В интервью с Густавом Прибстом, сыном бывшего служащего войск СС, летом 1997 года было раскрыто нацистское предложение о создании музея расовой биологии. Нацисты настолько уверились в своей победе во Второй мировой войне, что это предложение стало предметом многочисленных обсуждений между главой СС Генрихом Гиммлером, Адольфом Гитлером и высокопоставленными деятелями немецкой медицины, особенно в период с 1939 по 1943 год.

Отец Прибста рассказал сыну, что для строительства музея рассматривались два возможных места: Берлин, что логично, учитывая, что он был столицей Третьего рейха, и Мюнхен, дорогой Гитлеру как место рождения нацистской партии. По словам отца Прибста, строительство должно было начаться после победы нацистов. Если звучит слишком неправдоподобно, возможно, выставку под названием «Физический и эмоциональный облик евреев», открывшуюся в 1939 году в Музее естественной истории в Вене, следует рассматривать как предшественницу гораздо более грандиозного проекта. Официальных чертежей подобного учреждения не существовало, однако проект оставался темой частых бесед, рассматриваемый как кульминация врачебной работы, проделанной за годы войны.

После 1943 года стало очевидно: планы Гитлера по завоеванию и удержанию Европы осуществляются не так, как многие ожидали. Отец Прибста объяснил, что, хотя предложение о создании музея не было полностью отвергнуто, проект обсуждали менее активно из-за более важных проблем в остальных областях. Тот факт, что Гиммлер вообще выдвинул данную идею, а также существование почти полной коллекции человеческих черепов и скелетов, которая была каталогом практически всех представителей человеческой расы, особенно Untermenschen (недолюдей), позволяет поверить в идею, которая с момента окончания Второй мировой войны в Европе в 1945 году считалась слухом или злонамеренной сплетней. Естественно, некоторые будут утверждать, будто слова Прибста не более чем фантазия и даже нацисты не зашли бы так далеко. При этом упускается из виду то, что режим убил миллионы людей и проводил ужасающие медицинские эксперименты над тысячами, в процессе которых извлекались и сохранялись части тел и внутренние органы. Кроме того, целые тела бальзамировались и помещались на хранение. Так ли уж невероятно предположить, что у них могли быть планы по продвижению и демонстрации своих достижений?

Я спросил Прибста, были ли у его отца какие-то представления о том, как мог выглядеть подобный музей. Он объяснил, что музей был идеей, на которую не жалели средств. Проект был навеян древнеримской архитектурой, с лестницей, ведущей к величественному вестибюлю с высокими мраморными колоннами по обеим сторонам, возможно, с личной печатью фюрера или символом СС Totenkopf, высеченным в камне на вершине здания. С роскошной приемной, ведущей к обширным галереям с мраморными полами, где в стеклянных витринах были бы выставлены черепа, полные скелеты и сохранившиеся органы с различными пояснительными табличками и фотографиями. В отдельном антропологическом разделе должны были разместиться настоящие чучела людей, установленные в реалистичных диорамах. Подобная идея пришлась бы по вкусу, например, главе СС Генриху Гиммлеру и многим другим ведущим нацистам – она бы прославила победу над Untermenschen и рождение новой арийской расы. В конце нашего интервью Прибст сделал следующее замечание:

«Это не было бы похоже на музеи, которые можно увидеть в других частях мира. Возможно, там была бы кофейня, но без сувенирного магазина, продающего лампы и кошельки, изготовленные из кожи “недолюдей”, или пепельницы из человеческих черепов из концентрационных лагерей. Знаете ли вы, что американцы, какими бы высоконравственными ни пытались выглядеть в ходе войны, делали пепельницы из черепов, сваренных из голов погибших японских солдат? Да, они отрезали головы, варили их, чтобы удалить плоть и мозг, а затем отправляли домой своим женам в качестве трофеев. В чем, в конце концов, разница?»

Прибст, безусловно, прав, когда говорит, что американские войска в Тихом океане увозили домой японские черепа, из которых затем изготавливали пепельницы. В 1990-х годах мне предложили одну из них за 500 фунтов стерлингов, с подтверждающими фотографиями и документами, но я отказался.

