Беллоуз и Анаксимандр – использовавший свою пасть, мышцы шеи и спины, жилистой и складчатой, – гребли в том направлении, которое выбирала Кларисса за штурвалом. Волны были невысокими, солнце стояло высоко. Мир вдалеке казался бумажным листом, сложенным пополам, обе его половины имели голубой цвет, море и небо разделялись чернильной линией горизонта.

Ни Беллоуз, ни Анаксимандр не имели понятия, куда они направляются, кроме очевидного: подальше от Джайлса и Иоланты. Кларисса, казалось, имела в виду какое-то место, туда и держала курс, но помалкивала об этом.

Анаксимандр, поскольку ему не нужно было шевелить губами и работать челюстями, чтобы говорить, имел возможность воспроизводить речь, что и демонстрировал в настоящий момент.

– Я – собака, которая всегда жила в городе, я не привык к такому изобилию воды. Я чаще видел ее в ограниченном количестве в контейнерах или падающей каплями с неба. Эта вода собиралась в лужи или подавалась в фонтаны, но я никогда не видел ее в таких безбрежных объемах.

Говоря это, он напрягался, тянул, толкал, и его коренные зубы продавливали дерево весла.

Из двух гребцов собака была более сильным, а руки юного Беллоуза были худые, как прутики, и его спина сгибалась под грузом усилий. Клариссе всё время приходилось корректировать направление с учетом разных усилий, прилагаемых гребцами, корпус и доски звучно откликались на ее коррекцию.

Двигались они медленно, но корабль, который остался позади, шел в противоположном направлении, и вскоре от него осталась лишь точка на безопасном горизонте.

– Хотя мои знания в натурфилософии весьма обширны, – продолжал Анаксимандр; лопасть его весла идеально рассекала воду, а после гребка с минимумом брызг поднималась над водой, – это всё книжные знания, пусть и волшебной разновидности. Будь у нас время, я мог бы продемонстрировать несколько практических экспериментов, которые мне хочется провести и таким образом расширить мое техническое знание приобретенным опытом. – Он замолчал, придавил весло лапой и оглянулся через плечо на Клариссу. Она, обманув надежды Анаксимандра, не заверила его в том, что у них достаточно времени для того, чтобы он удовлетворил свое любопытство, скорее уж она полностью его проигнорировала, а потому он снова сжал рукоять весла зубами и, сделав гребок, замолчал, но зато погрузился в размышления.

Каковы размеры этого моря? Какие земли оно омывает? Что лежит под водой?

Мыслящую собаку интересуют такие вещи.

Ровная зеркальная поверхность скрывала всё, что под ней, и его другие чувства не могли проникнуть сквозь этот вездесущий и стабильный запах рассола. Абстрактно говоря, тексты, что сгорели в чанах образования Анаксимандра, содержали ответы, и эти ответы приходили ему в голову, когда он задавал вопросы. Они были информативны, но точно так же, как диаграмма мало что значит сама по себе, как и любая дефиниция, и он знал, что карты атласа, вытравленные и выкрашенные иллюстрации с морскими ежами, китообразными, акулами и головоногими, которые возникли перед глазами его воображения, были качественно гораздо хуже любого реального экземпляра этих существ, каких можно было обнаружить под днищем этой лодки и которые только и ждали, когда на них обратят внимание.

Он подумал, что знание о предметах, полученное из книг или волшебством, очень поверхностное, годится разве что для целей распознавания. Распознавание есть только начало и не может быть заменой пониманию. Если бы он сейчас остановился и сунул голову под воду, так, чтобы морда с глазами оказались ниже поверхности, то он, возможно, увидел бы много замечательных вещей. Не прекращая грести, он снова оглянулся на Клариссу, вернее только попытался, потому что оглянуться было невозможно.

Но он знал, чувствовал, каким в конечном итоге будет ее ответ.

