Они прождали еще два часа на холоде, и наконец появилась хорошая возможность, когда рабочие на пирсе начали загружать оставшиеся контейнеры на палубу «Скагеррака» с помощью крана и закреплять их.

Друг за другом они пробрались в узкий проход между контейнерами и выбрали один из самых больших, который, согласно наклеенным транспортным документам, следовал в Калининград.

Снейдер приложил ухо к стенке и постучал по металлу.

— Кажется довольно пустым.

Он сорвал пломбу, а Сабина взломала замок отмычкой. Затем они как можно тише открыли дверь и проскользнули внутрь. Пока Кора закрепляла проволокой дверь изнутри, чтобы та не распахнулась во время транспортировки, Сабина включила фонарик на мобильном телефоне.

Контейнер был размером примерно шесть на два с половиной метра и настолько низким, что Снейдер практически мог дотянуться до потолка рукой. Он действительно был не сильно загружен. Однако там ужасно пахло нефтью, смазочными материалами и ржавчиной. Насколько Сабина разглядела с помощью фонарика, в контейнере находилось несколько десятков бочек с нефтью. А также три поддона с газовыми баллонами, несколько старых холодильных установок и отсек с тысячами раздавленных алюминиевых банок.

— Неужели вы не могли найти контейнер с мебелью, включая диван? — проворчала Кора, закончив с дверью.

— Поищите себе место для отдыха, — ответил Снейдер.

Он протиснулся между бочками в заднюю часть и устроился у поддонов с газовыми баллонами. Сабина пробралась к нему. Он сидел, подняв воротник пальто, задумчиво крутя в пальцах косяк и нюхая табак. Сабина указала на баллоны.

— Вы ведь не собираетесь курить? — спросила она.

— А очень бы хотелось, — пробормотал он. — Может, тогда все здесь взлетит на воздух.

Кора села ближе к двери, и все трое замолчали. Они слышали скрип крана, грохот цепей и крики норвежских рабочих.

Сабине показалось, что прошла целая вечность, но наконец настала их очередь. Цепи с громким стуком были прикреплены к контейнеру, после чего тот резко поднялся в воздух. Контейнер качнулся, и Сабину прижало к плечу Снейдера.

— Простите, — пробормотала она, так как он терпеть не мог непосредственной близости.

Но Снейдер был довольно немногословен.

У стены заскрипели бочки с нефтью. Сабине показалось, что контейнер несколько раз повернулся вокруг своей оси, прежде чем с глухим стуком опуститься на палубу. Снова послышались крики рабочих, затем цепи отсоединили.

Через час судно отплыло. Сквозь щель в двери контейнера проникал сумеречный свет уходящего дня. Сабина слышала рев двигателя, шум волн и чувствовала волнение моря.

— Наш контейнер последний в ряду! — крикнула Кора, все еще сидевшая у двери.

На самом деле они опасались, что контейнер будет установлен таким образом, что дверь окажется заблокированной соседними контейнерами и они застрянут в нем, пока не доберутся до Калининграда.

— Значит, мы можем выйти? — спросила Сабина.

— Думаю, получится.

В течение следующих часов стало очень холодно. Сабина подтянула колени, подышала в ладони и обхватила ноги, съежившись в клубок в темноте. Наверное, такое испытывали греки внутри троянского коня. Позже ночью они попытаются покинуть свое укрытие, спуститься на палубу и найти путь внутрь судна. Возможно, им даже удастся попасть под палубу и глубже в трюм.

И пока она, убаюкиваемая плавным покачиванием волн, смотрела в темноту, думая обо всем на свете и мысленно пересчитывая патроны в своем пистолете и в запасном магазине, ее голова на мгновение откинулась назад к стене, а глаза закрылись.

Она встрепенулась, и вдруг ей показалось, что контейнер становится шире и бочки отодвигаются в сторону. В этот момент она увидела приближающуюся к ней фигуру. «Кшиштоф! Ты здесь?» Но когда он молча повернулся в сторону, она увидела, что в его спине торчит длинный нож.

