Если вы современный подросток, вы проводите гораздо меньше времени, встречаясь с подругами и друзьями, – почти на час в день меньше, – чем предыдущее поколение[401]. Вы слышите меньше шуток и смеха вживую, вы видите меньше слез наедине, вы имеете гораздо меньше возможностей прикоснуться к другому человеку – гораздо меньше поцелуев и объятий, – чем любой подросток с тех пор, как социологи начали вести соответствующую статистику. У вас гораздо меньше возможностей совершить ошибку в чьем-то присутствии, пожалеть об этом, извиниться, стать чуточку взрослее.
Ваши родители следят за каждым аспектом вашей жизни, разворачивающейся в социальных сетях, и, если что-то случается с вами или вашими друзьями, они узнают об этом практически одновременно с вами. У вас с друзьями нет своего отдельного мира, в котором можно что-то делать без катастрофических последствий: вашим родителям, всегда подключенным к Вотсапу, известно о каждом ребенке, пойманном за вейпингом в школе, через несколько часов после того, как это произошло. Они заочно или лично участвуют в каждой вашей ссоре, каждом конфликте с учителем, каждом недоразумении с подругой. Ваши родители – ваши лучшие друзья по умолчанию.
Ваши родители посещают каждую вашу тренировку и игру и регулярно общаются с тренерами и преподавателями. Кроме интернета, у вас нет другого места, где можно было заниматься всякими интересными или просто дурацкими вещами без их ведома, напутствия, поощрения и обязательного авторитетного мнения.
Ваши бабушки и дедушки живут далеко. Вы с ними не близки, а вести светские разговоры, в которых у вас нет ни малейшей практики, вам тяжело. Ваши родители, очевидно, предпочитают, чтобы вас наставляли другие люди – которым они платят и которые перед ними отчитываются.
Каждый день заполнен внеурочными занятиями под руководством других взрослых, которые оценивают ваши достижения. Они обязательно дают вам знать, когда дела у вас идут в гору и когда наоборот. Сухой остаток сообщают родителям: “Перевороты у нее стали почетче, но над бревном еще надо поработать”. За вами всегда, во всем, что вы делаете, следит озабоченный взрослый взгляд.
Вы спите меньше, чем ваши сверстники в любом предыдущем поколении, – гораздо меньше, чем нужно[402]. Бывают дни, когда вы настолько устаете, что кажется, у вас не кожа, а тоненькая пленка. Беспокойство проникает в ваш организм, не встречая сопротивления.
Многие из ваших подруг пробовали наносить себе порезы или заниматься другими творческими формами членовредительства. Когда вам тоскливо, вы всегда помните про такую возможность. Это часть понятного языка – способ сказать: “Спросите, каково у меня на душе”. В вашей школе на стенах больше информации о горячих линиях для самоубийц, чем о предстоящем выпускном. И нельзя не заметить, что главная задача школьного психолога – тоже вынюхивать мысли о самоубийстве в ученических головах, как у немецкой овчарки – пластичную взрывчатку в чемоданах.
Ваши родители и учителя сходят с ума по поводу вашего психического состояния, и не без причины. Половина ваших подруг или ходят к психотерапевтам, или принимают таблетки, или и то и другое. Ваши родители уже достаточно обеспокоены и тоже нанимают вам психотерапевта для еженедельных бесед. “Здесь не может быть неправильных ответов”, – уверяет вас женщина в черных брюках-стрейч и пластиковых очках под тихое журчание выписанного по каталогу комнатного фонтанчика. Однако оказывается, что очень даже есть и некоторые из них влекут за собой диагноз. В каком бы благостном настроении вы ни пребывали всю неделю и как бы тщательно вы ни следовали советам терапевта, она никогда не скажет: “Ну, теперь все в порядке! Можешь больше не приходить”.
Уже год, как вам поставили диагноз; вы теперь почти с ним сроднились, как с собственным именем. Родителям явно стало легче – они узнали название вашей проблемы. У большинства ваших друзей тоже есть диагноз. Он действует как амулет; вы начинаете подозревать, что, может быть, это самое ценное, что у вас есть. Но одновременно вы чувствуете себя как лобовое стекло с расходящимися трещинами от попавшего камешка: “ездить можно, но ремонту не подлежит”. Вы никогда не будете ничьей опорой – у вас недостаточно прочности, чтобы поддерживать кого-то еще.
