Мааян не может сидеть на одном месте, сказала его воспитательница в детском саду. Он мешает другим, оставляет после себя беспорядок, на все отвлекается, но также часто застывает, погрузившись в мечтания. По настоянию воспитательницы родители Мааяна отвели его к врачу, который сразу подтвердил: у мальчика “тяжелый” СДВГ.
Мааян “не то чтобы родился, а вылетел как из пушки”, – сказал мне его отец Яаков Офир. Очень непоседливый, невнимательный в школе, рассеянный, неорганизованный, неряшливый, склонный терять свои вещи – четырехлетний Мааян соответствовал всем диагностическим критериям. Врач посоветовал немедленно начать принимать риталин.
Именно такой совет сам Офир давал родителям как терапевт, когда вел прием в одной из пригородных клиник Иерусалима. “Риталин поможет, ваш сын перестанет чувствовать себя глупым, – вспоминает Офир свои рекомендации одной матери. – Сейчас его самооценка постоянно под угрозой. Если это не поправить лекарствами, он вырастет с огромным чувством вины за все свои выходки”[361]. В то время Офир считал, что это правильный совет.
Однако, столкнувшись с перспективой начать пичкать лекарствами собственного ребенка, он внезапно почувствовал неодолимое сомнение. В самом деле, СДВГ – что это за болезнь? Он понял, что толком не знает ответа на этот вопрос.
Будучи ученым-психологом и работая в Технионе, главном исследовательском институте Израиля, Офир погрузился в чтение. Ему нужно было все знать про это расстройство, которое в Америке, например, диагностировано у более 15 % мальчиков[362]. Занятие, начатое из предосторожности, превратилось в профессиональное увлечение. Чем больше он читал, тем больше убеждался в двух вещах. СДВГ – который характеризуется чрезмерной стимуляцией и отвлекаемостью – не соответствует стандартному определению понятия “расстройство”. И риталин тоже не является решением этой проблемы.
Офир рассуждал так: существуют четыре параметра любой психопатологии: отклонение, стресс, дисфункция и опасность. СДВГ не соответствует ни одному из них. С заболеваемостью более 10 % в Соединенных Штатах и фантастическими 20 % среди детей и молодежи в Израиле[363] СДВГ не назовешь ни редким, ни “отклонием”[364].
СДВГ не провоцирует у ребенка стресс. И реальной опасности, добавил Офир, дети с СДВГ тоже не представляют – ни для других, ни для себя. Если говорить о дисфункции, то действительно, согласился он, “детям с характеристиками СДВГ-типа, скорее всего, будет трудно в школе. У них будут способности ниже среднего, по крайней мере в школе, как она устроена сегодня, – с долгими часами сидения в классе и прослушиванием часто довольно скучных лекций. Можно, конечно, сказать, что такое не подходит никаким детям, однако это совершенно точно не подходит детям, которые более активны и более рассеянны”.
Подлинное расстройство, сказал Офир, мешает вести нормальную жизнь. Но можно ли сказать такое про особенность нервной системы, из-за которой тебе просто трудно сидеть на месте в течение долгих часов? Ведь есть много профессий, в которых повышенная реактивность в ответ на благоприятные возможности или опасности может быть даже преимуществом. Взять хотя бы, к примеру, венчурный капитал или военное дело[365].
“Могут ли эти дети самостоятельно одеваться? Могут ли они научиться принимать душ? Могут ли они выполнять основной набор ежедневных задач? Конечно, могут, – сказал Офир. – Например, при депрессии человек часто бывает прикован к постели. Ему так трудно встать с кровати, что он не ходит на работу. Здесь видно нарушение функции. При СДВГ этого нет”. Используемые для лечения СДВГ психостимуляторы – то есть класс лекарств, включающий риталин, аддералл, концерту и страттеру, – это сильнодействующие препараты, проникающие через гематоэнцефалический барьер, сказал Офир. Исследования показывают, что они сопряжены с высоким риском зависимости и привыкания[366]. Кроме того, со временем они могут стать менее действенными, то есть для достижения первоначального эффекта ребенку понадобится принимать всё большие дозы. Хуже всего то, что в отличие от регуляции поведения немедикаментозными методами прекращение приема стимуляторов возвращает ребенка в исходную точку с дополнительной нагрузкой в виде симптомов отмены. Основываясь на своих изысканиях, Офир опубликовал в израильской газете левого направления Haaretz статью под названием “СДВГ – не болезнь, риталин – не лечение”. Статья вызвала взрывную реакцию. По словам Офира, один из ведущих исследователей СДВГ в Израиле написал письмо в Министерство здравоохранения, угрожая отобрать у него лицензию.