Упоминание Густава Прибста о предложении создать галерею человеческих чучел не единственное свидетельство, которое я услышал на эту тему за годы исследований. Во время интервью с бывшими членами Bund Deutscher Mädel (организации гитлерюгенд для девочек в возрасте от 14 до 18 лет) я встретил пожилую Хильде Герман, которая подтвердила слова Густава Прибста. В апреле 1942 года Хильде была 19-летней студенткой университета из Берлина. Она вспоминала:

«Я много лет интересовалась биологией человека, эта тема меня увлекала, и я получала от нее огромное удовольствие. Хотела работать в сфере биологии человека, и в то время Рейх предлагал возможности для талантливых молодых умов с хорошей подготовкой в области медицинской биологии. Закончив университет, я надеялась, что, возможно, смогу устроиться на работу в одну из наших больниц. Сначала меня пытались отговорить от этой карьеры и говорили, что “непременно, брак и дети должны быть вашей главной заботой, вы сможете поиграть во врачей и медсестер позже, фрау”. Предложили даже должность в психиатрической лечебнице, но я ответила, что не хочу. Я видела, как там обстоят дела, и это не особо приятные места для работы. На самом деле Гитлер дал указание, что о людях в психиатрических лечебницах следует “заботиться так, как того заслуживают сумасшедшие”. Это завуалированный способ сказать, что их следует умерщвлять любыми средствами. Я не хотела участвовать в том, что считала ужасным замыслом, не хотела становиться убийцей.

Я почти потеряла надежду найти работу по специальности, пока мне не предложили должность в лаборатории патологического отделения местной больницы. Это не совсем то, что я представляла, но я чувствовала, что смогу получить полезный опыт. Друзья шутили по этому поводу и говорили мне: “Хильде, разве ты не видишь, что тебе дают дерьмовую работу в надежде, что ты просто сдашься, уедешь домой, выйдешь замуж, родишь детей для фюрера и будешь скучать до конца своих дней?” Вообще, если отбросить шутки, они, вероятно, пытались найти мягкий способ сказать правду. Я хорошо помню, как однажды, когда работала в отделении патологии, принесли несколько стеклянных банок. В них находился человеческий мозг.

Мне поручили вынуть каждый из банки, тщательно осмотреть в поисках малейших аномалий и составить отчет по каждому, включая объяснение моих выводов. Некоторые образцы, которые я исследовала, были нормальными, и я не обнаружила никаких странностей по сравнению с другими, пожертвованными лаборатории. Однако были мозги с явными повреждениями, но не такого рода, которые можно обнаружить в обычной ситуации. На них были отчетливые следы тяжелой травмы, нанесенной массивным тупым предметом с последующим кровоизлиянием в мозг. Темные участки указывали на область, где произошло кровоизлияние. Я понимала, что этих людей жестоко ударили по голове и они почти наверняка скончались от полученных травм. Также попадались мозги с деформациями, нетипичными для нормального здорового человека, – налицо явная патология. Мне было очевидно, что некоторые попросту не полностью сформированы после рождения, а значит, они взяты у трупов психически больных людей. На следующий день поступили новые – сказали, что они из Восточной Европы. В документах, которые приложили к банкам, в качестве источника происхождения указали цыган, русских крестьян, польских евреев, преступников и партизан. Мы должны были тщательно изучить каждый образец и составить соответствующие отчеты, которые должны были отправить в СС на хранение. Нам сказали, что они представляют особый интерес для Генриха Гиммлера, главы СС. Тот был заинтересован в данной области нашей расовой науки, в которой на него работали многие другие эксперты.

Помню, один образец мозга выглядел очень плохо – весь в крови и деформациях – и я спросила, не был ли он поврежден при извлечении из трупа, так как он оказался практически непригоден для анализа. Один из врачей сказал: “Повреждения этого образца вызваны не вскрытием черепа скальпелем и пилой, которые использовались для его извлечения. Это, фрау Герман, то, что происходит, когда вас поражает в голову пуля калибра 7,92 мм Gew 98 [11]. Пуля попала в незащищенную голову со скоростью 760 метров, впечатляет, не правда ли?” Прозрачная жидкость, в которой находился мозг, была темной, как красное вино, и выглядела отвратительно. Когда пуля ударила в голову жертвы, она загнала фрагменты черепной кости внутрь, осталось множество крошечных осколков. Прохождение пули через мозг привело к его расширению, и он был похож на кусок животных потрохов.