Ваш терапевт думает, что, может быть, было бы полезно что-нибудь попринимать, и педиатр с радостью соглашается. Лекарства приносят успокоение, снимают приступы бессилия, но иногда вам хочется, чтобы эти тренировочные колеса не были намертво приварены к вашему велосипеду. Кто знает, на что вы были бы способны без них? Вы так долго принимаете антидепрессанты, что теперь уже и не представить.
Вы набираете вес. Но с этим трудно что-то поделать: из-за лекарств вам труднее сдерживаться, глядя на еду. Они убили в вас сексуальное влечение. Вы даже не уверены, имеет ли это какое-нибудь значение. Вы проводите гораздо больше времени на диване. Вы больше не мучитесь угрызениями совести по этому поводу – и, значит, гораздо меньше склонны что-то предпринимать.
Всякий раз, когда приходится чего-нибудь ждать – пока принесут еду, пока начнется шоу, пока заговорит подруга, – у вас внутри начинает зудеть. Ведь вас всю жизнь приучали воспринимать ожидание как что-то невыносимое. И вы носите в кармане машинку для снятия стресса, которую еще можно было бы назвать психологической жвачкой. Она заводит вас все глубже в чащу собственной психики со всеми ее призраками: бывшим парнем, которому вы не нужны, вечеринкой, на которой вас не было, бесчисленными напоминаниями о вашей неадекватности.
Ваш смартфон потакает каждой вашей прихоти, и это вроде бы прекрасно, но из-за него теперь так сложно адаптироваться к некликабельному миру. Все реальное вызывает разочарование. Никакому другу не пересмешить видеомем на экране смартфона. Никакой девушке не перещеголять своими статями бесконечный парад сексапильности у вас в кармане. Можно было бы договориться с кем-нибудь сходить в заведение и съесть пиццу, но, чтобы пиццу доставили вам домой, достаточно провести один раз пальцем по экрану; “бесконтактная доставка” означает, что не нужно разговаривать даже с тем, кто ее привезет.
Иногда, переписываясь в мессенджере с одноклассницей, вы теряете бдительность и отправляете что-то, что следовало придержать при себе. Это была только шутка, но ничто не бывает только шуткой. Друзья сохраняют все вами сказанное в виде скриншотов. Вы делаете то же самое, руководствуясь доктриной гарантированного взаимного уничтожения, а гарантами служат учителя, администраторы и приемные комиссии колледжей.
Вам редко удавалось провести целый вечер в общении с подругой, которая уделила бы вам все свое внимание. Вы не знаете почти никаких ее секретов, она не знает ваших. Она уже поделилась своими самыми интимными переживаниями с терапевтом – повторять все заново кажется напрасной тратой времени.
Да и вообще, у вас совсем нет времени на подруг. Ваша стажировка с полной, но неоплачиваемой занятостью поглощает каждую лишнюю минуту: пять, шесть, восемь часов в день – настройки не врут – глядения в телефон.
“У меня психика ни к черту”, – сообщаете вы участникам вашего чата. У нас тоже, реагируют остальные. Вам не верится, что в этом возрасте у вашего отца была настоящая работа. Вы чувствуете, что и близко не готовы к чему-то подобному.
Никакой другой жизни, кроме той, в которой вас все время кормили с ложечки, вы не знаете. Иногда вам приходит в голову мысль: “А что, если риск – это и есть единственный способ почувствовать, что ты готов? Что, если решение психических проблем переходного возраста заключается в том, чтобы наконец из него вырасти?” Чем иначе объяснить тот факт, что бесконечная череда облегчений и терапии, растягивающих детство как жевательную резинку, только продлевает ваши мучения?
Когда у вас рождается ребенок, меняется всё. Не только ваш распорядок дня, ваше домашнее хозяйство, с кем вы заводите знакомства или куда ездите отдыхать. Вы закрепились в системе человеческого общества: вы теперь чья-то мать или чей-то отец.