«Ко… Ко… не…»

Снейдер неподвижно сидел рядом с ней и курил косяк. А потом загорелись бочки с нефтью. Сабина почувствовала жар на лице и руках. Огонь поднимался до потолка контейнера, где превращался в море из красных и желтых языков пламени. Кшиштоф исчез; вместо него из огня в ее сторону выехала инвалидная коляска. В ней сидел Хоровиц, практически полностью обугленный, но все еще отчаянно размахивающий руками.

Внезапно море пламени расступилось перед ее глазами, и на нее с ревом помчался грузовик. Но прежде чем он до нее доехал, появилась Тина. «Нет, беги прочь!» Грузовик задел Тину, сбил с ног, а затем переехал ее всеми колесами. Треск ломающихся костей был ужасен.

Тяжело дыша, Сабина проснулась от кошмара. Ее сердце колотилось. На лбу выступил холодный пот. Ее что-то разбудило. Рев туманного горна? Нет. И тут она услышала это. В ее кармане звонил мобильный телефон. Еще сонная, она вытащила его и посмотрела на дисплей. Свет ослепил ее, и ей пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем она смогла отчетливо разглядеть цифры. «Начало третьего ночи. Значит, вот сколько я проспала».

Она огляделась в темноте. Да, верно, она направлялась в Калининград. С другого конца контейнера слышалось тихое, монотонное похрапывание Коры. Волны бились о корпус судна, а из глубины доносился мерный рев винта. Поскольку ее телефон ловил сеть, они, видимо, находились недалеко от берега. Она снова посмотрела на дисплей. СМС от Марка. Она прокрутила сообщение.

«Проблем с выездом не было. Только что приземлились во Франкфурте на санитарном самолете с врачом скорой помощи. Учитывая обстоятельства, Тина чувствует себя неплохо. Ее похитили и удерживали в плену в мотеле, но она сумела освободиться и сбежать. На дороге ее сбил грузовик. Больше ничего не помнит. Нога и три ребра сломаны, сложный перелом плеча, ссадины, сильное сотрясение мозга и несколько ожогов на руке. Ее госпитализировали и прооперировали. Я организовал личную охрану. Надеюсь, у тебя все в порядке? Привет Снейдеру. Целую, спокойной ночи».

Она прочитала сообщение еще раз, затем опустила телефон. В мерцании света она увидела блеск глаз Снейдера рядом с собой.

— Вы не спите? — удивленно прошептала она.

— Не могу спать, — тихо ответил он. — Как Мартинелли?

Она дала ему свой мобильный, чтобы он сам прочитал сообщение. Снейдер пробежал текст глазами и через несколько секунд вернул ей телефон.

— Всех тех, кто приехал позже, с нами больше нет, — прошептал он. В том, как он это произнес, чувствовалась неуверенность в себе.

— Без команды мы бы не продвинулись так далеко, — сказала она и увидела, как Снейдер кивнул в свете дисплея.

— Но какой ценой? — добавил он.

Сабина услышала, как он хрустнул костяшками пальцев. Кора все еще тихонько похрапывала.

— Сначала Кора мне не очень понравилась, — прошептала она. — Но теперь я рада, что она с нами… в прямом смысле этого слова.

— Ммм, — промычал Снейдер.

— По сути, мы преследуем одну и ту же цель. Возможно, БНД еще сможет быть нам полезна, когда мы окажемся в Калининграде.

Снейдер по-прежнему молчал, и уже одно это заставило ее засомневаться.

— Вы считаете по-другому?

— Я… — он понизил голос до еле слышного шепота, — не доверяю ей.

Сабина замолчала.

— Но вы…

— Что? — перебил он. — Потакал ей?

— Да… по крайней мере, иногда у меня складывалось такое впечатление.

— Я ей ни капли не доверяю, не доверял с самого начала и не доверяю сейчас. Я просто подыгрывал ей и пытался выстроить с ней хорошие отношения, потому что хотел узнать ее истинные мотивы.

