Я провожу ночь без сна.

Последние часы перед рассветом я сижу, глядя на небо, и ожидаю, когда оно посветлеет. Сперва оно остается черным и на нем колышутся лишь несколько облаков, разделенных широкими промежутками. Кажется, что они пасутся и щиплют звезды – тусклые, холодные, словно стеклянные.

Понемногу на небе появляются оттенки серого, цвета чаячьего пера. Звезды меркнут.

У Брендана случается еще один припадок. Я разговариваю с ним, несмотря на то что охрипла. Он успокаивается и на два часа скрывается за елью.

Тишина. Ночь постепенно сменяется утром. Дождевые капли срываются с веток. Небо становится все светлее, и тотчас на нем возникают розовые и оранжевые прожилки, которые тянутся в разные стороны. Какая-то птица заводит печальный напев, и тот разносится во все уголки леса. Вскоре к ней присоединяется целый хор. Через полянку снова пробегает горностай, не обращая на меня внимания.

Я осторожно шевелю онемевшими руками и ногами. От каждого движения больно, и я впервые замечаю, что падение не прошло даром. Колени ободраны, а когда провожу ладонью по ноющему лбу, то нащупываю шишку. Неудивительно, ведь Брендан буквально швырнул меня на землю. Я оттягиваю ворот мокрой блузки и рассматриваю синяки на плечах. Выше локтей до сих пор заметны желтеющие следы пальцев – видимо, с того дня, когда Брендан напал на меня с хлороформом.

Не хочу на них смотреть. Я поправляю воротник, глубоко вдыхаю свежий, пахнущий смолой утренний воздух и затем достаю из кармана шортов ключ от наручников Брендана. Я перекатываю его в ладони, а потом пытаюсь открыть им свои наручники.

– Я же говорил, – доносится вдруг голос Брендана. – Не выйдет.

Я пугаюсь чуть не до разрыва сердца. Он стоит на поляне, отойдя от елки на всю длину цепи. Вид у него далеко не идеальный. Он устал и ослабел, под глазами синеватые круги, ладони ободраны.

Я прикусываю губу. Что он сделает, если я верну ему ключ? Может быть, запрет меня в ящик, в наказание за побег. Сейчас, когда Брендан ведет себя как обычно, минувшая ночь кажется страшным сном.

– Что будет, когда я верну тебе ключ?

– Я открою наручники.

– А потом?

– Потом ты пойдешь в душ.

На его губах мелькает легкая улыбка, проворная, как горностай.

Я ловлю его многозначительный взгляд. С головы до ног я забрызгана грязью. Но при слове «душ» вспоминаю про одежду – главную причину своей паники. Заговаривать об этом страшно, я боюсь ответа, потому что Брендан тогда будет казаться мне полным психом. Но, впрочем, что может быть страшнее минувшей ночи?

– Ты посадишь меня в ящик? – с вызовом спрашиваю я.

– Господи, Лу, нет.

– Но ты мне этим пригрозил.

– Я думал, может быть, придется запереть тебя, если… если… ну… случится вот это. – Он беспомощным жестом поднимает скованные руки.

Я заставляю себя не отводить взгляд.

– А что потом? Ты же собираешься что-то делать дальше?

– Да, конечно…

Он садится на корточки и некоторое время смотрит на меня. Выражение лица у него непонятное.

– Я не помню, что произошло вчера.

Я гляжу себе на ноги и молчу. Брендан продолжает:

– Это называется флешбэк. Переживание старых травм. Знаешь, что это такое?

– Да, слышала по телевизору, – негромко отзываюсь я. – А потом переключила.

Что ж, по крайней мере, у случившегося есть название. В прошлом меня это не интересовало, потому что не имело никакого отношения к моей жизни.

– Флешбэки бывают разные. Когда накрывает, все вокруг становится черно-белым и как будто отодвигается далеко-далеко. А потом такое ощущение, точно я в ловушке внутри собственного тела. Я тогда уже совсем не понимаю, что происходит. А после приступа ничего не помню.