Тем не менее он был не из тех собак, от которых можно так просто отделаться. Много долгих дней, и недель, и месяцев, и лет он был лишен всякой возможности делать то, что ему хотелось бы делать, поскольку служил жене предпринимателя, но это не означало, что его желания пропали. Анаксимандр, нужно помнить, был псом, наделенным разумом, и воспоминаниями, и языком до очень высокой степени умудренности, а потому, когда он не имел возможности действовать таким образом, чтобы сбылись его желания, он поступил, как поступают все мыслящие существа: составил список того, чего он хочет, запомнил его и решил сделать всё, что в его силах, чтобы как можно скорее осуществить свои желания. Анаксимандр, не переставая грести – Беллоуз пыхтел и напрягался рядом с ним, книга лежала у него между ног, – решил, что когда-нибудь он:

– Залезет в водолазный колокол и опустит его в море, чтобы увидеть подводные существа своими глазами, при этом ему нужно было смастерить автоматическую систему, которая снабжала бы его воздухом.

– Использует яркий свет, чтобы разглядеть поверхность морского дна и таким образом составить у себя в памяти карту скрытых особенностей этого места, чтобы потом перенести их на бумагу.

– Попытается поговорить с крупными млекопитающими и узнать об их жизни.

– Нанесет особенности моря на кубическую сетку, даст каждой секции название, чтобы иметь возможность наблюдать за ней и фиксировать, как каждая часть изменяется во времени. И…

– Построит для себя подводный дом, наполнит его воздухом и поживет в нем некоторое время, предаст огласке свои находки, сделанные в ходе тщательного исследования.

Он воображал себе, как раскачиваются подводные растения, являющие собой морской лес, подражал движениям моржового клыка и узнавал тайны морских вод, которые не мог адекватно сформулировать даже для себя, поскольку ничего о них не знал, кроме того, что до сего времени они были неизвестны. Так он развлекал себя, а Беллоуз рядом с ним никак не развлекался – мальчик смотрел в отчаянии на своего брата, запечатленного на бумаге, и хоронил сначала одно, потом два, потом сотню воспоминаний о предательстве, совершенном по отношению к брату его прежним Господином, – и соленые брызги с носа лодки охлаждали морду Анаксимандра, а объект его служебного долга был в значительной мере под контролем.

А потому довольно долго всё имело весьма приятный вид, в особенности в сравнении с недавними событиями, которые он видел своими глазами.

Долгое время никакого волнения на воде не было, но спустя несколько часов работы веслами поверхность моря стала совершенно неподвижной. Не было ни ветерка, который вызвал бы рябь на воде, и одного гребка хватало, чтобы лодка потом долго скользила по поверхности. Когда Анаксимандр смотрел в сторону, якобы в надежде увидеть косяки рыб, а может быть, руины какого-нибудь из храмов Атлантиды, на самом деле он хотел бы увидеть себя в зеркальной воде, но видел он нечто похожее на землю, напоминающую ту, что можно увидеть, скажем, в парке или в саду, но здесь то, что он видел, оставалось под водой. Иногда во время их скольжения днище лодки ударялось обо что-то – может, о скалу, – и этот гулкий звук долго отдавался в их ушах.

Под ними, всего в нескольких футах, была земля, может быть, территории, которые совсем недавно сдались приливу, поднимавшемуся всё выше, а впереди они видели ландшафт из болот и холмов, переходящих один в другой и иногда перемежающихся то друмлинами, то лесистыми горками, видно было и несколько одиноких скалистых образований.

Мальчик Беллоуз, как и весь день до этого, предавался своим раздумьям, а выражение лица Клариссы походило на нечто среднее между скукой и безразличием, и не было никого, с кем бы пес мог обсудить эти особенности пейзажа. Как бы то ни было, но он отпустил весло и воспользовался своей освободившейся пастью, чтобы лизнуть поверхность воды. Возможно, она утратила часть своей недавней солености и теперь была усыпана ароматными растениями. Тут были одуванчики и лопухи, анис и крапива, маргаритки и колокольчики. Он высунул лапу за борт и продержал ее некоторое время в воде, а немного ниже его лапы – совсем немного – была протоптанная в траве тропинка, вдоль которой росли кусты дрока и вереска, оказавшиеся под водой, но всё еще в цвету.