— Но теперь-то мы их знаем!

— Да? — спросил он.

Плечи Сабины невольно напряглись. Его паранойя никуда не делась. Ладно, если подумать о Кшиштофе, Хоровице и Тине, то она, конечно, была обоснована.

— Понимаю, — прошептала Сабина.

— Мы должны зорко следить за ней, — сказал он, — и не поворачиваться к ней спиной.

СЕМЬЮ ЧАСАМИ РАНЕЕ

Воскресенье, 27 мая, вечер

Сотрудник полиции отошел в сторону и нажал кнопку, после чего зарешеченная дверь автоматически открылась.

Хокон Йоргенсен шагнул в коридор и дошел до его конца, где находилась тяжелая металлическая дверь со смотровым окном. Он был знаком с этой процедурой по многочисленным допросам, которым уже подвергался, находясь под стражей в полиции. В целях безопасности ему пришлось сдать ремень, шнурки, часы, драгоценности и все содержимое карманов. В одних лишь брюках, рубашке и незашнурованных ботинках он остановился перед дверью и перевел дух. Затем вошел внутрь.

На потолке мерцала жужжащая люминесцентная лампа. Узкое световое окно было зарешечено. Три голых стены, на четвертой висело большое одностороннее зеркало, а в центре комнаты стояли стол и два стула. На одном из них сидел Александер — согнувшись, с наручниками на запястьях — и монотонно постукивал пальцем по столу.

Теперь он поднял глаза. Взгляд его был вовсе не испуганным, как подозревал Хокон, а скорее смиренным и разочарованным. Под глазами лежали темные круги — похоже, он не спал всю ночь. В комнате пахло холодным кофе, но Хокон не заметил ни одной чашки. Видимо, отсюда вынесли все, что не было надежно закреплено.

— Тебя я не ожидал, — сказал Александер.

Хокон ничего не ответил, просто молча сел на стул напротив и долго смотрел на него.

— Я знаю, что ты пойдешь на сделку с прокурором и дашь против меня показания, — наконец начал он разговор.

— С чего ты взял?

— Будет глупо, если ты этого не сделаешь.

Александер молча сжал губы. Тем временем Хокон развел руками.

— Мы можем говорить открыто. Меня заверили, что нас не прослушивают и не записывают этот разговор.

— Ты в это веришь? — Голос Александера звучал хрипло.

— Это стоило мне довольно дорого… Но у нас всего десять минут.

— Больше тебе не дали?

Хокон покачал головой:

— Нет, затем я должен уехать.

— То есть ты просто пришел попрощаться со мной?

Хокон кивнул:

— Наш последний разговор, брат.

— И чего ты от меня хочешь?

— Это твой ребенок?

Александер горько рассмеялся:

— Так вот за что ты заплатил столько денег?

— Это твой ребенок? — повторил Хокон.

Александер молчал.

— Боже мой, я должен был догадаться с самого начала… — Хокон склонил голову. — Ты и Астрид, верно?

— Ты здесь, чтобы меня упрекать?

— Нет, я просто хочу попросить тебя, чтобы ты позаботился об Астрид… когда снова выйдешь.

Александер удивленно посмотрел на него, затем снова горько рассмеялся.

— Имеешь в виду — через пятнадцать лет?

Хокон скривил рот.

— Возможно, всего через десять, если ты будешь сотрудничать. И позаботься о ребенке. Может, он станет лучше нас двоих.

Александер удивленно посмотрел на него.

— А ты?

— Я исчезну… потому что никакие деньги в мире не смогут исправить то, что мне предъявят.

— Ты сам виноват, — накинулся на него Александер. — Зачем тебе нужно было убивать всех этих женщин?

Хокон оставался совершенно спокоен.

— Ты еще помнишь наши поездки в отцовский дом на Лофотенах?

Александер снова успокоился.