Брендан замолкает, и спустя некоторое время я поднимаю глаза. Он рассматривает свои исцарапанные руки.

– Что-то меня здорово накрыло, – говорит он. – Я пытался вырваться?

Я киваю.

– Однажды во время приступа я до полусмерти избил человека, потому что принял его… – Он медлит. – …за другого. Вот почему я приковал себя к дереву. Я боялся тебе навредить.

– Ты никогда, типа, не хочешь мне навредить, – ворчу я, – и все время вредишь.

Он опускает голову.

– Прости, Лу.

Брендан говорит так пристыженно, что я ему почти верю. Я инстинктивно провожу пальцами по руке; даже от легкого прикосновения синяки болят.

– Зачем тебе это надо? – сердито спрашиваю я.

Он смотрит на меня.

– Ты никуда не убежишь. Это бесполезно. Я тебя всегда догоню.

Я уже готова проглотить ключ вместе с кольцом и шариком. Просто чтобы увидеть рожу Брендана.

– Некоторые вещи… вызывают приступы. Это называется триггер.

Ага. Значит, мой побег – триггер. Ладно, учтем.

– Э… а какие еще? Ну на всякий случай.

Он встает, добела сжав губы.

– Неважно. Ну, дай мне уже ключ, черт побери.

– Ты злишься. Я не отдам тебе ключ, пока ты злишься.

Брендан нетерпеливо вздыхает.

– Ты все еще боишься.

Я смотрю на него круглыми глазами, и постепенно он смягчается.

– Я не сделаю тебе ничего плохого. Как тебя в этом убедить?

– Отпусти меня.

На лице Брендана снова мелькает улыбка.

– Один – ноль. Но ты сама прекрасно знаешь, что этого не будет. Давай, брось ключ.

Интересно, почему ему так не терпится. Я могу потянуть время – вдруг кто-нибудь, ну чисто случайно, на нас наткнется. При этой мысли у меня начинает громче биться сердце.

– Между прочим, меня ищут, – говорю я. – Может быть, скоро над нами пролетят полицейские на вертолете.

– Вряд ли. В полиции думают, что ты просто сбежала. Каждый год сбегают сотни подростков. Никто не будет обыскивать эти безлюдные леса.

– Врешь, – огрызаюсь я. – Конечно меня ищут. Вот почему ты не дал мне посмотреть «Найди меня»!

– Я дам тебе послушать новости, если хочешь. О тебе там речи не идет. Сама подумай: что твои братья рассказали в полиции? – Брендан внимательно смотрит на меня и не ждет ответа. – Старший брат у тебя такой строгий… ты психанула и сказала ему, что сядешь на автобус и поедешь домой. Или куда глаза глядят. По-твоему, полиции делать нечего, кроме как искать взбунтовавшуюся девчонку? Отдай ключ, и я покажу тебе газеты.

На глаза наворачиваются слезы бессилия и гнева, но я не хочу, чтобы Брендан их видел. Я смотрю на стенку трейлера, на надпись Travel America.

– Это шантаж, – сдавленным шепотом произношу я. – Ты сам знаешь, что это нечестно.

Я слышу, как звенит цепь, когда Брендан движется.

– Зря я это сказал. Ну если хочешь – жди. Пока мы оба не ослабеем. Ты сдашься первой.

Я смотрю на него. Он сидит очень прямо, расправив плечи. Недавние события не оставили на нем никакого следа.

– Эта территория занимает двести тысяч квадратных миль[8], и живет здесь тридцать тысяч человек. Никто тебя не спасет.

Измучившись, я прислоняюсь головой к трейлеру и сжимаю ключ в руке. Мне так плохо, что лучше умереть. Хуже всего то, что я верю Брендану. Нет смысла врать себе.

Я поворачиваюсь к нему и вытягиваюсь вперед, насколько позволяют наручники.

Он сидит шагах в двадцати. Бросить ему ключ нетрудно. Во всяком случае, было бы нетрудно, не будь я голодна, вымотана и морально подавлена. Я не могу себя заставить.

