ей.

А Присси ничуть не изменилась – она сердилась, она уставала от него, потому что он не отвечал ей сразу, потому что глазел на нее, потому что челюсть у него отвисала… но он был умнее.

– Ну, у тебя сейчас появилось время для твоего старого дружка Гэма? Ее Светлость ты ведь уже со всех сторон обсмотрела.

– Заткнись! – сказала Присси почти как прежде, реагируя на его глупости. Но под этим скрывалось что-то еще. – Что там у тебя? Выкладывай.

– Уже выложил, Присси, – мы должны плыть сами по себе. Найти новое место. Может быть, раздобыть какое-нибудь судно.

Присси фыркнула.

– Хочешь стать пиратом?

– А почему бы и нет? – сказал Гэм, хотя даже он сейчас, произнеся эти слова, почувствовал себя глуповатым. Идти под парусами они не могли – для этого требовалась команда, они не разбирались в навигации, не умели обслуживать корабль, не умели сражаться на саблях, никто из них ни малейшего понятия не имел, как делать что-либо, кроме разве мошенничать на улицах Мордью. Игнорируя собственные мысли, Гэм перешел в атаку. – Но ты наверняка предпочтешь смыться с Перьеголовой.

Присси ухватила его за воротник.

– Посмотри сюда, дружок. Я исхожу всего лишь из соблюдения твоих интересов или, чего уж там, искусства, понял? Искусства? В любом случае я о тебе думаю. И о себе. Мы не можем вернуться в Мордью – город горит, и там для нас ничего не осталось. Все, у кого было что украсть, уже свалили оттуда. Я не собираюсь быть какой-нибудь горничной знатной дамы или кем-то в этом роде, а ты не из тех ребят, которых люди готовы принять в дом для чистки серебра, так?

В ее словах был резон.

– И какой же у тебя план, Присси?

Она отпустила его, одернув на нем рубашку.

– Ну… я не знаю. Но Перьеголовая, как ты ее назвал… можем мы, по крайней мере, узнать, что она думает обо всем этом?

По лестнице из нижних кают поднималась пара отощалых особ королевского звания, их волосы были аккуратно уложены и тускло покоились на головах, их породистые уши выглядывали из-за блеклых сережек, они смотрели друг на друга, чтобы избавить себя от непривлекательных трущобных воров, которые только портили вид.

Присси и Гэм дождались, когда эта парочка уйдет. Эти родовитые дамы в таком изобилии пользовались духами, что двум детям пришлось проморгаться.

– Верно, – сказал Гэм, когда они поднялись на верхнюю палубу. – Тогда пойдем, поищем Перьеголовую.

Дашини увидела, что эта парочка возвращается. Гэм и Присси были вместе, казалось, целую вечность, и, хотя они относились друг к другу с иногда усталым, иногда с раздражительным пылом, их отношения были совершенно задушевными, совершенно бескорыстными. Он, услышав не понравившиеся ему слова Присси, хмурился, а она, услышав его ответ, корчила гримасу. Делали они это без всяких претензий на превосходство, без малейшего намека на желание стать ведущим в этой паре.

Они увидели, что она смотрит, и приблизились друг к другу. В эту минуту на какой-то миг Дашини вспомнила про свое невыносимое одиночество, в котором она во время своей долгой изоляции почти не желала признаться даже самой себе. Она столько лет провела без малейшего намека на что-либо похожее на дружбу, что увидеть эти отношения в таком несовершенно идеальном и непритворном состоянии было для нее чуть ли не ударом. Одиночество подобно вакууму – это отсутствие, которое втягивает в себя всё и всех, и именно такое чувство обуяло ее при виде этой парочки – она позавидовала им обоим, а особенно Присси.

Но такие девочки, как Дашини, должны подавлять в себе как одиночество, так и другие чувства. Девочки с судьбами. Она поманила их к себе, и они подошли.

– Привет, Дашини! – сказала Присси голосом, который был на несколько нот выше, чем тот, которым она пользовалась обычно. – С тобой всё в порядке?

