Теперь Беллоуз был мертв, и Господину требовалось переделать старые чаны в одном из вторичных вестибюльных царств. Это можно было сделать с помощью очень простого заклинания, и оно включено, как он думал, в «Записки Хелигона», но, когда он отправился в библиотеку, чтобы проверить, то не смог найти там книгу. Господин Мордью, известный себе как Себастьян, прекрасно знал, сколько времени можно потратить на поиски плохо запомнившихся строк в трудночитаемых книгах, а потому он решил больше не тратить на это время, вернулся в свободные просторы другого царства, решив положиться на собственную память.

Как выяснилось, это было ошибкой – копии чанных, что он изготовил, переписывая те отсутствующие строки, к которым ему нужно было адресоваться во вторичном вестибюльном царстве, вышли искаженными, а от этого все оккультные знаки потеряли свою силу – и теперь ему грозила перспектива прочесывать библиотеку в поисках «Хелигона» и делать то, на что у него не хватило терпения сделать надлежащим образом в первый раз, или предпринять мучительное действие по спиливанию, снятию и перепайке двадцати одной строки волшебной медной надписи.

Размышляя над этой проблемой и пытаясь вспомнить старую пословицу, которая остерегала точно от того, что только-только случилось, он поигрывал медальоном на своей шее. Делал он это рассеянно, наслаждаясь непохожестью бытия того царства, в котором он сейчас находился, на времяпрепровождение в жутком материальном царстве. Цепочка скользила по его шее, ее звенья холодили кожу, обнаженную под распахнутой наверху рубашкой.

Он провел некоторое время за этим занятием, пока не обратил внимание на немигающую темноту, о присутствии которой минуту назад и не подозревал. Он помотал головой – усталость – и прикусил губу. Пословицу он так и не вспомнил, да и пользы от нее постфактум уже никакой бы и не было. «Пусть труд будет наказанием за лень», – нараспев сказал он, адресуясь к себе самому, и сам удивился почти универсальной пригодности этой только что изобретенной фразы. А если «наказание» заменить «уроком»? Да, возможно, но немного туманно.

Как бы там ни было.

Он взял самый большой напильник и поспешил к первому чану.

Власть оказывает разное воздействие на разных людей, часть ее может быть компенсирована ограничением возможных взаимодействий, имеющих место в промежуточном царстве. В материальном же царстве Себастьян получил часть от всего своего города. Когда манипулятор холста использует холст для сотворения волшебства, он таким образом привязывает себя к объектам его манипуляций, а потому, естественно – поскольку он пользовался волшебством при создании и содержании Мордью, – что не осталось ни одного городского уголка, который не был бы его частью, и не было такой части Себастьяна, которая не принадлежала бы городским уголкам. Он чувствовал город, как нервная система чувствует кожу – осознанно и с огромной точностью. Здесь же, в царстве, почти полностью отделенном от того, в котором располагался его город, и имея ограниченное поле возможностей, он почти совершенно не чувствовал Мордью, и это было для него большим облегчением. Но не чувствовал он город только почти: пока он шел к чану, ощущение состояния застоя некоего места, пребывающего в стадии метаморфозы, резко остановило его – такое случается при неожиданном защемлении спинного нерва.

Он инициировал защитную реконструкцию превращенного в руины города перед тем, как транслировал себя в вестибюльную, и теперь под напором техники, которую он вывел для реконструкции, город вытягивался к небесам. Одновременно жаберники предпринимали меры защиты полости с телом Бога, новая Стеклянная Дорога твердела, а Живая Грязь преобразовывалась в формы, которые затруднят и замедлят Крестовый Поход на Особняк – все изменения, которые позволили бы ему блаженствовать под защитой Огнива, загнать идиотскую Ассамблею назад в холст, раз и навсегда. Он ощущал свой город в его замороженной, застопорившейся стадии мутирования. Это было не самое приятное ощущение – ничто не любит изменений, – но его можно было не замечать, что он и сделал, отправив это ощущение на периферию своего разума.

Здесь оно плескалось вместе с другими воспоминаниями, которые он хотел забыть.

Отвлекшись от работы напильником, он проверил точность комнаты. Георгианский сводчатый потолок, цементного цвета штукатурку, рейки на стене, печь из черного железа с мраморной отделкой и каминной полкой: точная копия одной из множества комнат, уничтоженных протодемоном Реккой во время его нападения на Особняк. Всё это, несмотря на ужасный кавардак, можно было восстановить, нельзя сказать, что восстановить одним щелчком пальцев, но определенно не прикладывая чрезмерных усилий, и Себастьян собирался в конечном счете втиснуть эту вторичную копию в пространство первичного вестибюльного царства второго этажа, тогда как оригинальная комната всё еще находилась в царстве материальном. Конечно, он много лет не пользовался этой комнатой – он вообще почти не посещал реальный Особняк, потому что там у него начинались мигрени, – но комната эта согласовывалась с его предвзятым решением сделать эти вспомогательные царства идентичными родительским.