Но Офир не отступил. В какой-то момент он наткнулся на работы Томаса Армстронга, американского ученого-психолога, который, относясь скептически к назначению стимуляторов детям, разработал немедикаментозные методы управления детской гиперактивностью[367]. В 2022 году Офир опубликовал уже целую книгу, которая носила то же название, что и его нашумевшая статья.
К тому времени Мааяну было уже десять лет. По словам Офира, им с женой удалось справиться с СДВГ Мааяна с помощью ряда поведенческих модификаций: поручений по дому, регламентации и дисциплины. Офир говорит, что благодаря этому Мааян смог зажить по-новому. Он каждый день сам готовит себе обед в школу, разгружает посудомоечную машину после каждого цикла и провожает свою младшую сестру к школьному автобусу. Может быть, Мааян никогда не станет до конца похож на других детей, говорит Офир; может быть, у него всегда будет избыток энергии и способность легко отвлекаться и уходить в свои мысли. Однако семью Офиров это совершенно устраивает.
Офиру удалось избежать лечения СДВГ лекарствами благодаря программе коррекции поведения. А как насчет тревожности и депрессии? Есть ли хоть какие-нибудь основания, чтобы сопротивляться медикаментозному вмешательству в их случае?
Я спросила профессора психологии Университета Нотр-Дам Скотта Монро, специалиста по депрессивным расстройствам, что он думает о назначении подросткам антидепрессантов.
– Мое личное мнение: я бы очень поостерегся это делать.
– Почему?
– Потому что это сильнодействующие вещества, а мозг в подростковом возрасте еще не остановился в своем развитии. Передний мозг у мужчин фактически окончательно формируется только в двадцать с чем-то лет, и даже здесь есть индивидуальные различия. Я не биолог – я не знаю, насколько сильно лекарства могут нарушить развитие мозга. Но это ведь лучшие годы человека. Я бы предпочел попробовать альтернативы, прежде чем делать такой выбор.
Что насчет лекарств от тревожности, анксиолитиков? Насколько они эффективны? – спросила я у Стива Холлона, профессора психологии в Университете Вандербильта и специалиста по лечению депрессии. “По эффективности они примерно сравнимы с алкоголем, лишь чуть больше вызывают привыкание”, – сказал он. Анксиолитики притупляют боль; они ничего не излечивают и не устраняют. То есть, если вы когда-нибудь прекратите их принимать, будьте осторожны.
В отличие от взрослых, которые принимают решение начать курс психотропных препаратов, подростки, принимающие лекарства, которые им прописали, могут навсегда остаться в неведении относительно того, сумеют ли они жить в полную силу без постронней помощи. Если мы лишаем их шанса противостоять “пращам и стрелам яростной судьбы”, они могут так никогда и не научиться выдерживать их натиск. И станут, наверное, очень похожи на тех молодых людей, что сегодня приезжают учиться в наши университетские кампусы, – на тех из них, кого в недалеком будущем обязательно ожидает нервный срыв.
А ведь может быть, подумала я, что прием антидепрессантов лишает подростков всей полноты социализации – опыта человека, выстраивающего отношения со сверстниками, завоевывающего и испытывающего на прочность чужую привязанность, остро страдающего от нанесенной обиды и потихоньку выкарабкивающегося? Не окажутся ли годы, в которые их мозговой аппарат был под управлением лекарств, годами, не вполне ими прожитыми? И если так, не будут ли они казаться намного моложе своего реального возраста?