Рука дрожит. Давай, Лу!

А если Брендан врет? Вдруг он все-таки запрет меня в ящике?

На несколько дней или недель… Я вспоминаю: «Лучше тебе умереть и лежать в земле!»

– Ты точно не засунешь меня в ящик? – спрашиваю я.

– Точно.

Лицо у него добродушное, даже ласковое. Но точно так же он выглядел, когда врал про медведей. Я не знаю, когда Брендан обманывает, а когда говорит правду.

– Но ты что-то задумал! Ты сам сказал!

– Да, – отвечает он, не сводя с меня глаз.

– Что?

Брендан вздыхает.

– Не буду врать. Я не хотел все время держать тебя на цепи, но, наверное, теперь придется.

Я поигрываю ключом. Я замерзла, хочу есть и смертельно устала. И мне очень надо в туалет. Не знаю, сколько еще выдержу. Уж точно не допущу, чтобы Брендан смотрел, как я писаю. Может быть, если тянуть время, будет только хуже. Может быть, он так разозлится, что не пожалеет меня. Может быть, он просто притворяется добрым и ждет, когда я верну ключ.

Я снова прислоняюсь к стенке трейлера и смотрю на небо. Над зелеными верхушками сосен пролетают две вороны. Выше – след самолета. Все тихо. Ни шума вертолета, ни машин, ни голосов. Ничего, кроме леса и неба, Брендана и меня.

Вопреки всему, я жду. Брендан молчит. Он садится и начинает перебирать в руке камушки. Время летит как птица, тихо и легко. Солнце встает, и небо приобретает синий, стальной цвет. Земля высыхает.

Я сжимаю бедра, потому что давление в мочевом пузыре уже нестерпимо.

Когда жара становится невыносимой, я забираюсь под трейлер. Я думаю, не сходить ли в туалет прямо там, но, кажется, еще немного можно потерпеть.

Остается только ожидание. По мне ползут какие-то крошечные букашки. Поначалу я их смахиваю, а потом сдаюсь. Губы начинают трескаться. Я пытаюсь прикинуть, какова здесь плотность населения. Двести тысяч квадратных миль и тридцать тысяч человек. Я делю двести на тридцать, потом тридцать тысяч на двести. Я перекатываюсь на живот, насколько позволяют наручники, и пишу дробь на земле, но после точки выходит ноль, и я с досадой бросаю. Ноль целых ноль десятых и что-то там еще. Все тридцать тысяч жителей, вероятно, сосредоточены в одном-двух городках, а остальная территория необитаема.

Я вспоминаю ржавый тягач, который никто даже не удосужился отбуксировать, чтобы он не загораживал дорогу.

Канада. Очевидно, это Канада. В Америке нет таких малонаселенных территорий. Так я, во всяком случае, думаю.

Но с какой стати мне верить Брендану? Он мог наврать насчет площади и населения. Я закрываю глаза.

– Если хочешь меня спровоцировать, – отрывисто произносит Брендан, пиная камушек тяжелым ботинком, – ничего не выйдет.

– Я жду, когда кто-нибудь придет на помощь, – отзываюсь я из-под трейлера.

– Не дождешься.

– Посмотрим.

– Ага.

Я продолжаю ждать. Шаги Брендана и шелест зарослей, когда он время от времени скрывается в кустах, – единственные человеческие звуки, кроме тех, что издаю я сама. Слышится пение лесных птиц, то веселое, то грустное, далекое карканье ворон, жужжание пчел и скрип стволов. Время от времени в зарослях пробегает что-то маленькое и пушистое. Наверное, горностай, а может быть, ласка или бурундук. Сотни белых бабочек порхают среди кипрея, который растет у подножия елей.

Если мы действительно в Канаде, тут водятся гризли. Странно, ночью я про них совсем не думала. Бояться нужно было другого. Теперь я вспоминаю про медведей, но они пугают меня гораздо меньше, чем несколько дней назад. Может быть, это потому, что я лежу под трейлером и знаю, что медведь сначала набросится на Брендана.