– Чем мы можем вам помочь, Ваша Светлость? – спросил Гэм.

– Помочь… – сказала Дашини. Она чувствовала что-то странное в их поведении, вот только не могла понять, что именно. Это еще одно проявление воздействия одиночества на человека – одинокий с трудом понимает других людей. Пока она некоторое время молчала, и они втроем стояли на палубе, глядя друг на друга, она почувствовала себя неловко. Она произнесла первое, что пришло ей в голову. – Я надеялась, что вы двое, может быть, захотите вместе со мной добраться до Маларкои. Что скажете?

Иногда человек узнает о своих желаниях, только когда говорит о них, именно это чувствовала сейчас Дашини. Двое детей смотрели на нее, выражения их лиц оставались неизменными и нечитаемыми, и хотя минуту назад она этого не знала, но ей хотелось, чтобы они ответили согласием.

– Как я часто повторял, – заговорил Анаксимандр, когда подошел мальчик Беллоуз, – мои органы чувств превосходят человеческие как по качеству, так и по количеству. И потому так получилось, что я, не раскрыв себя, слышал, как владельцы корабля и их экипаж… – он помедлил. – Следует ли передавать этого ребенка на наше попечительство? Пока он кажется безобидным, даже беспомощным, но до недавнего времени он был ревностным помощником Господина, который совсем не друг вашим интересам.

Кларисса шагнула туда, где стоял Беллоуз. Он стоял, опустив голову, как ребенок в ожидании нагоняя, и она взяла его за подбородок и подняла его лицо к своему. Анаксимандр, благодаря своему волшебному происхождению, мог мистически контактировать со многими животными, и ему показалось, что то же самое Кларисса и делает с Беллоузом, но он не слышал слов внутри, сказанных в голове, а Беллоуз, казалось, был совершенно озадачен процессом.

– Его хозяин бросил его, – сказала наконец Кларисса, не отрывая взгляда от глаз Беллоуза. – Я думаю, он вне опасности. – Она убрала руку с его подбородка, и если Беллоуз опустил голову, то лишь наполовину того, что было раньше.

– Прекрасно, – сказал пес. – Можно мне сделать мое собственное замечание? Доверие вроде того, какое предлагается тебе сейчас, Беллоуз, это подарок. Такой же подарок я уже получил от Клариссы, и я намерен отблагодарить ее своей преданностью. Если ты не намерен поступить таким же образом, то уходи прямо сейчас, потому что брать что-то, не имея желания отплатить за подарок благодарностью, является кражей, а кража – это, в свою очередь, разновидность насилия над доброй волей. На насилие всегда отвечают насилием. – Анаксимандр обнажил зубы, поясняя этим жестом непроизнесенную угрозу и обещания в надежде, что это наставит Беллоуза на путь истинный.

Беллоуз не ушел и не дрогнул при виде зубов боевой собаки. По правде говоря, он никак не прореагировал на слова Анаксимандра, но пес счел это косвенным подтверждением того, что Беллоуз соглашается вести себя подобающим образом.

– Я слышал, что хозяева намерены посадить нас в корабельный карцер, после чего продолжат путь в город, который называется Мекленбург. Я с этим местом не знаком – жена считает, что там тоска смертная, – но…

Кларисса положила руку на его морду – она часто так делала, когда нужно было заставить его замолчать. Анаксимандр не стал бы терпеть такое ни от кого другого.

– Я немного опередила тебя… и их. У меня есть план, и мне нужна твоя помощь.

Она убрала руку и показала на то место на палубе, где на канатах висела спасательная шлюпка, болты, удерживающие шлюпку, были уже ослаблены, а брезентовый чехол, защищавший шлюпку от воды, был снят и теперь лежал в углу.

Анаксимандр понял – теперь его внимание было обращено к этому, – что обонятельные линии Клариссы проходили точно в этом месте. Он сделал глубокий вдох через ноздри, потом еще один, потом он нахмурился, у собак это проявляется главным образом морщинами на морде и между глаз.