Немного спустя, когда вода почти повсюду уступила место траве, Кларисса встала, отпустила штурвал и объявила: «Приплыли». Она ступила на подтопленную землю, над которой они плыли, а пес и мальчик остались на своих местах.

День стоял теплый и безоблачный.

Беллоуз мрачно смотрел вслед Клариссе, а Анаксимандр взволнованно выпрыгнул из лодки и поспешил за ней, он обегал ее то с одной стороны, то с другой, вставал на задние лапы, а потом, поднимая фонтан брызг, падал на передние, всё это время он не сводил с нее глаз и тяжело дышал. Таким поведением он изображал энтузиазм. Он почти не был знаком с ней, но понимал, что такое проявление эмоций с его стороны может повлиять на ее поведение больше, чем всякие разговоры. Против слов она всегда найдет защиту, а вот отмахнуться от его прыжков и благосклонного подхалимажа ей будет труднее.

Он получил то, что хотел, когда она повернулась к нему, опустилась на колени в морскую воду – глубина здесь была около дюйма – и ласково потрепала его загривок. Он знал, что она многострадальная душа, но ее беды лежали в основном в области мысли, и она, казалось, переживает не так остро, если ее отвлечь от тяжелых размышлений. Он лежал, прижавшись животом к мягкой сырой земле с островками нарциссов, и изображал ту собачью улыбку, которая требовала выпуска наружу значительной площади красного и лоснящегося языка.

Когда он махал хвостом, от него шла рябь по воде.

Она взяла в руки его морду.

– Лодку мы можем оставить здесь – больше она нам не понадобится.

Анаксимандр, словно получив приказ, сразу же отпрыгнул от нее и отправился за Беллоузом.

– Вставай, – сказал он, – мрачный ребенок! И возьми с собой брата-книгу. Эту посудину мы оставляем здесь по предложению объекта моего служебного долга, а в том, чтобы и дальше сидеть здесь, держась за весло, нет никакого толка.

Мальчик посмотрел на него глазами большими, как у совы, и такими же вытаращенными, но, несмотря на размер, никакого понимания пес в них не увидел. Не было в них того красноречивого блеска живительной целеустремленности. Напротив, взгляд был туманный и погруженный в себя.

Книга, хотя и волшебная, беспокойно и беспорядочно задребезжала, как погремушка.

Анаксимандр оглянулся, посмотрел туда, где стояла Кларисса, которая перешла на более высокое место, полностью выступавшее над водой. Между пальцев ее ног росли маргаритки, и их поливал дождь с подола ее платья, словно она была громадной и первородной богиней во всей своей силе в первые дни ее сотворения и принесла с собой благодатный дождь.

Пес ухватил Беллоуза за брючину и потащил из лодки. Делал он это осторожно, не желая мальчику никакого вреда, но действия Анаксимандра были неизбежными, обусловленными бездействием такой надломленной личности, какой был Беллоуз, так что со стороны пса это была своего рода агрессия – действия, идущие вразрез с волей мальчика.

Беллоуз был вынужден встать и вылезти из лодки, но книгу свою он взял по собственной воле, и Анаксимандр на несколько мгновений решил, что мальчик таки встряхнулся, но, когда пес двинулся к Клариссе, мальчик остался на месте, он стоял, будто в приступе помрачения сознания. Губы его открылись, руки безжизненно висели по бокам.

Кларисса оглянулась, посмотрела на Беллоуза, но задержала на нем взгляд на считаное мгновение, словно он был некой формой, которую может принять куст на ветру, или тенью. Она отвернулась, и Анаксимандр понял, что она бросит мальчика, если тот не пойдет за ней самостоятельно.

Собаки, которые познали тяжелый труд сначала в чанах Господина, потом в тренировочных ямах инструктора по собачьим боям – инструктора Анаксимандра звали Безжалостный Гарольд Смайк, и такое имя вполне ему подходило, – не выносившего определенные типы поведения, которые, по его мнению, были эгоистично-отрицательны.