Вы – тот человек, к кому обращен плач ребенка, когда ему больно или плохо. Тот, кто стискивает подлокотники и сдерживает крик, когда он учится водить машину. Тот, кто перед сном кладет рядом с собой телефон, включенный на полную громкость, в ожидании новостей о том, что она благополучно добралась до места назначения, что он получил работу, которую хотел, что у нее родился ваш внук.
Вы – тот или та, кто вы есть в этом мире, потому что вы – всё для вашего ребенка. Когда он думает о том, как ведут себя взрослые, его мысль неизменно обращается к вам. Даже если он не хочет следовать вашему примеру, этот пример всегда останется отправной точкой, от которой он будет строить свою жизнь.
Вам не нужно досконально разбираться в работе человеческого мозга и его бесконечно сложных структурах, чтобы узнать, что беспокоит ваших собственных детей. Вам, скорее всего, не нужны лекарства, трансформирующие психику, чтобы их вылечить. Вам просто нужно твердое желание сделать его жизнь лучше, убрав все плохое и освободив место для хорошего.
Это как в старом анекдоте: мужчина заходит в кабинет врача с жалобой: “Когда я пью кофе, глаз все время что-то колет. Что мне делать?”
Врач отвечает: “Может быть, вынуть ложечку?”
Решение этой проблемы не требует врача. Человеку нужно только кое-что поменять в своей жизни: перестать делать то, что ему очевидно вредит. Климатическая паника, разговоры о мире-который-скатывается-к-фашизму, выискивание вытесненных психотравм, айфоны, ненужная психотерапия. Это не естественный кризис. Это то, что мы сами впустили в свою жизнь.
Для ребенка нет ничего страшнее, чем растерянный или напуганный вид его родителей. У когнитивно-поведенческих терапевтов получается вылечивать тревожность у детей, вылечивая ее у родителей, потому что родители часто передают свое беспокойство детям. Но мы точно так же можем передавать им спокойствие. Мы можем быть смелыми ради них, потому что именно этого требует каждая жизнь, стоящая того, чтобы ее прожить: не отворачиваться от того, что нас пугает, снова, снова и снова пытаться сопротивляться страху – независимо от того, насколько мы внутренне каждый раз к этому готовы.
Отключите звук экспертам, отпишитесь от родительского форума журнала Slate, начните устанавливать правила, соответствующие вашим ценностям, и требовать от детей их соблюдения – и вы удивитесь, насколько вам начнут нравиться ваши дети. Потому что в нормальном мире так и должно быть. В жизни нет ничего, что могло бы сравниться с этим замечательным приключением – вырастить ребенка.
Вы никогда не наблюдали, как молодая мать загружает продукты в багажник машины, держа в одной руке малыша? Нет зрелища более греющего душу, более приковывающего внимание. Она устала, ей много нужно сделать, ее голова полна забот – потому что весь ее мир сейчас держится стальным захватом ее руки.
Жеребенок, рождаясь, почти готов к беговому полю. Наши дети появляются на свет чудовищными неумехами. Почему человеческий детеныш так долго взрослеет? Зачем природа создала это затянувшееся детство?
Насколько я могу судить, предназначение детства – дать детям возможность рисковать, то есть набивать разного сорта шишки, и упражняться в том, что им понадобится во взрослой жизни, пока они беззаботно живут под родительским крылом. Детство существует, чтобы дети могли завести непредсказуемого друга, проиграть в бейсбольном матче, дать отпор задире, собраться с силами что-то сделать, протянуть руку помощи другому ребенку. Нам нужно, чтобы они делали вылазки во внешний мир и плакали от огорчения, чтобы они пробовали, терпели неудачу, но, в конце концов, добивались успеха – и всё это, пока мы живем с ними в соседних комнатах.
Это и есть счастливое детство: испытать все огорчения взрослой жизни в малых дозах, чтобы выработать иммунитет к отравляющим наше существование душевным страданиям и потерям. И когда они спотыкаются, им чаще всего не нужен сеанс со школьным психологом. Им нужно сказать: не бери в голову. Они должны увидеть в наших глазах не беспокойство, а веру в то, что у них все будет хорошо. А нам нужно, чтобы все это произошло, пока они еще дети. Если они впервые сталкиваются с разочарованием или отторжением уже взрослыми, значит, что-то пошло не так.