– Насколько я понимаю, там вещи, какие уж они есть, для нас троих, включая и книгу юного Беллоуза, а также провизию из кладовки. А остальные? Что с Дашини? Что с трущобными ребятами?

Кларисса развернулась и, взяв Беллоуза за руку, пошла к лодке, убедившись, что книга при нем.

– Им придется самим о себе позаботиться. А у нас дела.

Пока Гэм, Присси и Дашини наблюдали за Клариссой, Беллоузом и Анаксимандром, уплывавшими в лодке, моряки экипажа подошли к трем ребятам сзади.

Моряки не были крупными или как-то особо хорошо подготовленными физически, но их было по одному на каждого из детей, они хорошо знали корабль и прекрасно чувствовали все его движения. Дашини показала на спасательную шлюпку, Присси оперлась на поручни, а Гэм закричал «Эй!», и три моряка по знаку, поданному старшим из них, ударом дубинки вырубили их.

Сознание они потеряли мгновенно, даже не зная, что получили удары по головам.

Их унесли в корабельный карцер, но сначала забрали всё их оружие и инструменты, а потом потащили вниз по лестнице и заперли в специальной каюте.

Уходя, они заперли дверь.

Джайлс и Иоланта, узнав, что их распоряжения успешно выполнены, не очень обеспокоились потерей спасательной шлюпки и отправились на капитанский мостик. Там, наслаждаясь отсутствием нежелательных гостей, они стояли, вместе покручивали штурвал, другими руками обнимая друг друга за талии, изображая из себя капитанов.

– На Мекленбург! – воскликнул Джайлс, и, хотя Иоланта не разделяла его энтузиазма, начало пришлось ей по вкусу. Вот что нужно в браке: супруги, которые в трудных обстоятельствах выкладываются целиком.

Дети пришли в себя, моргая, на нижней палубе, в маленькой квадратной каюте без коек, с одним зарешеченным иллюминатором. Дашини была первой, потом Присси, последним, словно не желая прощаться со своим сном, шел Гэм. Еще не придя в себя и глаза не открыв, он принялся искать свои вещи и застонал, когда понял, что они исчезли.

У них в месте удара появилась шишка размером с яйцо, на голой коже, пока их волокли, появились царапины, а теперь в голове пульсировала боль. Корабль скрипел и раскачивался, волны ударяли в борт.

– Вот, – сказал Гэм, сев и осторожно трогая пальцем кромки шишки, – чем приходится платить, стоит немного расслабиться.

Присси поднялась и подошла к двери – дверь была тяжелая, а петли располагались снаружи. На дверь были прибиты полосы металла, чтобы не выломать, наверху было зарешеченное окошко, но слишком высоко – выглянуть в него она не могла. Она подпрыгнула и закричала: «Эй, там, выпустите нас!»

Никто не отозвался. Она попробовала задвижку – заперта. Без отмычки надежды отпереть у нее не было. Она подошла к Дашини и Гэму.

– Ну, что вы думаете? – спросила Дашини, которая, казалось, не придавала значения тому, что с ними случилось. – Присоединитесь ко мне?

Если она сказала это в шутку, то двое других ничего смешного в ее словах не нашли.

– Мы что, куда-то идем? – спросила Присси.

– Нет, пока не идем, – ответила Дашини, – я говорю, после того как выйдем.

Гэм сам подошел к двери. Он подпрыгнул, ухватился за стержни решетки, подтянулся на руках, чтобы выглянуть наружу.

– Ключей не видать, так что никуда мы отсюда не уйдем.

– Я бо́льшую часть своей жизни провела в запертой комнате, – ответила Дашини, когда Гэм спрыгнул. – Лучший способ выжить – это напоминать себе, что в один прекрасный день ты оттуда выйдешь. Рано, поздно – какая разница.

Присси, которая на самом деле и не думала, что пережила Дашини в Особняке Господина, сочла эти слова занятными, даже если Гэм, для которого на первом месте были практические нужды повседневности, не обратил на них внимания.

– Ну что ж, – сказала Присси, – тогда давай приступим.