Конечно, думают они, такое поведение приемлемо для человека, подавленного каким-нибудь трагическим событием. Если же человек в такой ситуации не испытывает горьких эмоций, то это указывает на болезнь или на остановку в развитии, но еще известно, что такого рода эмоции могут быть подавлены с помощью внутренних ресурсов человека. Да, признают они, печальные мысли лишают разум его обычной изобретательности, но это вовсе не свидетельствует о том, что некоторое взбадривание собственных мыслей является нежелательным. Они думают, что это проистекает не из какого-то нравственного осуждения касательно правильности и неправильности определенных умственных настроений, что гораздо лучше иметь позитивные и активные мысли, чем бесконечно предаваться скорби. Эти мысли родились у них из собственного опыта, и они знают, как знает Анаксимандр, что останавливаться на боли нет никакого смысла, что какой бы неизбежной, какой бы всеобъемлющей ни казалась скорбь, это всего лишь иллюзия, которой безрадостные эмоции сбивают с толку разум, исходя из собственных эгоистичных целей.

Например, когда грозит непосредственная физическая опасность – если, скажем, Безжалостный Гарольд Смайк решил развлечь богатого клиента как-то зимним утром и выпустил на тренировочный ринг доведенного до бешенства дикого барсука, у которого горячее дыхание, грудь то вздувается, то сдувается, глаза пустые и свирепые… – то даже тот, кто больше всех преисполняется жалостью к себе из обитателей сентиментального дома боли этого тренера, даже самый старый и опытный, отбывающий многолетнее заключение депрессией, даже пес на пороге смерти, дрожащий от холода у кучки давно сгоревших углей, способен к одному последнему усилию по спасению собственной жизни. Он будут рвать уши, клацать зубами, выцарапывать когтями печень из бока любого взбесившегося барсука с энергией, которой нет равных, но не согласится на собственную смерть. Это не значит, что никакое животное не может получить таких повреждений, что будет неспособно защитить себя – Анаксимандр повидал немало сородичей в таком состоянии, – но речь идет только о физическом противодействии. Возможности тела ограничены, а разума – нет, и любое настроение перед лицом смерти можно прогнать.

Анаксимандр, для которого смерть всегда была близка к этой точке, в которой он чувствовал, что она всегда будет рядом, напоминал себе о тех ужасах, которые могут выпасть на его долю в любое время, а потому стряхивал с себя все настроения, какими бы глубокими они ни были, и делал это посредством умозаключения, сводящегося к тому, что ни у одной собаки нет в этом нужды. Вид Беллоуза – который никогда, насколько это было известно псу, в ярости даже хорька не мог прикончить, а то и никак не реагировал, если голодный хорек бросался на него, – который совсем скис и кусал губу, вызвал у него раздражение. И именно это раздражение подсказало ему, что нужно делать, исключительно из лучших намерений: он сильно, так что кожу порвал, укусил Беллоуза в ягодицу.

Анаксимандру в роли зрителя эта сцена – лицо Беллоуза с широко раскрытым ртом и распахнутыми от неожиданности глазами, его мгновенный прыжок на два фута вверх и в конечном счете беготня кругами на согнутых в коленях ногах при непрерывном поглаживании ягодиц, – показалась ужасно забавной, хотя он и понимал, что Беллоуз ничего забавного в ней не находил. Иногда человек, испуганный таким вот образом, вдруг видит себя со стороны – скажем, в оконном стекле, – и это зрелище, возможно, после игривой беготни послужит улучшению его настроения, а все предыдущие несчастья перейдут в воспоминания, на что, безусловно, и рассчитывал Анаксимандр. Хотя хорошее настроение скоро пройдет, оно образует в голове некий шаблон для будущих перемен настроений, воспоминания о пантомиме, играющей роль шпоры, что исключает потребность укусов в ягодицу.