Родителям это известно. Поэтому – до того, как вмешались специалисты, – мы всегда занимались бета-тестированием своих детей: мы манили, стращали, обнимали. Давали им почувствовать, каково это – игнорировать наши предупреждения, но затем помогали им подняться, отряхивали и отправляли их дальше.
Именно для этого отцы сжимают руками пухлые лодыжки малыша, переворачивают его вверх ногами и подбрасывают высоко в воздух под звуки его же заливистого смеха. Они подготавливают ребенка для будущего: намеренно вызывают у него радостное возбуждение и страх, пока еще могут контролировать риск, пока они еще в состоянии поймать ребенка на руки.
Попробуйте вынуть ложечку. Если бы доктор в анекдоте был чуть менее толковым или вел себя чуть менее этично, он бы прописал пациенту обезболивающие, назначил МРТ и выписал счет за полное офтальмологическое обследование. А необходимо было просто негативное решение: устранение очевидной причины вреда.
Мы позволяли нашим детям пить из больших кружек, из которых торчало множество таких ложечек: айпад, когда они были маленькими, потом еще хуже – айфон. Так начиналось постепенное рассеивание их внимания, истощение их радости от окружающего мира, который, конечно, не мог сравниться с этими игрушками. Когда они сидели дома в одиночестве, им даже не приходило в голову, что они чего-то лишены.
Проникая повсюду, новые технологии принесли с собой непрерывное подлаживание. Мы приучили наших детей к жизни, в которой почти все их желания немедленно удовлетворялись, – на экране гаджета можно захотеть и посмотреть любое выбранное шоу, остановить его, как только наскучит, подыскать следующее, или заказать еды, или купить новую обувь, или даже набрать номер и увидеть лицо друга. Черепаший темп более содержательной жизни, моменты, спонтанно рождающие общение – совместный подъем в лифте, сидение в зале ожидания, очередь в кассу, поездка на велосипеде, – все это стало почти невыносимым.
Школы расширяли штат за счет блюстителей детского психического здоровья и увлеченно начинали играть в психотерапевтов – регулярно, согласно расписанию, не интересуясь наличием, собственно, у детей самой проблемы и между тем настраивая их постоянно думать о своих чувствах. Школьным психологам так нравилось говорить о скрытой боли наших детей, они выискивали и раздували каждый крохотный повод для тревоги. Потому что тревога – это их хлеб.
Недавно я беседовала с матерью семнадцатилетнего парня, которому в средних классах ненадолго поставили диагноз СДВГ, прописали риталин и заставили ходить к терапевту. Когда ему не понравились ощущения от риталина и он сказал, что больше не будет его принимать, родители нехотя согласились. Через несколько лет, когда наконец нашлась сфера занятий, где у него что-то получалось, и школьные предметы, которые всерьез его заинтересовали, он стал вспоминать время, потраченное на психотерапию, с ненавистью. Матери он сказал: “Ходить на терапию – это все равно что учиться кататься на лыжах, все время думая про деревья [чтобы не врезаться]”.
Если школьные специалисты действительно хотели бы оздоровления детской психики, первое, что они сделали бы, – это запретили смартфоны в течение учебного дня[403]. То, что социальные сети пагубно сказываются на психологическом самочувствии наших детей, сейчас уже фактически твердо доказано. Но я бы на этом не останавливалась. Смартфон – эта соска для взрослых на все случаи жизни, эта машинка эскапизма и болезненной саморефлексии – последнее, что нужно нашим детям, пока они готовятся к взрослой жизни. Это не единственная сила, затягивающая подростков в порочный круг негативного самососредоточения, но, пожалуй, самая вездесущая и самая действенная[404].