– Приступим к чему? – спросила Дашини.

– Похоже, ты хочешь, чтобы мы отправились с тобой в Маларкои. Так что ты предлагаешь? Как ты собираешься убедить нас купиться на ту дьявольскую ловушку, что у тебя в загашнике?

Дашини отвернулась, щеки ее вспыхнули, она ничего не сказала.

На палубе началась какая-то суета, до них доносился звук канатов, трущихся о борт, звук расщепляющегося дерева. Гэм подошел к иллюминатору, потом к двери, но так ничего и не смог увидеть.

– Извини, – сказала Присси, положив руку на плечо Дашини. – Не хотела хамить. Просто расскажи, какая нам выгода присоединиться к тебе.

Рука девочки тяжело лежала на плече Дашини, теплая даже через ткань жакета.

– Просто я думаю, вы толком и не знаете, какой может быть жизнь, – сказала она.

Гэм грустно рассмеялся, но Присси села на доски пола рядом с Дашини.

– Так почему бы тебе не рассказать?

Дашини перевела взгляд с пальцев Присси на ее лицо. Она по-прежнему пытается хамить? Судя по ее выражению, вроде бы нет.

– Маларкои – он ничуть не похож на Мордью. Не знаю, что вам наговорили, могу только догадываться.

Гэм отошел от иллюминатора и сел рядом с девочками.

– Нам, Дашини, сказали, что Маларкои – вонючая дыра, а еще сказали, что твоя матушка, говоря не слишком красивым словом, ведьма. Но, к счастью для тебя, большей части того, что нам говорят, мы не верим, верно, Присси?

Присси покачала головой:

– Да, не верим. У каждого своя точка зрения, верно?

Для начала Дашини сказала, что Мордью был городом, принадлежащим одному человеку, Господину, и, хотя она не сказала детям ничего такого, чего бы они не знали, они внимательно слушали. Время от времени Гэм рассеянно поворачивал голову к иллюминатору, но всё время слушал. Мордью – грязный, безжалостный, темный, дождливый город, место улиц и работы, частных домов, место богатства и нищеты, насилия и пьянства, всё оно под контролем безразличного Господина, питающегося телом Бога. Маларкои в сравнении с Мордью – настоящий рай небесный. На самом деле Маларкои – множество ра́ев, настоящих ра́ев, и все они соединены Золотой Пирамидой и управляются ее матерью, Госпожой, богиней этих мест, специально сотворенных для ее многочисленного народа, все идеальны и вечны. Мать Дашини с помощью своего волшебства сотворила целые царства, идеальные во всех отношениях, и люди в них жили в вечном счастье. Ее город был раем, в котором одно царство покоится на другом, все получают всё, что хотят, вечно.

Дашини, рассказывая об этом, казалось, расцветает, перья ее волос распустились, как лепестки цветка, ее лицо в середине сияло, каждое слово несло убежденность ее радостных эмоций.

Она рассказала об огромных деревьях и драконьих стаях, об их боге Джапалуре, о древних лесах, охраняемых друидами, бесконечных эдемах, заколдованных дверях и частных раях. Она удивилась, когда, закончив рассказ, увидела, что ни на Гэма, ни на Присси ее описание Маларкои не произвело особого впечатления.

– Правда? – спросила Присси. – Слишком уж всё хорошо, чтобы быть правдой, вот что я сказала бы. А ты что думаешь, Гэм?

Гэм ковырял в зубах.

– Тебе нужно чуток приубавить, Дашини. Чтобы было достовернее, если хочешь подцепить кого-нибудь на этот крючок.

– Это всё правда! – Она переводила глаза с одного на другого, но они только сочувственно улыбались.

– Две детали, – сказал Гэм. – Во-первых: твоя мать мертва, верно? Ее убил Натан, так?

– Да, – сказала Присси. – И во-вторых: если там всё так дьявольски хорошо, то что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть в раю небесном вместе со всеми остальными?