Свет меркнет, тени удлиняются. Где-то трудится дятел. Монотонный стук то затихает, то раздается вновь. По-прежнему никаких признаков присутствия людей. Я начинаю смиряться с тем, что меня никогда не найдут. По крайней мере, живой. Все кости болят, мочевой пузырь разрывается, от голода скручивает живот. В ящике я ничего не ела и за завтраком тоже ни к чему не притронулась. А позже перекусила бутербродом, который сделал Брендан во время короткой остановки. И мало пила.

Я в жизни не чувствовала себя такой одинокой. Надежда гаснет, и душу наполняет тоска. Живот наливается тяжестью, как будто я проглотила утюг. Я, конечно, могу ждать и дальше – я слышала, человек способен прожить без воды два дня. Или даже три. Но так долго я не продержусь, особенно после снотворного и голодовки. Я вспоминаю бесконечную, безлюдную дорогу, по которой навстречу нам за день проехали всего пять машин. Пять! Потом я думаю о Брендане, который начинает все нетерпеливее ходить туда-сюда. Я, несомненно, испытаю на себе его гнев, если только не верну ему ключ в самый последний момент, прежде чем умереть от голода и жажды.

И потом, я не хочу описаться.

Наступает вечер. Совсем закоченев, я выползаю из-под машины. Я не спрашиваю Брендана, что он со мной сделает, не запрет ли в ящик. Я больше ни о чем не хочу думать.

Брендан молчит, хотя на лице у него написано облегчение.

Я подаюсь вперед, насколько возможно, и просто бросаю ключ. Без единой мысли. Не глядя на Брендана.

Связка пролетает мимо, но Брендан ее подхватывает. Глядя в землю, я слышу, как щелкает замок. Один, другой. Тяжелые шаги близятся ко мне.

Тут я пугаюсь и прижимаюсь к машине, дрожа и дергая трубу под ней.

– Я не сделаю тебе ничего плохого, – резко говорит Брендан.

Он садится на корточки и отстегивает наручник. На футболке у него пятно пота. Оно по форме похоже на акварельную бабочку: таких мы с Джеем рисовали, ляпая краску на лист бумаги, а потом складывая его пополам. Только эта черная, а не цветная.

Когда Брендан встает, я представляю, как бабочка расправляет крылья и поднимает его в воздух. Если она унесет Брендана далеко-далеко, мы оба освободимся.

– Давай, вставай. Тебе надо попить и поесть, – говорит он, хватая меня за руку.

Я невольно вскрикиваю от боли.

Он немедленно разжимает пальцы и спрашивает, нахмурившись:

– Ну, что такое?

– Я сама.

Я поднимаюсь на ноги, цепляясь за стенку трейлера. Не хочу, чтоб он видел синяки.

– Что такое? – повторяет Брендан. – Тебе больно?

– Нет! – отвечаю я и складываю руки на груди.

Он не имеет права знать, что я чувствую. Я не хочу, чтобы он выяснил что-нибудь еще, помимо того, что уже ему известно. Хоть что-то я от него да скрою. Даже результат его собственных действий.

Он хватает меня за запястье и хмурится, выпятив подбородок.

– Я тебе не верю. А ну покажи!

– Я ушиблась, – уклончиво говорю я. – Ничего страшного.

– Ушиблась…

Он задирает рукав блузки. Я не сопротивляюсь: он все равно одержит верх. К чему раз за разом убеждаться, что Брендан сильней?

– Ох, черт, – говорит Брендан, обнаружив иссиня-зеленые следы; несколько пятен уже потемнели. – Это на обеих руках так?

Я киваю и смотрю в сторону, на куст шиповника.

– Больше этого не повторится, – произносит Брендан сквозь зубы. – Никогда. Что бы ни было. Слово даю.

– Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать. – Я вырываюсь и опускаю рукав. – И вообще… ты правда думаешь, что самое страшное – это синяки? Избей меня до полусмерти, изнасилуй, что угодно – плевать, главное, оставь меня потом на обочине!

Брендан вздрагивает, как от удара. Кажется, что сейчас он мне врежет. Тут, видимо, он вспоминает обещание, которое дал полминуты назад.

– Ты сама не знаешь, что говоришь. Ты не в себе. Давай, заходи, – приказывает он, сжав кулаки.

Меня не нужно просить дважды. Я обхожу его по дуге и возвращаюсь в свою тюрьму.

Зайдя в душ, раздеваюсь. Шорты цепляются за разбитое колено, вскрывая уже начавшую заживать рану, и по ноге тонкой струйкой течет кровь. Немного жжет, но я почти не обращаю внимания, как будто все это происходит с кем-то другим.

Заполнить пустоту в душе невозможно. Сейчас я не испугаюсь, даже если Брендан зайдет в душ и увидит меня голой. В любом случае чего он не видел, когда носил меня, бесчувственную, в туалет? Я выбрасываю одежду из душевой кабинки на пол, закрываю пластиковую дверь и включаю горячую воду. Крошечный закуток наполняется паром. Вода льется на темя. Обжигающе горячая. Но боль стихает.

Я моюсь гелем и шампунем, которые дал Брендан. Гель пахнет травами, шампунь мхом. Интересно, можно ли нагреть воду так, чтобы выжечь из души горе. Или воспоминания. Я хочу вымыть из головы все, но главное – образы братьев. Не те, что я представляю постоянно, но те, что упорно отгоняю. На их лицах ужас от осознания, что я пропала. По-настоящему пропала, не просто сбежала. Я знаю, братья в это не поверили. Может, сначала они и подумали, что я удрала, но потом, не обнаружив меня, наверняка решили, что я попала в беду. Они знают, как я их люблю. Даже Итан – что бы я ни говорила. Я бы ни за что не сбежала.

На глаза наворачиваются слезы. Я представляю, как Итан смотрел на часы и тревожился, ожидая моего возвращения из туристического центра. Ходил по темному кемпингу и звал меня. Ежился от страха при мысли о том, что могло со мной случиться.

У меня вырываются рыдания, от которых содрогается все тело. Я не могу сдержаться. В жизни так отчаянно не плакала.

Я подставляю лицо под горячую струю душа, мечтая раствориться. От жара дыхание перебивает, мой плач глохнет.

Вот бы утонуть…

Прости, Итан. Прости, что наговорила гадостей. Прости, что пошла с Бренданом. Прости, что он меня похитил. Прости, что заставляю тебя бояться. Прости, что не могу подать о себе весточку. Прости, что со мной всегда было так сложно…

Мне есть за что извиняться. Есть о чем сожалеть.

Душ вдруг выключается. Мыльная серая вода на полу кабинки доходит мне до лодыжек.

Я как под гипнозом смотрю на душ, из которого падают редкие капли. Наверняка это Брендан помешал мне свариться в кипятке.

– Ты истратила всю воду в баке, – говорит он из-за двери. – Подожди немножко, сейчас залью еще.

Пропустив его слова мимо ушей, я беру полотенце, которое повесила на дверную ручку, и заворачиваюсь.

– Ты в порядке?

Я киваю, хоть он этого не видит.

– Луиза, ты в порядке?

Ничто и никогда не будет в порядке. Я делаю несколько глубоких вдохов. Кожа у меня красная, как помидор. Очень странно. Мне больно, словно я сильно обгорела на солнце, но я ничего не чувствую. Время как будто пошло вспять…

Брендан распахивает дверь и смотрит на меня как на чудище. Он качает головой, но молчит. Я замечаю ссадину у него на лбу. Видимо, мне все-таки удалось его стукнуть. Однако меня это не радует.