Консультанты-психологи, которые хоть чего-нибудь стоят, сказали бы: “Мы не можем работать в такой обстановке. Если вы хотите, чтобы мы помогли вашим детям, мы в первую очередь настаиваем на том, чтобы все смартфоны сдавались в начале учебного дня и возвращались только в самом конце”. Чего проще? Для наглядности проведите аналогию со школьной медсестрой, которой пришлось бы заявить: “В первую очередь я настаиваю на том, чтобы курение было запрещено во всей школе и на прилегающей территории. Любую проблему со здоровьем курение только усугубляет. Если вы хотите, чтобы я помогала детям, давайте начнем с создания нормальных условий для их здоровья”.
Но школьные психологи практически никогда не требуют запретить смартфоны в своих школах, даже на протяжении дня[405]. Вместо этого они забирают себе существенную часть расписания и раздают советы о том, как достичь “позитивного самоощущения”: “Попробуйте медитацию, попробуйте самоосознанность, попробуйте вести дневник благодарности. Расскажите нам о своих проблемах; мы найдем решение”. Они ведут себя так, как будто ими движет желание не приходить на помощь детям в ситуациях эмоционального кризиса, а расширять сферу своего влияния.
Психотерапевты всех сортов награждают детей диагнозами, не задумываясь о психологических побочных эффектах: о том, как это повредит их вере в свои силы, их пониманию своей личности. Врачи пичкают детей психотропными препаратами, ограничивающими их способность чувствовать, адаптироваться, расти. И никогда не предупреждают о симптомах отмены, о том, какой удар их ждет, если они когда-нибудь захотят увидеть, каково это – существовать в мире без эмоционального термокостюма.
Лекарства, которыми мы нагружаем еще только развивающуюся психику – два, три, даже десять штук за раз[406], – тормозят интеллект, подавляют половое влечение, сужают диапазон эмоций, возможно, даже притупляют уколы совести. Такими мы отправляем детей в школу: только что они были капризными, теперь они похожи на зомби. Невосприимчивые к боли и тревогам, с подмороженной мотивацией и интеллектом, они смутно чувствуют, что чем-то обделены: своей собственной полноценной жизнью.
Мы, родители, слишком долго мирились с таким положением вещей. Для нас стало нормальным мыслить диагнозами – ярлыками, наклеенными на наших детей людьми, которые не знают о них даже миллионную часть того, что знаем мы. Неудивительно, что наши дети теперь считают свой диагноз определяющей частью своей личности. Мы сами так считаем.
Незаметно для себя мы стали хуже думать о своих детях. То, что мы сами спокойно делали в детстве, – это им не по плечу, решили мы. “Ну не может она сесть в самолет без айпада”. Или: “Я не могу отобрать у нее айфон; он есть у каждой девочки в классе”. Или: “Я знаю, что оставалась дома одна, когда была в ее возрасте, но сейчас все по-другому”. И так далее, и так далее. Мы почему-то решили, что риск, на который мы сами шли не задумываясь, для них теперь – что-то невообразимое.
Мы стали смотреть на собственных детей как на товар в магазине, где на этикетке напечатан состав и питательная ценность, то есть в нашем случае – выдержка из классификации психических болезней. Пока я писала эту книгу, я все время прислушивалась к тому, в каких выражениях родители говорят о своих детях. “Ну, она у меня СДВГ”, – слышала я не от одной мамы. “Он вообще-то очень умный и развитый, но у него проблемы с сенсорикой”, – снова и снова отвечали другие на обычный вопрос о том, как дела у их детей.
Один мой друг поделился новостью о том, что его сын поступил в колледж штата, следующим постом в фейсбуке: “Это нечто поразительное: ребенок с дислексией, у которого были проблемы в начальной школе, доучился до последнего класса и реально превзошел все ожидания, в том числе, я думаю, свои собственные”.
Я вспомнила нескольких знакомых с дислексией: одна из них была математическим гением. Она окончила Уортон, где изучала финансы, после чего работала на Уолл-стрит и дальше открыла несколько собственных бизнесов. Для нас она была подругой, которая организовывала лыжные походы, торговалась и договаривалась с кучей людей, чтобы устроить нам несколько невероятных приключений, каждый раз новых и ни на что не похожих.
Когда мы говорим про своего ребенка словами, выученными у экспертов, мы позволяем этим посторонним людям подтачивать нашу с ним связь. Мы позволяем экспертам занизить нашу собственную оценку наших собственных дочерей и сыновей.