– Как раз то, что я собиралась добавить, Присси. И в-третьих, это совершенно не звучит правдиво, так? Напротив, это звучит, как куча старого вздора, которую может плести человек, если хочет убедить двух других, что им следует пойти с ним, а не отправляться незнамо куда, чтобы стать пиратами или кем там еще.

Присси собиралась сказать, что «стать пиратами» тоже звучит как старый вздор, но откуда-то сзади на корабль обрушился удар грома. Гэм и Присси быстро и бесшумно вскочили на ноги и встали по две стороны двери. Увидев, что Дашини не торопится и двигается довольно шумно, Гэм притянул ее к себе, чтобы она встала рядом с ним, приложил указательный палец свободной руки к губам.

Дашини проигнорировала его.

– Вы чувствуете этот запах? – спросила она.

Гэм раздраженно и взволнованно прижал ладонь к ее рту, словно она была новым членом в его шайке, слишком глупым, чтобы знать, когда нужно хранить молчание. Дашини укусила его, и он был вынужден убрать руку.

– Сандаловое дерево, – прошипела она. – Это знак волшебства моей матери.

Присси и Гэм втянули носами воздух, он был густым и теплым, слегка приправленным запахом, им обоим незнакомым.

– И что? – сказал Гэм.

Дашини улыбнулась.

– Имей веру, – прошептала она.

Присси и Гэм нахмурились – эти слова ничего для них не значили, – но тут из коридора донесся приглушенный звук удара, оборвавшийся крик, а потом они, все трое, услышали чьи-то тихие шаги, направляющиеся к двери, скользящие по древесине пола.

Доски, из которых собрали дверь, были укреплены металлом для большей безопасности, но дерево и металл изнашиваются по-разному, а потому между двумя досками образовался зазор. Присси указала на это Гэму, и он тут же им воспользовался, приникнув глазом к щели.

Когда он выпрямился, лицо его стало белым-бело. Присси потянулась к нему, ухватила его запястье, проговорила беззвучно:

– Что случилось?

– Анатоль, – так же беззвучно ответил он.

Присси, не в силах сдержаться, охнула.

Гэму помогло бы, если бы он в этот момент мог ясно мыслить, но иногда тело противится этому. Когда ему в голову приходили мысли о Двух Джо, об их падении, у него находились способы прогнать эти мысли, унять дрожь в руках, запретить воспоминаниям приходить ему в глаза, успокаивать себя. Но Гэм знал, что эти способы справляться с мыслями скоротечны. Можно положить крышку на кастрюлю с кипящей водой, но крышку в конечном счете скинет с кастрюли, и теперь вся его дрожь, все воспоминания, все страхи брызнули в него кипятком, когда он увидел лицо Анатоля.

Это был Анатоль, один из ассасинов Пэджа, это он стоял и кивал, когда Пэдж грозил пропустить Присси через мясорубку. Это был Анатоль, который улыбался, когда Пэдж говорил, что единственный способ избежать осуществления его угрозы – это позволить Двум Джо упасть. Когда Гэм сказал «нет», когда он умолял не трогать Присси, именно Анатоль взял мясницкий нож и повернулся к выходу, словно собираясь отправиться на поиски Присси, а потом показать Гэму, как он это сделал.

Теперь Анатоль стоял за дверью и явно хотел увидеть, что происходит внутри, а Присси была рядом, в нескольких дюймах от него.

Гэму пошло бы на пользу, если бы он научился избавляться от дрожи в руках, прогонять образы Двух Джо, когда они являлись ему, быть в состоянии думать.

К сожалению, подобные дела не решаются таким образом.

Анатоль начал отбивать какой-то ритм по двери. Это не был стук: стук не продолжается так долго и не бывает таким тихим. Потом он спел простенькую песню:

У него был очень красивый голос, но сосредоточиться на этом факте было трудно. Трое детей в каюте переглянулись, их глаза были широко раскрыты от страха.

– Эй, там, привет! – сказал Анатоль.

И Присси, и Гэм зашикали, но даже Дашини знала, что отвечать нельзя, верит она в магию своей матери или нет.