Разве можно назвать копией чего-то то, что ничуть не похоже на оригинал?

Нет, конечно.

Чаны, общим числом двадцать один, заняли бо́льшую часть пространства. Они представляли собой громадные колокола, перевернутые с ног на голову, одинаковые, если не считать оккультных знаков, начертанных на юбке, и форму они имели такую, что, хотя края ободка и соприкасались между собой, в основании места хватало, чтобы поставить между чанами небольшое кресло или втиснуть туда шкафчик с напитками. Так он и обнаружил, что мог бы разместить там достаточно мебели, чтобы ему было удобно устроиться с комфортом, пока он ждет выздоровления очередного мальчика, чтобы переместить его в следующий чан.

Двадцать один слой – даже он чувствовал, что это многовато, но тут речь шла о Беллоузе, а двадцать три и девятнадцать были зловещими цифрами, так что пришлось остановиться на числе двадцать один.

Натан Тривз. Какой геморрой! Он принялся крутить медальон, пока цепочка не начала щемить ему шею, а звенья не стали грозить вонзиться в кожу. Тогда он отпустил медальон.

Там вращалось Огниво, там вращался Натан – по крайней мере его холстовина сначала раскручивалась, потом закручивалась заново. Пока всё это происходило, Господин притащил в комнату приставные лестницы и доски, перекрыл досками пустоты в полу, другая часть досок пошла на создание мостов между вершинами чанов, а он тем временем бормотал себе под нос заклинания из «Материальной Морфотактики» Ибн аль-Суда и получал энергию от машин, работающих в Подполе.

Когда с этим было покончено, он сжал медальон в кулаке. Медальон не показался ему чрезмерно горячим, и это было хорошим знаком.

Первый чан был смягчителем – оккультные знаки на нем должны были означать «тающий лед», «восход», «какое позднее время, брат» и трехсоставное слияние из слов «Соевый проросток», «корневой порошок» и «Формальный цикл», прикрепленных к ремню, расположенному точно посредине, где медь растеклась и образовала ободок. В обратном порядке получалась невнятица, которая ближе всего подходила к какой-либо приемлемой модели, связанной с холстом, фактом цикличности «восхода», но и это явление было лишь частичным, поскольку неровный горизонт неровен на противоположный манер. Если бы он проигнорировал этот факт, избавил себя от трудов – которыми был занят теперь – по соскребыванию металла с металла, то чан либо вообще не смог бы стать смягчителем, либо стал бы ускорителем твердения, может быть, превратив первого кандидата в ящерокожего монстра. Для монстра можно было бы найти какое-нибудь применение – например, в качестве сторожа, – но это было не тем, чего он добивался. Ему необходимо было сделать поверхность кандидата эластичной, но при этом не ухудшая его живучести, чтобы он мог переместиться во второй чан, а потом в третий и так далее до двадцать первого, чтобы на каждом этапе новообразованный мальчик занимал всё большее пространство в новом Беллоузе.

Работа с инструментами, требующими напряженного, доброго, честного труда, придавала Господину чувство собственной реальности. Профессиональные риски манипулятора холста сводятся к грызущей его вероятности, что все вокруг – иллюзия, а потому ему нравилось это ощущение, и даже боль удара костяшками пальцев о металл, когда напильник срывался. Или то был рашпиль? Он понял, что не знает, в чем состоит различие. Как бы то ни было, усилия, которых требовала от него работа – не какое-то бормотание мистических слогов или мучительное заклинание состояний холста; он иногда подозревал, что и то и другое имело имманентную глупость в сравнении с ручным трудом, – ощущались как основательные и вызывали мышечные боли.

Неправильно было бы сказать, что он наслаждался этим – он проклинал Натана, хотя и был готов признать, что проклинал несправедливо, каждый раз, находясь в этом нематериальном царстве, какой бы нежизнью он не жил в это время, проклинал за те усилия, которые он был вынужден прикладывать, – но эта работа определенно приносила ему удовлетворение.

Когда отпал последний гладкий вогнутый мениск припоя, обратный «восход» – полукруг, украшенный тремя волнистыми солнечными лучами, – он со звоном отвалился от стенки чана в удовлетворительной цельности. Упал на пол – сначала ударившись о низкий шезлонг, вызванный Себастьяном к жизни ранее, – и когда это случилось, он понял, что может использовать мениск повторно, уложить на место с противоположной стороны и припаять. Именно из таких вещей – из малых побед – и строится счастье. «Да, – заверил он себя, – отношения человека с объектами мира и доказательства его доминирования над ними были основой удовлетворительной жизни».