Думала ли мама Томаса Джефферсона о нем как о “своем сыне-дислексике”? Или мама Джона Кеннеди? Стали бы они президентами с такими мамами? Для родителей противоестественно смотреть на детей такими глазами. Лаконичные ярлыки иногда бывают полезны профессионалам, но в нашей жизни это – просто инородный элемент. Они примитивны и унизительны, и им ни в коем случае нельзя позволять отравлять родительские чувства.
Мы думаем о своих детях в своих собственных категориях: мягкость их щек, трепетание их ладошек в наших, запах их волос, когда мы целуем их на ночь. Я узнаю одного из своих сыновей по его опереточным вспышкам ярости, за которыми несколько минут спустя следуют приниженные извинения. Часть моего представления о нем – это навсегда отпечатавшийся в памяти момент, когда он внезапно грязно обругал своего брата-близнеца на пасхальном седере. После того как он был отправлен в свою комнату, мы дружно рыдали от смеха.
Он – тот из детей, кто обязательно спросит меня, как прошел день, и обязательно выслушает мой рассказ. У него есть ежедневный ритуал – читать статистику “Доджерс” и “Пэкерс”, как, впрочем, и их соперников, чтобы всегда быть наготове помочь своим командам сбором и анализом актуальной информации. Ночью, отправляясь спать, он тихо напевает себе под нос.
Моя дочь до сих пор держится за мою руку, даже когда мы просто ходим по дому. Это человек, который подначивает, отпускает шуточки, встревает в чужие разговоры. У нее громкий хохот, почти крик. И она – талисман нашей семьи: в школе каждого из нас знают в первую очередь по тому, кто кем ей приходится.
Другой мой сын всегда больше всех меня защищает, по непостижимым и явно мной не заслуженным причинам. Он быстрее всех забирает у меня из рук что-то тяжелое и беспокоится, чтобы со мной ничего не случилось. Его ум занят бесконечными каламбурами, логическими загадками и неожиданными связями между вещами. Прежде чем провалиться в сон, ему обязательно нужно пересказать мне все события дня.
Я бы могла определить, перед кем из моих детей стоят какие проблемы, но заниматься здесь даже размышлениями на эту тему кажется мне предательством. И вообще, кто я такая, чтобы судить, что является проблемой, а что нет? Эти дети останутся полноправно моими только на самой ранней стадии своего становления. Некоторые их черты, которые я могла бы записать в колонку недостатков, могут в каком-нибудь непредсказуемом контексте оказаться достоинством. Или, например, причиной, по которой однажды их полюбит другой человек. Множество людей любят своих супругов за их причуды. С другой стороны, я ни разу не слышала, чтобы кто-то любил кого-то за его диагноз.
И я прекрасно знаю, что моим детям предстоят испытания и огорчения, – эта мысль пронзает мне сердце раскаленной иглой. Я читаю некрологи. Все эти точечные газетные фото замечательных мужчин и женщин в Wall Street Journal – их жизнь, хотя и принесла им славу, часто была отмечена горем и нищетой. И это люди, которые написали великие книги, основали влиятельные компании, изобрели поразительные вещи, создали семьи, завели верных друзей, наполнили свой дом детьми и внуками.
Даже самая удавшаяся жизнь содержит в себе какую-то долю горечи. Этого не избежать.
Но если мы хотим, чтобы дети смогли прикоснуться к несметному богатству радостей жизни, мы должны посторониться и не заграждать им путь, и заодно убрать с пути все технологические помехи. Экран не станет им товарищем – по крайней мере таким, который делает их жизнь полноценной. Ваши дети спокойно могут досидеть до конца ужина или конца поездки в машине без айпада – им он нужен не больше, чем вам. Подростки прекрасно обходятся обычным мобильным телефоном. Они не слабее вас – если только вы сами их такими не сделаете.
Поступайте согласно принципу вычитания. Очистите рану от грязи, и тело само ее заживит. Пока вы не вычтете из окружающей среды факторы загрязнения, мешающие вашему ребенку: экспертов, технологии, постоянный надсмотр, лекарственные или другие вмешательства в естественный ход вещей, – вам будет трудно знать, насколько он счастлив теперь или насколько способен быть счастливым.