Я спросила Холлона, чего можно было бы ожидать от общества, в котором всем поголовно унылым подросткам выдавались бы антидепрессанты, а нервным – анксиолитики.
“Они бы просто выросли беззащитными”, – сказал он.
Искоренение тревожности и депрессии имеет и другие издержки – не только побочные эффекты от лекарств. И не только дефицит социализации и умения справляться с социальными стрессорами. Эти издержки касаются полезной стороны тревожности и депрессии. Да-да, у тревожности и депрессии есть своя положительная роль.
Тревога – это предвосхищающий страх, то есть беспокойство об опасности, которая еще не наступила. Все специалисты по тревожности, с которыми я беседовала, соглашались между собой: тревога – это не всегда плохо.
Эволюционные психологи считают, что тревога возникла у нас, чтобы повысить нашу внимательность в ситуациях, когда за кустами может прятаться тигр. “Возбуждение нервной системы перед лицом опасности увеличивает шансы на спасение и, таким образом, дает нам очевидное преимущество при отборе”, – объясняет эволюционный психиатр Рэндольф Несси в своей интереснейшей книге “Хорошие плохие чувства”[368]. Предвосхищение опасности дает нам время и вместе с ним – дополнительную возможность избежать вреда.
Депрессия тоже не всегда плоха, и у нее тоже есть предназначение: сберечь систему путем ее отключения (чаще всего после того, как мы оказались в проигрышном положении) и позволить нам перестроиться, придумать другой подход. Таким образом мы можем удалиться от источника вреда и трезво оценить свои силы[369].
Депрессия, когда она наступает после краха или потери, гасит наше стремление действовать до того, как мы кинемся делать что-то необдуманное: ходить всюду за парнем, который нас бросил, кричать на начальника, который нас уволил, начать сорить деньгами или, столкнувшись с отказом, демонстрировать свое возмущение идиотскими выходками. Эволюционные психологи часто утверждают, что “депрессивный эпизод – один из способов уйти от того, что они называют «неблагоприятствующей ситуацией»”, – говорит Скотт Монро. Когда у вас что-то не вышло или вы что-то потеряли, иногда полезнее всего бывает отползти туда, где безопасно, и зализывать раны.
Смог бы кто-нибудь из нас хоть раз проявить себя на пике способностей, если бы не имел страха провалиться? Было показано, что существует связь между тревожностью и такими вещами, как креативность, интеллект и способность быстро выбираться из плохой ситуации. Она также может давать стимул более четкой памяти: предрождественский мандраж работает на пополнение жизненной копилки рождественских воспоминаний[370]. Память о вашем первом поцелуе остается вечной, может быть, тоже благодаря тому, что в этот момент вы чувствовали себя как на иголках.
Когда та или другая из этих двух родственных реакций на опасность становится чрезмерной – когда тревожность или депрессия лишают вас способности нормально функционировать, – она может приобрести черты расстройства. Если ваша внутренняя “дымовая сигнализация”, как назвал ее Несси, постоянно завывает в отсутствие огня, ничего хорошего в этом нет. Несси характеризует такую ситуацию как “дисрегуляцию нормальной защиты”.
В целом же тревожность и депрессия суть здоровые реакции человека на опасности и кризисы. Они обе могут быть источником дискомфорта и, если начинают мешать нормальной жизни, симптомом расстройства. Однако сами по себе они не дезадаптивны. Только когда тревога или подавленность становятся хроническими и вы не можете разрешиться от них другим способом, имеет смысл задуматься о фармацевтическом вмешательстве.
В том же случае, если причиной вашей подавленности являются безрадостные отношения, работа, на которой вы чувствуете себя как в ловушке, разрыв с партнером или смерть любимого человека, это можно называть “депрессией”, но это не обязательно патология. Борьба с грустью посредством лекарств может подкосить ваше стремление исправить положение к лучшему или заниматься чем-то, что поможет вам не просто остаться на плаву, но и вернуться к полноценной жизни. Может быть, антидепрессанты примиряют вас с вашими печальными обстоятельствами, но, может быть, они уменьшают ваши шансы как-то из них выкарабкаться.