Куда он положил припой?

Своим языком он чувствовал форму звука, которая понадобится ему, чтобы вызвать к жизни трубочку припоя, своим разумом он ощущал предвкушение тональности холста, его кровь заранее ныла от боли в предчувствии жертвоприношения Искры. «Нет. Последуй своему собственному совету, – сказал он, – найди ее на старый манер».

Он огляделся, но осознал, что с обстановкой явно переборщил – пола почти не было видно, его скрывали мягкая мебель и низкие столики. Он досадливо поцокал языком и позволил медальону упасть на его раскрытую ладонь, он повторял это действие с той частотой, с которой человек проверяет ход времени на новых часах, делая это гораздо чаще, чем требуется, используя для проверки малейший повод.

Он мог, само собой разумеется, выпустить немного Искры из огромных запасов наследства Натана, что легко сделать через маленькое прорезное отверстие в Огниве, но он всё же решил опуститься на колени и на скорую руку осмотреть половые доски. Он нашел припой – тот лежал в двадцати футах под торшером. Он получил в очередной раз доказательство того, что простейший метод – самый действенный, и полученное им от этого факта удовольствие было таким безмерным, что он, не думая, бросил: Venezàmoi[4] и был вынужден проигнорировать тот факт, что сделал он это, когда трубка сама прыгнула ему в руку.

Припой был самоплавящийся, и Себастьян, не экономя, пролил его на поверхность. Патина на чане прогорела всеми цветами металлической радуги и в конечном счете приобрела грязно-серый оттенок. Это мог бы сделать и Прежний Беллоуз – такой вид работы соответствовал его прилежному характеру, – и хотя лучше это было делать аккуратно, Господин налил еще здесь и там припоя и как попало приложил к нему перевертыш «восхода». Это было чем-то вроде вызова, рассерженного жеста, обращенного к Натану, хотя Натану и не суждено было узнать об этом.

Маленькие победы.

Припой быстро застыл, как только прекратились всякие движения вблизи, и когда он убрал руку, оккультный знак зафиксировался на своем месте. Казалось, он находится именно там, где должно, и несколько мгновений ощущалось, что этого достаточно. Оптимизм, который у определенного типа трудяг – того типа, у кого есть люди, на которых можно свалить последствия любой неудачи – идет рука об руку с хорошо законченной работой, может вызвать головокружение от успехов, и Господин прекрасно знал это. Ура, говорит этот оптимизм, докажи, что ты уникально одаренный художник, и всё, к чему ты прикасаешься, будет проделываться с такой легкостью, с какой, кажется, была проделана эта работа! Именно эти слова говорил оптимизм Себастьяну теперь, и Себастьян узнал его голос. Этот голос льстил ему, обращался к его взбалмошному высокомерию, но ему эти игры были знакомы. Эта лесть исходила из той его части, что увиливала от той самой работы, в которой, по ее же словам, он был так хорош – из ленивой части. Ее цель состояла в том, чтобы убедить его с помощью выдуманной истории о его величии, что ему не нужно делать то, что ему, как он сам то знает, нужно сделать, а именно: взять 360-градусный угломер и, чтобы не оставалось сомнений, проверить свинцовым отвесом, на месте ли оккультный знак. Обычно он с радостью поддавался убеждениям этого голоса, который повышал его самомнение и избавлял от работы. Но «обычно» рядом был Беллоуз, который доделывал все недоделки, когда Господин уходил вечером.

Теперь этой опции совершенно очевидно не было – стоило посмотреть на объем предстоящей ему работы.

Поэтому он проигнорировал этот голос, отрезвился воспоминаниями о прошлых неудачах, чтобы убедить себя в необходимости этих занудных трудов, и повернулся в поисках угломера.

В царствах, где имелись какие-либо полностью достроенные особняки, угломер лежал бы в органайзере в инструментальной кладовой, но он сейчас не находился ни в одном из этих царств. Он находился в некой совокупности, которая едва ли выходила за наружные поверхности стен этого помещения, таким было полезное пространство для размещения в нем этой новой заместительной чанной. А это означало – устало подумал он, умственно возвращаясь в более материальные царства, и не пряча в песок голову, чтобы видеть результативный ход их более синхронизированного времени, – что ему придется прибегнуть к волшебству, хотя он уже решил отказаться от него, и в общем и неопределенном смысле делать много такого, чего он предпочел бы не делать.

С какой целью? Чтобы позволить себе заблуждение, будто он может управлять своими нуждами вручную? В этом не было ни малейшего смысла.

В приступе уныния он изолировал свою искрозависимую часть – объемом с половину мочевого пузыря – и воспользовался ее энергетикой.