– Поскольку мы в прошлом коллеги, господин Хэллидей, – продолжил он, вставляя ключ в скважину, – я расскажу вам, в чем смысл моей песни, хотя обычно я не затрудняю себя такими объяснениями. Наш общий знакомый Мистер Пэдж, теперь покойный, проводил долгосрочную политику – использовал меня и других своих ассасинов, чтобы убить его убийцу или убийц.

Дети отступили от двери, чтобы быть как можно дальше от этого человека.

– Нам дали волшебный список людей, виноватых в смерти Пэджа, и волшебную карту, с помощью которой я могу их найти, и волшебную подмогу Матери Мордью, богини ассасинов, чтобы побыстрее доставить нас сюда. Твое имя, Гэм, есть в этом списке, карта показывает, что ты здесь, и Мать доставила меня сюда к тебе. Если ты сам себя прикончишь и тем самым избавишь меня от этой трудности, то я в ответ пощажу тех девиц, что находятся там с тобой. Я думаю, ты согласишься, что это очень щедрое предложение.

Трое за дверью переглянулись, не зная, что им делать.

Анатоль снова принялся стучать в дверь, спел свою песню, слова которой обрели больше смысла по сравнению с первым исполнением, но песня, как и в первый раз, не показалась им особенно приятной.

Судя по виду Гэма, он собирался сделать то, что ему сказали, он всегда легко поддавался на убеждение словами, когда они исходили от Пэджа и его наемников, но Присси была из другого теста. Она провела пальцем по горлу, высунула язык и показала на Гэма, потом на Дашини. После этого она начала тихонько рыдать.

Дашини не знала, что ей делать, но Гэм знал. Он выбрал место, где его трудно было увидеть сразу, без слов лег там на живот, расположил конечности под неестественными углами, опустил нижнюю челюсть.

Присси взволнованно показала на него, потом на Дашини, теперь она плакала громче.

Дашини наконец поняла, что к чему, и легла на Гэма. Присси приступила к исполнению трюка, который назывался «Смоллетт» – по имени автора историй, прочитанных Гэмом в клубном доме. Сквозь очень убедительные слезы ручьем она пробормотала: «Слишком поздно. Ты опоздал».

Анатоль замер, потом повернул ключ в замке.

– Это ты, Присси? – сказал он, открыв дверь, за которой – какая удача! – сразу же увидел Присси, она сидела на корточках и рыдала, закрывая собой Дашини и Гэма, изображающих мертвецов.

Присси вскочила, Анатоль подался назад, но она не бросилась на него с кулаками, она только с рыданиями обхватила его за шею.

– Они проломили себе головы! – пробормотала она под слезы. – Они всё так и сделали! – снова и снова повторяла она, с каждым разом всё тише и тише, ее мышцы расслабились, одна ее рука упала с шеи Анатоля, и тому пришлось придержать Присси, чтобы она не увлекла его за собой на пыльный пол.

Ассасин огляделся, увидел руку Гэма, палец, попавший под открытую дверь.

Присси рыдала и рыдала, ее обильные слезы намочили пиджак Анатоля, а потому он снял ее руку со своего плеча и опустил на пол, где она свернулась в клубок, уничтоженная своими несчастьями.

Ассасинов так просто не провести, но, с другой стороны, они всего лишь люди, и любой может решить, что плачущий ребенок не представляет реальной угрозы. Анатоль шагнул к двери, чтобы закрыть ее и увидеть то, что, как он думал, будет телом Гэма. Это дало Присси необходимые полсекунды. Она немногим ранее во время своих рыданий свободной рукой вытащила нож Анатоля из-под его ремня, а теперь вскочила на ноги и приставила лезвие к его ребрам.

– А теперь давай без резких движений, – сказала Присси. – Опустись на колени.

Гэм не без труда скинул с себя тело Дашини.

– Не убивай его! – прокричал он. – На нем наверняка ловушка.

Анатоль рухнул на колени, как ему и было сказано, но выражение его лица было спокойным, хладнокровным.