Именно об этом говорил Энди Томсон, психиатр из Университета Вирджинии, в интервью New York Times, приводя в пример случай из своей клинической практики: “Я помню одну пациентку, которая сказала на приеме, что ей нужно уменьшить дозировку. Я спросил, есть ли эффект от антидепрессантов, и ее ответ я никогда не забуду. «Да, эффект прекрасный, – сказала она мне. – Я чувствую себя намного лучше. Только я по-прежнему замужем за тем же гребаным алкоголиком. Просто теперь он меня не бесит»”[371].
Иначе говоря, антидепрессанты иногда превращают острую кратковременную боль в слабовыраженную хроническую. “Если вы даете [подросткам] лекарства от тревожности – и я бы сказал, то же относится к депрессии, – если вы смягчаете их симптомы, вы вторгаетесь в сферу естественных адаптивных ресурсов человека, которые эволюция формировала многие и многие столетия”, – сказал Монро.
Не каждая тревога равносильна тревожному расстройству. Не все приступы уныния составляют депрессивное расстройство. Какое-то количество того и другого, какими бы болезненными они ни были, может пойти нам на пользу: помочь нам быстрее реагировать, отчетливей помнить или даже более серьезно задуматься о своей жизни.
Согласно спорной, но весьма интересной гипотезе Томсона и эволюционного психолога Пола Эндрюса, депрессия даже может отвечать за стимуляцию более глубокой формы аналитического мышления, известную как мышление второго типа. Известный симптом депрессии – невозможность участвовать в социальной активности – может быть способом, которым эволюция ограничивает отвлекающие факторы, чтобы дать мозгу время поразмышлять о вашей проблеме без помех[372]. Неслучайно, сказал мне Эндрюс, у Черчилля и Линкольна глубоким моральным прозрениям предшествовали периоды депрессии: “Функция состояния подавленности в том, что вам дается возможность использовать мышление второго типа, чтобы с его помощью проанализировать и, если получится, решить стоящие перед вами вопросы”.
Несси обратил мое внимание на одну закономерность: если молодые люди рассматривают свои отрицательные эмоции как изначально патологические, они будут надеяться на лекарства. Если же они видят в отрицательных эмоциях естественное следствие ситуации, в которой оказались, у них, может быть, будет больше стремления что-то поменять. А оставив позади деструктивные отношения или попробовав поискать новую работу, они могут испытать не только искомое облегчение, но даже оправданную гордость. И у них появится основание верить, что в следующий раз, когда дела пойдут не так, они снова смогут справиться с ситуацией.
Уже долгие годы Мелани только и знала, что переживала за Дилана, своего “очень чувствительного ребенка”. Ей нравилось водить его на площадку вместе с другими детьми из группы детского сада, но, когда он один раз закатил истерику и отказался идти, она бросила это занятие. Когда он пожаловался, что другие мальчики в его группе слишком неаккуратно играют, она перевела его, чтобы он проводил время с мальчиками поделикатней. Когда он пожаловался, что ехать на машине в гости к его двоюродным братьям слишком долго, визиты прекратились.
Мелани отвела своего дошкольника к психотерапевту, чтобы выяснить, почему ему не нравится в садике. Терапевт решила, что с Диланом все в порядке, но продолжала его наблюдать, так как страховка все покрывала. Дилану нравилось, что ему уделяют дополнительное внимание.
Перемены настроения у Дилана не давали Мелани покоя. Он внезапно начинал очень интересоваться каким-то видом спорта, потом терял интерес, потом интерес вспыхивал снова, без всякого повода. “На него находят эти волны, когда у него все прекрасно. И поэтому я всегда думала, а нет ли у него какого-то химического дисбаланса[373], знаете, как при депрессии. Потому что иногда он бывает бодрым и счастливым и готов пробовать то то, то другое. А бывает, он только и повторяет: «Не хочу, мне все равно»”.