Анаксимандр надеялся, что такого рода шаблон теперь образовался, но уверен в этом не был – Беллоуз опустился на колени и локти и заплакал, уткнувшись лицом в книгу, лежавшую на земле.

Анаксимандр посмотрел на Клариссу и увидел, что она уже покинула прежнее место и продолжает уходить всё дальше по пологому склону холма над поверхностью воды. В траве, где она прежде стояла, остались мягкие отпечатки, которые цепочкой шли через заросли вероники и ириса, кончики ее пальцев ласкали одиночные стебли дикой пшеницы. Скопление насекомых в воздухе образовало облако над ее головой, а тяжелый шмель поднялся и спикировал вниз, чтобы подняться еще раз и пожужжать у ее плеча.

Анаксимандр резко тявкнул – так, как это делают собаки, подменяя человеческое «эй!», – но она не откликнулась. Вместо этого она, описав пологую кривую в траве на этом месте, направилась в сторону розового и сочного заката.

Когда Анаксимандр повернулся, Беллоуз лежал на животе, и пес, посмотрев на него, почувствовал себя несчастным. Он теперь понял – а это непременно и должно было случиться с собакой его интеллекта, – что поскольку он своей симпатией и интуицией не почувствовал вескости боли этого ребенка, то его разум перед лицом фактов должен наверняка признать реальность этой боли. Беллоуз рыдал, рыдания доносились из глубины его нутра, они конвульсировали в его груди, проходили по мышцам и плечам, по всему этому было ясно, что происходящее невозможно описать словами «избалованный ребенок» или «эгоистичный».

Анаксимандр подошел к нему.

– Юный Беллоуз, – сказал он, – твое неизменно плохое настроение, а теперь этот иммунитет к проверенному и испытанному средству, навели меня на мысль, что ты вошел в депрессивное состояние разума, и излечить от этого тебя нелегко. Справедливы ли мои слова?

Мальчик не ответил, но его рыдания немного изменились, и это, возможно, говорило, что он согласен со словами Анаксимандра.

– Когда тебя воспитывают, как бойцовскую собаку, вроде меня, – продолжил он, – и ты ведешь себя так, как сегодня ведешь себя ты, оказавшись в поединке с противником, который сильно тебя превосходит, ты понимаешь, что скорее всего потерпишь поражение в том, что называется показательный матч, и таким образом испытаешь свою неспособность противостоять вполне себе реальной и скорой боли, то я тебе скажу: ты не такой пес. Отсутствие доброты по отношению к бойцовской собаке на стадии ее воспитания не может быть рецептом для поправки умственного здоровья каждого мужчины. А потому, – сказал он, тыкаясь носом в землю вокруг мальчика и подсовываясь под него, – позволь мне понести тебя туда, куда направляется моя хозяйка. Она приведет нас туда, куда укажет ее мудрость, а я не могу оставить тебя здесь, чтобы тебя унесло следующим приливом.

Беллоуз позволил Анаксимандру поднять его и улегся на широкой мускулистой спине пса, его руки и ноги свисали по обе стороны, как у полумертвого кавалериста, когда он, раненый, возвращается с поля боя, а конь берет на себя ответственность за то, чтобы раненый не упал с его спины. Мальчик даже книжку свою не взял, и это пришлось сделать Анаксимандру, который ухватил ее зубами.

Мгновенно и без всякого предупреждения волшебное восприятие Анаксимандра заполнилось образами такими яркими и волшебными, что они сильно превосходили мирские образы, а в его ушах зазвучали тысячи голосов, рассказывавших тысячи историй, и на мгновение он был сбит с толку и впал в недоумение, отчего метнулся вперед, и Беллоуз соскользнул с его спины.

К счастью, такой пес, как Анаксимандр, никогда целиком не поддавался чувствам подобного рода – напротив, ведь его и создали, чтобы он творил волшебство, а волшебство часто творится странным образом, – и вскоре он понял, что вся эта тысяча образов на самом деле есть всего один, повторенный тысячу раз, и все голоса – один голос, повторенный тысячу раз, и он, с Беллоузом, которого вернул себе на спину, пустился вдогонку за Клариссой, осуществляя волшебный перевод, вроде того, что осуществлял так часто, когда разбирал мистические видения Сириуса, – то есть связывал разнородные высказывания в одно, чтобы можно было исследовать их рационально.