— Да, хорошее было время. Рыбалка и охота с отцом, совместные ужины с матерью.

— Это было паршивое время! — возразил Хокон. — Да, возможно, тебе оно казалось чудесным, тебе тогда было четыре года, но я был уже достаточно взрослым, чтобы понять, как на самом деле протекал их брак.

— Не строй из себя жертву! Я тоже хорошо помню, как однажды утром мать лежала мертвая в своей постели.

— Но не ты ее нашел.

— Я ее все равно видел. Так что не изображай из себя мученика!

Хокон понизил голос:

— Я видел, как она умерла…

Александер поднял глаза.

— Чушь! Она умерла от инсульта рано утром.

— Нет, не от инсульта. Это был мой восьмой день рождения. Накануне я с ней поругался, а потом хотел быть хорошим мальчиком и решил принести ей поднос с завтраком в постель. Я поднялся по узкой деревянной лестнице в ее спальню, но у меня были заняты руки, и я не мог постучать, поэтому нажал на ручку локтем и толкнул дверь ногой.

Александер затаил дыхание.

— И что?

— Отец задушил ее в постели.

— Ты лжешь!

— Я не лгу, — совершенно спокойно произнес Хокон. — Я до сих пор вижу ту сцену, как будто это произошло вчера. Я просто стоял и смотрел, как наш отец, лежа на ней, проникал в нее грубыми толчками, снова и снова, и при этом душил ее. Он так вошел в раж, что даже не заметил, что дверь открыта. В конце концов поднос выскользнул у меня из рук. Но было слишком поздно, мать уже не дышала. Ее глаза просто неподвижно смотрели на меня.

Александер взглянул на него, совершенно ошеломленный.

— Как отреагировал отец?

— Он слез с нее и подошел к двери… — Картина отчетливо стояла перед глазами Хокона. — Он сказал: «С матерью произошел несчастный случай, — затем посмотрел на пол. — Убери это и не говори ни слова!» Потом он захлопнул дверь перед моим носом.

— Я помню… — прохрипел Александер. — Ты целый год не разговаривал.

Хокон кивнул.

— А почему он задушил мать?

Хокон пожал плечами:

— Я не знаю. Может, случайно. Возможно, он часто придушивал ее во время секса, чтобы полностью владеть ситуацией, и на этот раз зашел слишком далеко.

— Вот почему мать в шейном платке на всех фотографиях. — Александер сглотнул. — Почему ты мне никогда не говорил?

— Я не хотел об этом говорить, я хотел стереть это воспоминание, забыть его навсегда, но не мог. Я чувствовал себя мертвым. И знал, что со временем это меня убьет. Наконец спустя годы я ночью последовал за отцом в порт Осло. И застрелил его там.

Теперь у Александера отвисла челюсть. Он подался вперед и понизил голос.

— Так это был ты?

— Ночью на пирсе, три раза в спину. Я думал, что это навсегда сотрет воспоминание, но ничего не вышло… Я по-прежнему чувствовал себя мертвым. Даже сейчас, почти каждую ночь, я думаю о том, каково это было для матери. Он на ней… она знает, что умрет… не может освободиться… и на последних вздохах замечает своего сына, который стоит там с подносом в руках и видит все это… боль, пытку, издевательство и унижение. Эту беспомощность. — Его голос сорвался, и он вытер слезу со щеки. — Возможно, в тот момент она даже хотела умереть, чтобы положить этому конец.

— Зачем ты мне все это рассказываешь именно сейчас?

— Я искал другие способы справиться с этим…

— Убивая проституток?

— Отец изнасиловал мать. Этот подонок убил ее в тот момент, когда кончил в нее, словно в кусок сырого мяса. Она просто беспомощно лежала, пока он стонал. Боже, что она должна была чувствовать? — Слезы снова потекли по его лицу. — Я не могу объяснить, почему это делаю… Просто знаю, что это помогает мне забыть увиденное, по крайней мере на несколько дней, если…

Он сделал паузу. Александер нахмурился:

— Ты проживаешь эту сцену с позиции отца?