Когда Дилан пожаловался, что нервничает, если учительница вызывает его отвечать на уроке, Мелани попросила учительницу больше этого не делать. Та согласилась.
В четвертом классе у Дилана начались панические атаки на уроках. Если ему не давалась задача по математике, он начинал лить слезы. “Он не любит что-нибудь делать, если у него не очень хорошо получается, – сказала мне Мелани. – Наверное, ему невыносимо чувствовать, что он в чем-то не блещет или делает что-то плохо. Хотя остальные в общем не обращают на это внимания”.
Перед Днем благодарения 2021 года, когда Дилану было одиннадцать, он разбудил родителей на рассвете, крича во весь голос и жалуясь, что у него ужасно болит живот. “У него все лицо… знаете, видно было, как ему больно. Одновременно диарея и рвота, так что мы тогда довольно сильно перепугались”. Четыре месяца его водили по врачам. Мелани не просто отменила День благодарения – она вообще больше не оставляла Дилана одного. Они с мужем перестали выбираться куда-нибудь вдвоем.
Однако никто из гастроэнтерологов так ничего и не нашел. Под конец, не зная, что еще можно предпринять, один из его врачей прописал Дилану антидепрессант лексапро. Стало ли ему лучше? Мелани была не уверена.
“Надо признаться, все эти материнские заботы сведут меня в гроб”, – сказала она.
Я уже привыкла слышать эту историю от многих родителей. В какой-то момент оказывается, что их ребенок невнимателен на уроках, не сидит на месте, странно себя ведет, не слушается и вообще мается. Первый визит к нейропсихологу показывает, что он “в пределах нормы”. Нейропсихолог выслушивает рассказ про симптомы, наблюдает за ребенком, перебирает множество известных ему диагностических критериев и в конечном счете говорит, что не видит никакого расстройства.
Но потом ребенок ввязывается в драку с другим ребенком в школе, или учительница жалуется, что он отвлекает всех на уроке, или просто не делает то, что она просит. Но что с ним не так? Ясности так и не возникает. Педиатр спасает положение, прописывая ему психиатрические препараты.
Все родители с такими историями производили впечатление людей, которых заставили вести машину по трассе без лобового стекла, уворачиваясь от всяческого мусора, летящего им в лицо. Новые диагнозы, новые объяснения, новые лекарства, новые методы терапии. Они были несчастны, причем не только до начала приема психиатрических препаратов их ребенком, – и после этого тоже. Они занимались воспитанием наперекор судьбе, постоянно ожидая проявления новых побочных эффектов лекарств: бессонницы, перепадов настроения, прибавления в весе, безэмоциональных объятий.
Каждый вечер перед сном у их кровати маячил – точно ребенок, отказывающийся идти спать, – вопрос: почему никто не может это исправить?
Мы не хотели сковывать жизнь наших детей химической смирительной рубашкой. Мы не планировали, что будем регулярно придумывать не очень честные способы прикрыть их провалы (умолять учителя по электронной почте простить не сданную вовремя работу; упрашивать тренера взять их в состав команды, в которую они не прошли; отправлять директору школы письма с намеками на судебное разбирательство, если тренер не реагировал как надо). Нам, конечно, не очень удобно вспоминать те разы, когда мы тайком подкладывали им в рюкзак электронный трекер или отслеживали их перемещения в приложении на телефоне, – просто мы не верили, что те, кого мы воспитали, способны сами разобраться в ситуации. Нам, конечно, известно, что детям лучше всего, когда им дают какую-то самостоятельность. Просто мы не могли доверить им такую роскошь. Наше гарантированное одобрение, всегда и без условий, почему-то так и не было вознаграждено примерным поведением.
Терапевтическое воспитание на первый взгляд казалось более щадящим и в каждом отдельном случае более благоприятным для ребенка. Но когда вы отстранялись, делали шаг назад, картина менялась, и в поле зрения появлялись новые персонажи. Мальчик, который бил других детей, никогда не получая наказания, – и продолжал это делать, пока его не уняли лекарствами. Девочка, которая не могла ни на чем сосредоточиться, потому что каждое утро проводила, приклеившись к экрану гаджета, – и стала отвлекать других учеников в классе. Ее тоже привели в норму таблетками.