Наконец Брендан возвращается на кухню. А я машинально иду на свое место, закрываю дверь и сажусь на кровать. Пустота в душе сменяется полным спокойствием. Я роюсь в куче одежды, которую выбросила из шкафа, пока не нахожу хоть что-то непохожее на мои личные вещи. Вот джинсовые шорты. И черная футболка с вырезом «лодочкой». Брендану, возможно, нравится этот стиль. Но для меня это уже не имеет никакого значения. Держа футболку и шорты в руках, я встаю на кровать и открываю ящик. Быстро окидываю взглядом белье. Все очень простое, без кружев и рюшечек. Лифчики и трусики – просто белые. И нужного размера. Я наугад вытаскиваю то и другое, снимаю полотенце и одеваюсь. А потом просто сижу, глядя в пространство. Все чувства словно притупились.

Появляется Брендан с подносом. Он следит, чтобы я съела тарелку овсянки и выпила два стакана воды. Потом он мажет какой-то коричневой жижей рану на правом запястье и меняет повязку. Понятия не имею, когда и как слетел бинт. Я до сих пор не чувствовала боли. Но даже боль не имеет никакого значения. Это все происходит с кем-то другим, не со мной.

– Надеюсь, не воспалится, – бормочет Брендан.

Он бинтует мне и левое запястье. Просто на всякий случай. Я понимаю, что он имеет в виду. На всякий случай – потому что отныне я буду носить наручники. Кожа на левой руке уже натерта.

Закончив перевязку, он мажет мне чем-то предплечья и локти. Пахнет хвоей и розмарином. Затем Брендан дезинфицирует ободранные колени.

Для моей души у него, конечно, нет лекарства.

Закончив, он относит аптечку на кухню. Потом возвращается, снимает наручник с моего запястья и надевает на лодыжку. Другой конец пристегивает к железной цепи, которая по-прежнему висит на стене.

А затем вопросительно смотрит на меня.

– Ты это серьезно сказала? – спрашивает Брендан, скрестив руки на груди.

Вместо ответа я тереблю край футболки. Очень приятно ее скручивать и сжимать, представляя, что это шея Брендана.

– Что я могу сделать с тобой все на свете, лишь бы потом отпустил, – уточняет Брендан.

Зрачки у него превратились в точки. Я впервые вижу, какого цвета у Брендана глаза. Карие, а не черные.

Он недоверчиво качает головой.

– Да это надо быть зверем!

Я закрываю глаза и стараюсь не обращать на него внимания.

– Я просто хочу, чтобы ты осталась со мной. Вот и все.

«Вот и все». Ну да, конечно.

– Я тебя больше не трону… и ничего такого не будет. Пока ты сама не захочешь…

Я порываюсь спросить, верит ли он сам в эту ерунду. Если Брендан действительно намерен вечно таскать меня с собой, рано или поздно он не удержится. В конце концов я утрачу неприкосновенность. Завтра. Послезавтра. Через неделю. Через год. Зависит от того, какой у него уровень тестостерона.

– Я дождусь, когда ты будешь готова. Обещаю.

Глаза у Брендана блестят, в них смесь тоски и тревоги, как будто он сам ждет этого дня с предвкушением и страхом. Раньше я никогда не видела у него такого выражения. Но прежде чем я успеваю понять, что это значит, странный блеск пропадает и Брендан обретает привычную уверенность.

– Этого не будет, – говорю я надломленным голосом. – Никогда.

Он смотрит на меня внимательным взглядом, от которого каждый раз перехватывает дыхание.

Зрачки у Брендана расширяются. Словно в воду капнули чернила. Не сводя с меня глаз, он демонстрирует свои запястья. Оба ободраны до крови. Но на левой руке по-прежнему висит плетеный браслет с серебряной монеткой. Она печально качается, как слезинка, которая не может упасть с ресниц.

– В этот раз, – мрачно говорит Брендан, в то время как я упрямо смотрю на монетку, а не на ссадины, – тебе повезло. Я вовремя себя приковал. В следующий раз могу не успеть. Поэтому хорошенько подумай, стоит ли убегать.

Он смотрит на цепь.

– Если, конечно, у тебя вообще появится шанс.