Кларисса уже поднялась еще выше по склону найденного ею холма, следуя по тропинке, проеденной и протоптанной овцами или козами, которые паслись здесь и вытаптывали поросли в поисках свежей травки. Иногда Кларисса опиралась руками о колени, чтобы передохнуть, а небо, по мере приближения солнца к горизонту, покрывалось красными полосами.

Анаксимандр шел за нею с Беллоузом на спине. Какие образы и звуки получал пес из книги? Там были изображения вен и связок, натянутых на ткацкий стан, зубов, измельченных в ступке пестиком. Голос произносил алфавит и числа в десятичной системе. На всем этом лежал заговор простой, но мощный, он и заполнял страницы книги всеми этими загадочными изображениями. Анаксимандр и раньше знал заговор, видел в доме торговца, и хотя сам он не мог удалить его из книги, то, по его мнению, Кларисса могла сделать это без труда.

Он галопом припустил за ней вверх по склону, намереваясь попросить ее о помощи.

Он еще даже не успел до нее добежать, когда она развернулась, поправила на себе юбку и встала перед ним на колени. Он отнесся к этому как к проявлению симпатии – вроде той, что она уже демонстрировала ранее, и от которой его сердце переполнилось счастьем, – но у него в пасти была книга, и прикоснулась она не к нему, а к книге.

Она посмотрела в глаза Беллоуза, и на ее лице появилось знакомое Анаксимандру мягкое выражение печального раздумья, какое он видел у костра долгими безмолвными ночами в Торговом Конце. Возможно, Беллоуз, хрупкий, анемичный мальчик, каким он стал теперь, напомнил ей ее собственного сына и тем вызвал у нее симпатию, а может, была другая причина, но так или иначе она взяла книгу из пасти собаки – взяла ее, как раненую птицу, лежащую на обочине дороги.

Те, кто незнаком с мистической коммуникацией или царствами, в которых действует волшебство, возможно, не знают этого, но, когда некая персона, которая попадает в резонанс с холст-Искрой, осуществляет мистический контакт с волшебными объектами, другие волшебные существа, участвующие в контакте, тоже могут его чувствовать – и познавать его иными своими органами восприятия – и, таким образом, становится очевидно, что некое место как бы открывается конкретно ради приобретения этого опыта. Для неволшебной фигуры это выглядит так, будто три-четыре случайно встретившихся друга неожиданно оказалась в самом подходящем для такой встречи месте, скажем, в гостиной c сигарами, а не в каком-то реальном месте на второстепенной дороге за борделем.

Когда Кларисса вступила в контакт с книгой, то она, манипулятор холста – хотя и тайный, – Анаксимандр, собака-волшебник, Беллоуз, мальчик, чье предыдущее существование было облегчено с помощью магии, и Адам Берч, мальчик, обращенный волшебством в книгу – все отправились в одно из волшебных царств. Используя технический язык, мы можем сказать, что это было некое ограниченное, созданное для данного конкретного случая промежуточное царство. Там они воспринимали друг друга так, как склонны воспринимать друг друга волшебные существа, то есть в виде доведенного до идеального состояния экземпляра самого себя.

Кларисса осталась неизмененной, будучи, предположительно, идеальной в собственных глазах даже в своей наиболее материальной форме, Беллоуз был таким, как прежде, до того как красный концентрат прикоснулся к нему, иными словами, тем крупноносым, с худыми конечностями, средних лет помощником Господина Мордью, Анаксимандр был собакой, очень похожей на себя, но, вероятно, ставшей более крупной, более стройной и высокой, а Адам Берч, книга, был красивым молодым человеком в раннем взрослом возрасте, ясноглазым, с прямыми конечностями и спортивным телом, облаченным в очень изящную униформу цвета морской волны.