Как понять, пора ли отправлять вашего тринадцатилетнего ребенка к психотерапевту? Просто: не делайте этого, пока не исчерпали все другие варианты. Если обстоятельства вынуждают вас к этому, изучите все данные о его терапевте, как вы бы сделали в отношении любого хирурга перед ответственной операцией. За исключением самых серьезных случаев, вашему ребенку будет намного лучше обойтись без терапии. За исключением самых тяжелых обстоятельств, вашему ребенку полезнее всего будет знать, что главный человек в создавшейся ситуации – это вы и что вы не считаете, что с ним что-то не так.
Перестаньте позволять незваным специалистам вклиниваться между вами и вашими детьми. Подросткам, страдающим от тревожности или депрессии, явно не помогают самые популярные сегодня методы работы с детской психикой. Да, здоровый подросток бывает непредсказуемым и может сводить с ума окружающих – мы знаем это, потому что сами это пережили. Но сегодня нормальных подростков лишают здоровья ненужным лечением, навязчивой и топорной заботой специалистов. Однако главный, хотя и подспудный, вред специалистов по психическому здоровью заключается в том, что они упорно приучают наших детей к постоянному пережевыванию одного и того же вопроса – излюбленного вопроса терапевтов: “И что ты при этом почувствовал?” Когда юная психика зацикливается на этом вопросе, результатом будет только усиление эмоциональной дисрегуляции, торможение роста, превращение подростка в пятилетнего малыша, а молодого человека – в очередного вечно “еще-не-готового”.
Профилактическое вмешательство психотерапевта или психиатра – вмешательство, ненужное по определению, – замораживает созревание юного существа, загоняя его в ловушку болезненной циклической рефлексии над своими чувствами, зависимости от лечения, всеудушающей антипатии к риску. Оно мешает нормальному процессу подрастания подростка, которое и должно привести к избавлению от подростковой неуверенности и неопределенности. Мы интерпретируем заторможенность молодых людей как непорядок с психикой. Но очень часто дело не в этом. Это особого рода немощь от осознания, что в том же самом возрасте их дед женился на их бабке, а им сегодня слишком страшно даже пригласить девушку на свидание.
Это никакой не кризис психического здоровья. Скорее уж кризис эмоциональной ипохондрии и терапевтической ятрогении. Он коренится не в анатомии мозга, а в наведенной душевной слабости – в страхе, в разочаровании, в недоразвитом потенциале, в парализующем ужасе перед собственной пассивностью. Это однозначный и непреложный вердикт: они не смогли стать взрослыми.
И когда терапевт ставит вашему ребенку новый диагноз – у него их большой запас, на все случаи, – маловероятно, что он выявит реальную патологию. Скорее всего, он просто заставит вашего ребенка думать о себе как о больном и вести себя соответствующе.
Иэн был старшим юристом в высокостатусной адвокатской конторе, куда я недавно устроилась и не успела еще себя ничем проявить. Наделенный блестящим умом и невероятным трудолюбием, он нравился всем. У Иэна был единственный недостаток: пятнадцатилетний[407] “форд таурус”, на котором он только и передвигался.
Когда Иэна решили сделать партнером, фирма поставила твердое условие: он должен был купить новую машину. Остальные партнеры хотели довести до Иэна, что его машина роняет их репутацию – что она не красит их в глазах состоятельных клиентов. Только я подозревала, что на самом деле их смущала не его машина. Их пугал сам Иэн.
Его старушка цвета бежевый металлик представляла собой вызов, неоспоримое доказательство того, что Иэну наплевать на яркие побрякушки. Ему просто нравилась его работа. Иэна нельзя было купить и нельзя было отвлечь на что-то постороннее. Это внушало его конкурентам священный ужас.
С родителями – то же самое. Культура придумывает все новые способы над нами поиздеваться: мы вечно не в форме, мы издерганы, мы вымотаны. Авторы нескончаемой вереницы статей в New York Times, якобы честно отражающих невеселые реалии родительской жизни, лезут из кожи вон, чтобы изобразить нас унылыми, жалкими и ни на что не годными существами[408].