Возможно, самое зловещее во всем этом то, что нас приглашали на специальные встречи с ведущими врачами, занимающимися расовой наукой. Меня, как младшего сотрудника, попросили присутствовать, поскольку, как говорили, я могла бы научиться чему-то более полезному, чем просто изучать органы, извлеченные из тел мертвых людей, которых называли врагами немецкой расы. Я с опасением относилась к этим встречам, так как не имела представления, что именно обсуждается.

Хорошо помню первую встречу, так как перед ней ко мне пришел врач из СС, чтобы провести короткую беседу. Он объяснил, что я очень счастливая девушка, поскольку была выбрана благодаря своим клиническим заслугам, а не красивому лицу. Это несколько нервировало, однако я сохраняла самообладание, просто улыбнулась и поблагодарила за такой комплимент. Мне сказали, что встречи будут скорее серией конференций, пройдут за закрытыми дверями и будут секретными. Строго предупредили, что ничего из обсуждаемого нельзя рассказывать никому, включая родителей, парня или друзей. Последствия подобных бесед чрезвычайно серьезны, и мне лучше прислушаться к предупреждению. Я ответила, что не стану никому ничего рассказывать; на самом деле я даже поклялась, так как тон его голоса и выражение лица несколько напугали меня – я поняла, что он не шутит. После разговора он попросил меня пригласить следующего младшего сотрудника, пожал мне руку, поблагодарил за уделенное время и просто сказал: “На этом все, фройляйн, хайль Гитлер”.

Я открыла дверь, вышла из комнаты и сказала следующему младшему сотруднику, молодому человеку по имени Герберт, чтобы он зашел. На следующий день на работе мы даже не упоминали беседу: были слишком напуганы, чтобы говорить об этом между собой. Сама конференция, как ее называли, состоялась две недели спустя в одном здании в пригороде Берлина. Это не было в Ванзе и не имело никакого отношения к Ванзейской конференции [12] – все проходило в обычном, на первый взгляд, большом доме в пригороде. Нас поселили на ночь в отеле, и все, что мы ели и пили, оплачивали организаторы конференции или встречи, называйте, как хотите. Это приятно, потому что со мной никогда прежде так не обращались. На следующее утро за нами приехали несколько автомобилей, которые отвезли нас в назначенное место. Когда мы прибыли в 11 утра, пришлось ждать у ворот величественного здания, пока не вышли трое охранников, которые проверили документы и убедились, что у нас нет оружия. Я подумала, что это смешно. Зачем нам оружие: если бы кто-то из нас был убийцей, кого бы мы собирались убить? Ведь мы даже не знали, кто именно будет присутствовать. Охранники пересчитали нас во дворе, затем вышли еще несколько человек. В общей сложности нас сопровождали пятнадцать охранников, и не обычных солдат: все они были одеты в черную униформу СС. Они не сказали ничего, кроме “идите туда колонной по одному”. Нам велели ждать у входной двери, пока два человека в элегантных костюмах не представились как доктор Теобальд и доктор Рифке. Они пригласили нас войти, пожали руки, поблагодарили за то, что мы уделили им время, и сказали, как рады нас видеть. Внутри здания был большой вестибюль, стены украшали картины и огромные портьеры со свастикой. Это был весьма внушительный дом, и я предположила, что он принадлежит одному из этих врачей. Мы прошли через несколько дверей и по сети коридоров, пока нас не привели в просторное и богато украшенное помещение, которое выглядело как зал заседаний совета директоров крупной компании.

Когда мы заняли места, раздался грохот тележки, которая, судя по звуку, была забита посудой. Женщина в темном пиджаке и юбке вошла в комнату, на тележке стояли чашки, блюдца и кофейник. Она разместила несколько сахарниц на большом столе перед нами, раздав каждому по чашке с блюдцем. Два врача, что привели нас сюда, стояли у другого дверного проема, очевидно, он служил еще одним входом в комнату, и тихо разговаривали. Я заметила, что один из них поглядывал на карманные часы. Вошел охранник СС с несколькими папками, в которых, как я предположила, лежали документы, и положил их на стол.