Описать, что случилось потом, можно, только используя сравнение и метафору, поскольку не существует приемлемых неволшебных видов языка, которые могли бы передать мистическую коммуникацию того типа, на который способны волшебные существа. У них есть способы выражения и осознания, которых не может быть у материальных существ и которые почти без исключения являются сочетанием нематериального царства и холста, а материальный компонент в них является чисто символическим, но поскольку в холсте есть всё и всегда, а нематериальное царство знает все концепции, этот обмен между четырьмя был осуществлен в первую очередь за счет идеального понимания всего, что можно было знать и за одно мгновение собрать о развивающейся ситуации. Воистину, попытки действовать на основе этой информации, в особенности руководствуясь рациональными соображениями, которые у материальных людей привязаны к их мозгам, являющимся репрезентативным предметом, были ограничены в силу потери, неизбежной при преобразовании первичных нематериальных методов понимания в материальные. Тем не менее смысловая часть была заменена в громадной и сложной сети, информация из которой может быть использована для мышления.

Нижеследующее является плохим и вульгарным преобразованием, но Кларисса словно превратилась в великую и всеобъемлющую мать, обхватившую всё своими руками, запах кожи ее грудей делает призраков других персон сонными и удовлетворенными, и у каждого из них собственный грудной сосок, который они тискают своими руками и лапами. Она давала сладкие струйки молока, которое избавляло их от любых болей. Кроме того, молоко из ее грудей было также – одновременно – корнями ее древа, и, в отличие от материального дерева, которое потребляет воду мира, она отдавала себя им, и все знали, что она для них некое божество, всемогущее, а им нужно всего лишь изъявлять свою преданность ей, чтобы получать всё, что им захотелось.

Анаксимандр, словно черный полип на корнях-соска́х Клариссы, уже стал ее частью, Беллоузу и Адаму для получения ее милостей в полной мере нужно было только сообщить ей об их готовности, что они с радостью и сделали, и ее согласие полилось в их рты, как получаемое младенцем первое молоко, часть которого может ввиду его изобилия превращаться в поссет.

Молоко Клариссы дало им понимание того, что она может излечивать все недуги, она с помощью волшебства распознавала в них эти недуги, и первым был Адам, которому было сказано, что он должен вернуть себе разум, что он и сделал.

В материальной области книга восстановила свой синтаксис, структура которого была отлажена, и бесконечное, обусловленное порчей сосредоточение Адама на травме его появления на свет было ослаблено, как только была ликвидирована порча.

У Беллоуза были разорваны звенья печальных мыслей в цепочке, они без конца соединялись с другими такими же – таким же образом легко разрушается и венок из маргариток, для этого достаточно поломать всего один стебелек. Беллоуз посмотрел тогда на лицо своего брата, нарисованное на первой странице книги, обретшей новые смыслы, после чего с помощью Клариссы и Анаксимандра был составлен план возвращения Адама в его мальчишеский возраст, чтобы два брата весело вместе провели первые годы жизни.

– Я никогда не учила заклинаний, которые заново создают уже созданную личность, – сказала Кларисса, оторвавшись от книги и тем самым вернув их в материальный мир. – На этом специализируется Порция. Моя специализация – трансформация холста. – Она снова встала перед ними, и они вернулись в полузатопленный ландшафт, Анаксимандр остался в основном таким, каким и был, а вот Беллоуз стал куда как оживленнее и внимательнее, а книга испускала волшебные цвета, шелестела страницами. – Я могу, – продолжила Кларисса, – делать всё то же самое. Но мне для этого понадобятся какие-нибудь мощи. Поможете мне их найти?

Поскольку Анаксимандр представить себе не мог, какая в этом может быть польза от двух других, он решил, что вопрос обращен к нему. Но если бы он мог читать мысли Беллоуза и Адама, то узнал бы, что они то же самое думают о себе.

– Когда мы найдем такие мощи, – сказала она, – я смогу поправить всё у всех. Друзья, враги – все получат то, что заслуживают.