– Очень мудро, господин Хэллидей, – сказал он и начал насвистывать мелодию песни, которую пропел раньше.

Гэм снял с Анатоля его тонкий ремень, а Присси этим ремнем связала руки за спиной ассасина кандальным узлом – этому ее научила сестра. Потом Гэм осторожно принялся снимать с Анатоля оружие – спрятанное и нет. Он извлек из кобуры короткоствольный пистолет и оставил его себе, тогда как всё остальное выкинул через открытый иллюминатор.

– А что за ловушка? – спросила Дашини. – Какой-нибудь ядовитый газ в пакете?

Анатоль поморщился.

– Нити, которые взорвутся, вшиты в пиджак. Газ в пакете – штука ненадежная, в особенности, когда ветрено.

Гэм с еще большей осторожностью залез в карман пиджака Анатоля. Обнаружил в нем два клочка бумаги. Оба пустые.

– Волшебное письмо – не для всех глаз, – сказал Анатоль. – Мое предложение остается в силе, Гэм. Покончи с собой – и я пощажу девочек.

Дашини ничуть не понравилось то зависимое предложение, которое ей отводилось в предложенной ассасином сделке, она нанесла Анатолю удар в бок, и вероятность взрыва ее не остановила.

– Кто тебя прислал? Моя мать? Ты должен вот что понять: ты здесь только ради меня. Она внедрила тебя на корабль, чтобы вытащить меня из этой тюрьмы, именно это ты и сделал. Заприте его здесь, и сматываемся отсюда.

Гэм кивнул, но не двинулся с места.

– Вы здесь все пришли за моей головой?

Анатоль улыбнулся, и его улыбка была равносильна ответу «да».

Гэм продолжал молча стоять, пока Присси не взяла его за руку и не вывела из каюты, а потом заперла дверь.

Весь корабль был украшен телами. Если некоторые из ассасинов имеют высокую квалификацию и убивают эффективно и неброско – снарядами, прилетающими издалека, подушкой на лицо спящему, подстроенным несчастным случаем, – то у Анатоля была репутация любителя вишенки на торте; кроме своего певческого голоса он был известен еще умением работать в тесном контакте с жертвами. Членов экипажа он удавил, чтобы не шумели, но Джайлса и Иоланту он обезглавил мечом там, где они стояли – у штурвала. Их руки всё еще сжимали рулевые спицы, на полу стояли их головы, и по выражению их лиц было видно: они вряд ли поняли, что с ними случилось.

Между ними находился меч Анатоля, воткнутый острием в палубу, при этом он тикал, как метроном, эфес раскачивался по воле волн.

Гэм вытащил из пола меч и бросил его за борт – меч упал в воду, подняв брызги, и скрылся, уйдя на дно.

– Если они все идут за мной, то мне конец, – сказал он.

Дашини отрицательно покачала головой.

– Разве я тебе не сказала: имей веру? Моя мать прислала его сюда, чтобы помочь мне.

Гэм показал на тела повсюду вокруг.

– Этим ребятам он сильно помог, да? Мы – не ты, даже если ты и права.

Присси не могла смотреть на обезглавленных аристократов, но и отвернуться от них было недостаточно, чтобы успокоиться. Она положила руки на плечи Гэма и посмотрела ему прямо в глаза – это был способ проявить внимание, но еще и не видеть ужасов вокруг.

– Всё будет хорошо, – сказала она, но ее голос звучал не слишком убедительно.

– Небезопасно находиться с ней рядом. – Гэм попятился от Дашини, попытался увлечь за собой Присси.

Но Присси не поддалась.

– Если ассасисны Пэджа идут за тобой, – сказала она, – то рядом с тобой тоже небезопасно.

– Пирамида – безопасное место, – сказала Дашини. Она оторвала пальцы мертвецов от штурвала, и они как попало рухнули на палубу. Когда это препятствие было устранено, Дашини направила корабль к далекому берегу, только что появившемуся на горизонте. – Никто не сможет добраться до нас, когда мы будем на Пирамиде.

Гэм не поверил ей, но другого выхода у них не было.