Нам разлили по чашкам кофе, мы добавили сахар и сливки. Молодой человек по имени Герберт, что сидел рядом со мной, хотел было закурить, но ему быстро сказали: “Молодой человек, здесь курить запрещено, не могли бы вы потерпеть?” Герберт остался сидеть в неловком положении с зажженной сигаретой в руке, не понимая, как ее потушить. Один из охранников СС заметил его замешательство, подошел, взял сигарету и выбросил в окно, после чего закрыл его. Все те же два врача сказали, чтобы мы расслабились, попили кофе, – обсуждение вскоре начнется, – а также извинились, что заставили нас ждать.

Прошло, наверное, около часа, когда я почувствовала, что мне нужно в туалет, и я знала, что больше не могу терпеть. Мне было неловко, однако я встала со своего места и спросила доктора Рифке: “Можно мне сходить в туалет?” Он просто ответил: “Да, конечно, фройляйн”, а затем позвал женщину, которая принесла нам кофе. Я услышала, как доктор Рифке сказал: “Диана, пожалуйста, проводи ее в дамскую комнату”. Эта довольно суровая женщина, которой, по моим предположениям, было за пятьдесят, обратилась ко мне: “Идите за мной, но мы должны поспешить, потому что рейхсфюрер прибудет очень скоро”. Я уже собиралась было спросить: “Кто, рейхсфюрер СС, герр Гиммлер?” – но вовремя себя одернула, потому что подумала: “Черт, сам Гиммлер будет присутствовать”. Дамская уборная была больше, чем весь первый этаж дома моих родителей, – просто громадная. Я почувствовала облегчение, когда воспользовалась уборной, и меня сопроводили обратно. Я заняла свое место и отказалась от третьей чашки кофе, боясь, что снова понадобится в туалет.

Нервозность и тревога грызли меня, пока я сидела в ожидании начала обсуждения и прибытия особого гостя. Два охранника вошли в зал и заняли свои места по обе стороны от двери, и после небольшой паузы вошел тот, кого можно было узнать с первого взгляда – рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Мы все встали и салютовали ему “Хайль Гитлер”. Гиммлер вошел, снял фуражку и положил рядом с собой на стол. Затем обвел комнату взглядом, улыбнулся, пожелал нам доброго утра и извинился за опоздание, объяснив, что другие дела отняли у него время. Произнес длинную речь о достоинствах исследовательской работы, проводимой выдающимися врачами – как старшими, так и младшими – по всей территории Рейха в области расовых наук. Он сказал, что “крайне важно, чтобы каждый из нас понимал ценность экспериментальных медицинских исследований и различных дисциплин, связанных с ними, включая генетику”. Он упомянул, что “уже проделана большая работа с участием многих тысяч немецких граждан, добровольно посвятивших ей свое время”. Эти немцы, по его словам, “конечно же, чистокровные”.

Затем перешел к тому, что назвал “другими расами и важностью понимания их медицинского и генетического состава, который можно полностью изучить только с помощью медицинских и хирургических исследований, проводимых утвержденными врачами по всему Рейху”. Эти другие расы, по его словам, “заражены” и ни в коем случае не должны пересекаться с родословными чистокровных немцев, даже если обладают многими физическими характеристиками чистокровных немцев. Прекрасные экземпляры недолюдей – “волки в овечьей шкуре, которых можно полностью разоблачить только с помощью углубленных исследований с использованием медицинских и генетических средств”. И добавил, что “в этом смысле эксперименты и сбор образцов для исследования и т. д. полностью законны”.

Далее последовал один из основных сегментов дискуссии. Гиммлер объявил, что провел несколько совещаний с некоторыми ведущими немецкими таксидермистами по поводу сохранения полных человеческих экземпляров, способных наилучшим образом продемонстрировать будущей немецкой расе физиологические различия между немецкими арийцами и недолюдьми. Он объяснил, что “изготовление чучел человеческих экземпляров, как это делают с животными, вполне осуществимо и их можно было бы затем выставлять в специально построенных учреждениях, прославляющих немецкую расу”. Присутствующие врачи, в том числе многие из старших медицинских работников, согласились, что это хорошая идея и им не терпится начать работу в этой области.