Те, кто строят свои планы на следующее поколение, понимают, что мы – это помеха. Им не сравниться с нами в заинтересованности будущим этих детей. Им недоступна вся глубина нашей любви.
Я часто слышу, как специалисты по воспитанию говорят о “решении завести детей”, как будто завести детей – это еще один элемент потребления, что-то типа выбора комплектации машины с прозрачным люком на крыше или подогреваемым рулем. Но это совсем другое. Это зов природы. Это сбрасывание старой кожи и отращивание новой. Вы заводите детей не потому, что думаете, что это будет интересно и весело, или потому, что ищете себе новое хобби. В спецназ ВМС не записываются от нечего делать.
Вы заводите детей, потому что чувствуете, что для вас без этого не будет полноценной жизни. Нигде больше вам не предложат такой уровень самопожертвования и веры в будущее, такую захватывающую радость и бьющую наотмашь любовь.
Родителям это известно. Мы избегаем говорить об этом из уважения к тем, у кого нет детей, и из деликатности по отношению к тем, у кого их не может быть. Но, говоря на чистоту, если для вас решение завести детей ничем не отличается от других решений, то никаких оснований его принять, наверное, и не существует. Либо вас подталкивает к этому все ваше существо, либо нет.
Однако желание иметь детей можно привить, и мы должны постараться это сделать. Скажите своему ребенку: “Я привел тебя в этот мир, чтобы ты был частью чего-то гораздо большего, чем ты сам. Незаменимой частью, вплетенной в связующую нить всего нашего рода. Не стань ее растрепанным концом”.
Мы, как общество, хотим, чтобы люди заводили детей не потому, что из-за этого они обязательно станут более добродетельными. Не потому, что иметь детей – единственный способ внести свой вклад в общее дело. (Очевидно, что это не так.) Мы хотим, чтобы люди становились родителями, потому что родители – краеугольный камень любой цивилизации, единственная группа, которую нельзя заставить поступиться своей миссией.
Другие люди могут искренне заявлять, что заботятся о нашем общем будущем, но только родителям насущно необходимо, чтобы дальше не стало хуже. Мы вложились в будущее самым важным, самым личным: мы отпустили в мир нашу плоть и кровь.
Другие могут взирать на нас с жалостью. Они замечают темные круги у нас под глазами, серебристые растяжки на бедрах. Что ж, это лишь боевые шрамы.
Если сравнивать с любым моим личным достижением, я никогда и близко не испытывала такой гордости за себя, как в тот раз, когда мой застенчивый четырехлетний сын вышел представляться собравшейся аудитории родителей перед своим первым фортепианным выступлением. Я никогда не чувствовала себя так близко к Богу, как в те дни, когда моих детей вытаскивали на белый свет, и я впервые слышала их крики, и была убеждена, что все это можно объяснить только высшим чудом. Никакой наплыв нежности не встанет наравне с тем головокружительным ощущением, которое я испытала, когда впервые брала каждого из них на руки.
Когда специалисты заявляют, что им известно – или, того смешнее, что им важно, – что будет лучше для наших детей, причем практически в той же степени, что и нам, эти заявления должны встречаться насмешками, презрением, гадливым содроганием. Мы знаем, чем заняты эти специалисты: они плодят юных пациентов быстрее, чем их физически возможно вылечить. Они смотрят, как растекается море детского страдания, и предлагают себя на роль спасателей. Большинство из них следовало бы уволить без выходного пособия.
Выньте ложечки: технологии, неустанную опеку, надзор, постоянные сомнения. Диагностирование нормального поведения как патологического. Психиатрические препараты, в необходимости которых вы не абсолютно уверены. Визиты к специалистам. Уберите из своей жизни всех, кому неймется найти в вашем ребенке какое-нибудь расстройство или нарушение.
Они вам не нужны. И никогда не были нужны. И ваши дети почти наверняка прекрасно без них обойдутся.
Рождение детей – это лучшее, самое достойное, что вы могли сделать в своей жизни.
Растите их хорошо. Вы единственные, кто на это способен.