Хокон кивнул:

— Это единственный способ забыть. По крайней мере, в дни до и после моего дня рождения.

— Чушь собачья! Зачем нужно было еще и убивать женщин кинжалом?

Хокон посмотрел на него:

— Так быстрее. Я избавлял их от мучений, чтобы они не страдали так долго, как мать.

— Ты сумасшедший! — воскликнул Александер.

Хокон сохранял спокойствие.

— Я когда-то слышал, что если долго изучать своего врага, то становишься таким же, как он. — Хокон помолчал. — Я не жду, что ты поймешь, но я хотел, чтобы ты хотя бы знал.

— Ох… — Александер шумно втянул воздух, явно пытаясь подобрать слова, но не находя их.

— Не важно, что было у тебя с Астрид, и не важно, хотел ли ты избавиться от меня или нет, — мне уже все равно, — для меня важно одно. Не думай обо мне только плохо.

Александер уставился на него в недоумении:

— Тебе… все равно, что было у меня с Астрид?

Хокон сжал губы.

— Я знаю, что сделал многое неправильно, но с самого детства я несу бремя ответственности. Я всегда оберегал тебя от плохого и защищал. Из нас двоих ты более избалован, и у меня никогда не было таких возможностей, как у тебя. — Он помолчал, затем посмотрел Александеру в глаза. — Почему ты не сказал мне, что ребенок от тебя? Я бы это принял.

— Серьезно?

— Ты мой младший брат. Как я мог причинить тебе боль? Мы могли бы просто поговорить на балконе после моей вечеринки, как двое взрослых мужчин, тогда во всем этом не было бы необходимости. — Он тяжело вздохнул, затем встал. — По крайней мере, я бы знал, что у нас есть общий и, возможно, здоровый наследник.

Александер опустил напряженные плечи и посмотрел на Хокона:

— Значит, вот так мы расстанемся?

— Ну… по крайней мере, мы оба живы и не проломили друг другу череп. Это уже что-то. — Хокон устало улыбнулся. — Астрид не должна была появляться в нашей жизни. Тогда, возможно, мы бы лучше ладили. Прощай. — Он повернулся и вышел из комнаты.

Не говоря ни слова, закрыл дверь, прошел обратно по коридору, через зарешеченную дверь и мимо сотрудника в кабинет, где оставил свои вещи.

— Как все прошло? — спросил Гульбрандсен.

Хокон продел ремень в петли брюк.

— Я с ним примирился.

Единственное, что имело для него значение, и не важно, понимал это Гульбрандсен или нет.

Гульбрандсен наклонился вперед в своем рабочем кресле и сделал глоток холодного кофе.

— Как трогательно.

«Ты понятия не имеешь, что на самом деле важно в жизни». Хокон завязал шнурки, надел кольца и часы и взял кошелек. Мельком заглянул в него, прежде чем сунуть в карман. 50 000 крон исчезли. Eta эти деньги Гульбрандсен купит своему сыну мопед. Наконец он надел куртку.

— Еще кое-что…

— Нет, — тут же возразил Гульбрандсен. — Я больше ничего не могу для тебя сделать. Тебя уже ищут. Твой визит сюда и этот разговор с братом могут стоить мне головы.

Хокон подошел к нему.

— Только одна вещь! — Он поднял палец. — Позаботься о моих американских питбультерьерах. Это все, о чем я прошу.

— Ладно, это можно сделать, — вздохнул Гульбрандсен. — Завтра я заберу их у датчанина.

Хокон покачал головой:

— Датчанина больше нет на вилле. Он будет меня сопровождать.

— Куда? — Гульбрандсен встал. — Что вы собираетесь теперь делать?

Не говоря ни слова, Хокон вышел из кабинета и направился к боковому входу в здание, где не было камер и где стоял его припаркованный «джип-чероки». «Черный баклан навсегда покинет Норвегию», — подумал он.