Разумеется, мы все должны были показать, что воодушевлены предложением, однако про себя я подумала, что это нечто из ужастиков и даже предлагать подобное ненормально. Мне определенно не понравилась идея принимать участие в создании какой-то выставки человеческих чучел. Об этом ходило много слухов, и она не была чем-то новым, однако об этом не говорили открыто. После возник вопрос, что может произойти, если союзные державы узнают о планах создания подобных учреждений. Гиммлер ответил, что “все предварительные исследования и технические работы по этому предложению будут секретными и небольшое количество тел подвергнут таксидермии, чтобы определить условия, при которых тела должны быть выставлены; в первую очередь тепло и влажность, поскольку кожа животных отличается от человеческой и ее реакция на процесс будет иной. Головы – самая важная часть, и нужно было провести самые тщательные исследования, чтобы подобрать наилучшие методы консервации, поскольку в некоторых культурах, практикующих охоту за головами, человеческие головы, как известно, скукоживались и деформировались, что делало бы их для нас бесполезными”. Один из младших сотрудников задал вопрос о проблеме разложения, которому могут быть подвержены экспонаты, и о том, как с этим бороться. Гиммлер посмотрел на доктора Рифке и просто кивнул ему, на что тот ответил: “Спасибо, рейхсфюрер. Конечно, в экспонатах не будет внутренних органов. Каждый отдельный экспонат будет похож на искусственный человеческий скелет, на который натягивается кожа. Для этой цели можем применить гипс. Надеемся использовать настоящие головы, а удаление мозга – простой процесс, как и удаление внутренних частей рта, таких как язык и слизистая. Мы просто воссоздадим их, но нужно поэкспериментировать и посовещаться по поводу наилучших способов сохранения жизненно важных частей головы. Будем исследовать несколько техник и химических веществ и проконсультируемся с таксидермистами, которые являются лучшими в своем деле в Рейхе”. В этот момент доктор Вальтер Бауэр встал и рассказал нам о примере, доказывавшем, что сделать чучело человека вполне возможно:

“Существует один успешный образец чучела человека. Он известен как “Эль Негро” или, в более широком смысле, “Негр”. Образец, конечно же, приобретение колониальное, датируемое 1800-ми годами. Он представляет собой незаконно эксгумированного африканского воина, закрепленного с помощью проволоки, дерева и газет. Экземпляр отправили в Париж в контейнере с чучелами животных. Тело было выставлено напоказ по адресу: Rue Saint France, 3. Этот экземпляр в итоге был перевезен в Испанию и рассматривался, как и до сих пор должен рассматриваться, в качестве европейского колониального артефакта. В настоящее время принимаются меры, чтобы наши представители могли увидеть “Эль Негро” и изучить возможные техники, которые могут быть использованы в наших начинаниях. Сам фюрер осведомлен об этих моментах и может попросить предоставить экспонат для его изучения здесь, в Германии”.

Затем один из младших сотрудников снова поднял вопрос о трудностях, связанных с натягиванием человеческой кожи, так как она высыхает, в результате ее будет трудно натянуть на анатомические копии, а из-за деформации и потери цвета она будет выглядеть неестественно. Доктор Бауэр продолжил:

“Да, это очень важный момент, но могу заверить вас, что мы найдем наилучший способ сохранить как можно больше реальной анатомии. Будем экспериментировать и пробовать разные методы, пока не найдем оптимальный”.

Другой младший сотрудник спросил доктора Бауэра, готовы ли испанцы предоставить для изучения настоящий образец “Эль Негро” и как лучше всего транспортировать такой хрупкий артефакт в Германию.

Тот ответил:

“Если испанские власти, владеющие экспонатом, дадут разрешение, СС полностью возьмет на себя ответственность за доставку. Мы не можем лично гарантировать сотрудничество, но уверен, что фюрер сможет убедить их пойти на уступки, если мы захотим получить в пользование сам экспонат. Конечно, придется обсудить с испанцами вопрос о гонораре, но я не вижу в этом никаких проблем”.