Посредством высвободившейся таким образом энергии он первым делом изолировал двадцать один чан, потом подготовил их к трансляции и, таким образом, переместил в преобразованное промежуточное царство-копию, а потом из него. Воспользовался он при этом (по порядку):

1) Секвестральным Лассо;

2) собственной методикой, для которой не было необходимости придумывать название, поскольку другие заинтересованные в нем стороны либо мертвы, либо являются заклятыми врагами; и

3) призывающим заклятием Порции – впрочем, он не обозначил ее право собственности, разве что подсознательно, – названное ею «Приволоченные по лесу задом наперед», название это ему никогда не нравилось, поскольку в нем не слышалось серьезности, а вызываемые объекты всегда прибывали в полном порядке, несмотря на очевидный намек названия.

Кроме этого, еще была комната, готовая к работе, ничего не утратившая, кроме небольшого количества репродуцирующей ткани, которую легко заменить позже, когда он переместится в свою комнату. Было в этом что-то, пахнущее неудачей и воспринятое им как дурной знак, но потом он вспомнил «восход солнца», который уже сделал перевертышем. Вот восход, снова в виде перевертыша, и, хотя это действовало на нервы, но и давало ему шанс вернуть отчасти то чувство, которое радовало его прежде. Хотя это потребовало бы принятия мер…

Господин подошел к оккультному знаку, со звоном ударил его напильником – или рашпилем, кто его знает, – потом подобрал в том месте, куда тот упал: под что-то чрезмерно низкое, вернулся к чану, припаял знак на прежнее место, доверившись точности своего глазомера.

Всё это время в стеклянной емкости в одном из углов комнаты, в ванне с очищенной Грязью, спал первый кандидат. Сон – это что-то такое, чем занимается человек, который проводит время в бодрствовании, а потому, вероятно, было неправильно называть это сном. Он, этот кандидат, был ребенком лет одиннадцати, но в последний раз он открыл глаза, когда… когда… нет, Господин не мог вспомнить, когда это случилось. Наверняка давно: когда он только учился ходить, его похитили из города и доставили в коридорный вестибюль. С тех пор он пребывал в вялом фуговом состоянии, то есть почти ни на что не реагировал, бесшумно рос, погруженный в среду, которая давала ему всё необходимое – воздух, питание, полную изоляцию, – и не допускала ничего такого, что могло бы отвратить его от вмешательства намерений Господина.

Это называется сон?

Вероятно, нет, но когда Себастьян в переднике с нарукавниками поднял его из емкости и перенес в первый чан, мальчик и в самом деле выглядел, как спящий ребенок.

Господин знал, что существуют миры, где человек, очень похожий на него, нес собственного сына из, скажем, кровати – в которой мальчику приснился страшный сон, вызвавший у него лихорадочные метания – в кровать, на которой спали этот человек и его жена. Там они родительской близостью уняли ночной кошмар мальчика. Так выглядел и этот ребенок, и Себастьян, идя по скрипучему полу в своих новеньких резиновых ботинках, имевших защиту от магического воздействия, чувствовал себя разбуженным ночью заботливым отцом, исполняющим свой долг. Эта иллюзия немного рассеялась, пока он поднимал мальчика по приставной лестнице у чана, потом мальчик полностью пропал из вида, опущенный Себастьяном в концентрированную Грязь, ее глубокая, дегтярная чернота ловко поглощала каждый дюйм безволосого тела по мере его погружения.

Когда из вида скрылась голова, Господин сглотнул и спустился.

А что он сглотнул? Воображение – вещь мощная, ее невозможно полностью приручить ложью, которой человек обманывает сам себя. Оно может видеть сквозь металл, сквозь тягучую Грязь, может занимать ум ребенка, которого находит в себе, может смотреть закрытыми глазами мальчика, может чувствовать нашествие густоты, если этот мальчик автоматически открывает рот, может ощущать ее вкус, может сглатывать. Сей Себастьян делал это с собственным горлом в приступе надуманной симпатии, а свое поведение в этом случае оценивал, как храбрость. Посмотрите, безмолвно говорил он, как меня заставляет страдать моя добрая натура. Но под этим, словно в зеркальном отражении этой сознательной фантазии, которую он пытался продавить через собственное горло, появлялся спровоцированный им образ Натана, затиснутого в темноту медальона.

(Теперь, когда были сказаны и повторены вступительные слова, мы можем перейти к событиям. Персонажи из Первой части появятся снова во Второй, нити переплетутся и разъединятся. Города холста похожи на длинные гобелены, их разрозненные части нельзя обозревать одновременно, но это не означает, что они вытканы на разной материи или что они рассказывают разные истории. Холст или основа холста, длинная или короткая, в конечном счете, как и всё, имеет конец. Мы это знаем, и нам нужно только подождать).