Затем Бауэр спросил: “Рейхсфюрер, хотите ли вы что-нибудь добавить к этой части нашего обсуждения?”

Гиммлер просто повторил следующее замечание:

“Мы имеем доступ ко всем необходимым нам материалам, и, если фюрер лично запросит какой-либо конкретный артефакт, который может иметь существенное значение для нашей работы, я могу заверить, что он будет получен будь то мирным путем или силой”.

На этом встреча подошла к концу. Диана вошла в комнату, чтобы убрать чашки и блюдца со столов. Рейхсфюрер СС встал, поблагодарил всех за участие и пожал нам руки перед уходом. Пришлось подождать еще около тридцати минут, прежде чем мы смогли покинуть зал, где стало душно из-за закрытых окон и приятной теплой погоды на улице. Я была рада, что все закончилось, однако чувствовала себя довольно неловко и была подавлена всем этим. Мысль, что придется вернуться в больницу и сидеть за столом, ковыряя человеческие мозги и препарируя их в поисках аномалий, которые я не могла объяснить, наполняла ужасом. Это вызвало полное отвращение к медицине – я не предполагала, что стану человеческим мясником. Я хотела помогать живым, а не резать мертвых. И в этот момент полностью осознала, частью какого зла невольно стала.

Вскоре после возвращения домой я уселась в своей комнате и записала все, несмотря на предупреждения.

У меня была хорошая память, так как я работала секретарем; были моменты, которые я не могла полностью вспомнить, но то, что рассказала выше, – практически все. В то время мои родители были очень любопытны, но, несмотря на то что донимали меня расспросами, где я была и что там говорили, я ничего не стала рассказывать. Объяснила, что это секрет и, если какая-то информация случайно просочится, нас всех могут арестовать, а то и хуже – казнить. Через два года после войны я усадила их и рассказала все. Мне понадобилось два долгих года, чтобы найти в себе силы поговорить об этом с родителями. Они были потрясены, хотя не удивлены – в душе они точно знали, что происходило с тысячами людей, исчезавшими из города. Мы видели, как у евреев отбирали дома и предприятия, как их избивали на улицах, заставляли носить звезды на одежде, а затем увозили. Не на курорт же они уезжали – это очевидно для большинства, особенно к 1943 году: даже самые невежественные немецкие граждане не могли быть настолько глупы. Кроме того, было много пьяных солдат, ушедших в отпуск с фронта, которые хвастались тем, сколько еврейских свиней убили.

Сегодня люди спрашивают, как я справляюсь с тем, что оказалась вовлечена в это, будучи молодой женщиной. Ответ прост: после войны я обратилась к Богу и каждый день прошу у него прощения, несмотря на то что никому не причинила вреда и у меня не было выбора, кроме как делать то, что мне говорили в той больнице, где я работала, будучи молодой. Да, я могла уйти, но тогда они спросили бы причину. У меня был друг, который притворялся, будто впал в депрессию, говорил, что работа пошатнула его здоровье, после чего его увезли, а позже я узнала, что его не стало. Мне сообщили, будто он скончался от заражения крови, однако я знаю, что это неправда. Его увезли, думая, что он психически болен, и убили, поскольку депрессия была неприемлемым психическим состоянием, с которым нельзя было быть настоящим арийцем. Это проблема, с который мы сталкивались повседневно, от нее не было спасения».

Племянник одного из известных немецких таксидермистов, к которому обратились сотрудники СС, согласился раскрыть некоторую информацию при условии сохранения анонимности. Когда я отозвался, он охотно рассказал, как к его дяде обратились за консультацией по поводу различных способов консервации трупов и создания чучел. Он вспоминал:

«Мой дядя был мастером своего дела. Он изготовил несколько превосходных чучел крупных животных, в том числе кабанов, медведей и волков. В то время это была специальная дисциплина, требующая знаний и навыков, которыми обладали немногие. К нему обратились сотрудники СС, чтобы получить информацию, и он должен был объяснить, что успешно сохранить кожу человека очень сложно по многим причинам. Кожа животных, разумеется, отличается от человеческой, поскольку у животных есть шерсть, а у человека нет. При правильной обработке кожа животных не дает сильной усадки. Нельзя использовать средства для консервации кожи животных на человеческой, так как они совершенно разные. Лишь кожа свиней по генетическому составу похожа на человеческую, однако и в этом случае все непросто. Похоже, СС хотели найти лучших таксидермистов и объединить их усилия для решения всех проблем, которые неизбежно возникнут. Мой дядя сказал, что, хотя проблемы можно решить и найти удовлетворительный метод таксидермии трупов, он не может гарантировать, что вскоре после процедуры или через некоторое время не произойдет какое-либо ухудшение состояния. Образцы должны были храниться в условиях строго контролируемой температуры и влажности и находиться под пристальным наблюдением. Ему было любопытно узнать, какие идеи стояли за всеми вопросами, которые ему задавали о различных методах консервации и методиках, используемых за рубежом, в том числе коренными племенами. Дядя изучал эти вещи в молодости и видел усохшие головы, оставшиеся от племен, практиковавших охоту за головами. Из них удаляли мозг и намеренно уменьшали в размере, так как туземцы часто носили их во время церемоний.

Я знаю, что эти люди несколько раз наведывались к дяде домой и в его мастерскую, где он работал. Затем внезапно перестали приходить – по его словам, примерно в декабре 1943 года. Он поинтересовался, следует ли ему продолжать исследования. В ту же неделю они вернулись и попросили все письменные заметки, которые он подготовил, и все тестовые образцы, которые ему предоставили. Это были небольшие участки кожи, на которых он испытывал различные рецептуры для сохранения эластичности, текстуры и цвета. Одной из основных проблем было то, что кожа человека меняла естественный цвет, приобретая неестественный белесый оттенок, будто ее отбелили. С этим мало что можно было поделать, и он предложил использовать альтернативные методы окрашивания обесцвеченных участков. Перекрасить весь экспонат целиком – чрезвычайно трудоемкий процесс, требующий участия специалиста с соответствующими навыками и знаниями. В конечном счете от всей этой гнусной затеи решили отказаться: она требовала слишком много времени и огромных ресурсов, да и война пошла, внезапно, не в пользу Гитлера. Подобный проект, предложенный и продвигаемый рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером, мог стать реальностью только в случае полной уверенности победы Германии в войне. Тысяча девятьсот сорок третий год стал катастрофическим, и многие предложения отправили в мусорную корзину. Материалы и тексты, написанные дядей, были изъяты и сожжены. Дядю вежливо попросили больше не говорить об этой идее и сказали, что, если передумают, власти с ним свяжутся, однако после этого его больше не беспокоили».

Я спросил, что думал его дядя обо всей этой идее? Поддерживал или нет? Племянник ответил:

«Я не думаю, что он был доволен, скорее его заставили участвовать. Он просто не мог отказаться, так как это влиятельные люди, связанные с рейхсфюрером СС. Отказ по моральным соображениям означал бы, что он не согласен с режимом, и ему, возможно, поставили ультиматум: либо делай, как мы просим, либо у тебя будут проблемы. Так действовал Третий рейх: люди боялись, что их накажут, и страх позволял власти добиваться своего».

Другой источник сообщил, что психически больные из немецких лечебниц были подвергнуты эвтаназии, а часть трупов помещена на хранение в морозильные камеры. Их тела выпотрошили, словно свиные туши. Мозги и органы отправлялись для исследований в различные университеты Рейха. Многие из этих ужасающих образцов оставались запертыми в шкафах учреждений по всей Германии и были случайно обнаружены только через несколько десятилетий после окончания Второй мировой войны.

К сожалению, не существует конкретных доказательств, что немцы действительно намеревались создать тот ужасный музей, о котором говорилось выше. Определенные группы и отдельные лица позаботились, чтобы все документы, существовавшие по этому вопросу, были уничтожены, чтобы после войны их не нашли. Нас можно простить за то, что все это звучит неправдоподобно, однако мы должны помнить: лагеря смерти когда-то были всего лишь слухами, которые люди считали слишком ужасными, чтобы быть правдой. В итоге они оказались более чем реальными. И нам еще многое предстоит узнать о Третьем рейхе.