“Облегчение” – вот слово, которое чаще всего используют мягкие родители, когда педиатр наконец преподносит им диагноз с рецептом в придачу. “Такое облегчение было узнать, что же с ним такое”, – говорили мне многие из них.
Но прошло время, и назначение врача пришлось корректировать. Таблетки имели непредусмотренный побочный эффект. Добавление второго лекарства уменьшало побочный эффект первого. И скоро под нашим присмотром уже рос юный потребитель двух, четырех, а то и десяти разных психиатрических препаратов[374].
Примерно посередине затянувшегося вечера, когда я беседовала с Яаковом Офиром по зуму, я неожиданно обратила внимание, что на экране компьютера как будто что-то мелькало. Это была его улыбка. Всякий раз, когда Офир вспоминал что-нибудь сказанное или сделанное Мааяном, что было похоже на СДВГ, она на мгновение появлялась в поле моего зрения как вспорхнувшая птица.
Офир рассказывал мне все, что отличало его сына от других: как он любит смешивать мороженое с творогом, с каким грохотом он загружает тарелки в посудомоечную машину. Офир предлагал мне посмотреть видео с Мааяном – как он что-нибудь придумывает, какой он бывает милый или чудаковатый. Ребенок явно доставлял ему радость. И тогда-то я осознала: ведь я не видела такого ни у одного американского родителя, чей ребенок тоже имел какой-нибудь диагноз и чаще всего принимал какие-нибудь таблетки. Ни у одного из тех, с кем я говорила.
Каждый из них производил впечатление уставшего, вымотанного человека, который не спал несколько дней. Они много раз говорили, как любят своего ребенка, но это была тяжелая, изнуряющая любовь. Они упоминали безэмоциональные объятия и апатию, постоянную смену лекарств, мучительное ожидание новых побочных эффектов. Их голоса звучали тускло. Если прислушаться только к их интонации, то отчетливей всего в ней слышалось чувство поражения.
А здесь, передо мной, был Яаков Офир, который пошел наперекор рекомендациям признанных экспертов в своей собственной области и любил своего ребенка таким, какой он есть. Который обставил жизнь ребенка бо́льшим количеством правил и регламентаций – и поручений! – чем казалось разумным большинству сегодняшних специалистов.
Офир перечислял мне регулярные поручения, от стирки до работы в саду, которые они с женой давали Мааяну, чтобы противодействовать рассеянности, сопутствующей всем мальчикам этого типа. Офир специально уточнил, что аккуратностью его ребенок не отличался. “Он не самый организованный. Точнее, совсем неорганизованный. Как раз на прошлой неделе потерял свои новые сандалии, которые мы только что ему купили. И знаете, сколько было этих футболок и сандалий? Такого ребенка растить очень недешево”.
Я подумала, какое интересное совпадение.
Мои сыновья-близнецы в том же возрасте за год потеряли в школе восемь толстовок. Восемь. А поскольку год был 2021-й, когда в разгар пандемии любой взрослый воспринимался как источник смертельной заразы, в школу меня не пускали, и шансов разыскать их там и, может быть, вернуть просто не было.
Офир явно видел, что сыну есть еще над чем работать, однако он не считал его инвалидом. И не собирался снижать планку требований. “Он теперь ходит только в ботинках вместо сандалий, хотя здесь очень жарко, – сказал мне Офир. – Пока сандалии не найдутся, новые мы покупать не будем”.
Меня поразило, как много встреченных мной родителей, отдавших жизнь своих детей на откуп психиатрии, явно больше не получали от них удовольствия. Офир не только любил своего ребенка, но и был от него в восторге. Ему было все равно, что говорят учителя Мааяна. (И действительно, с чего бы он должен был зависеть от их мнения?) Это был его сын, и Офир радовался ему такому, какой он есть.
Озабоченные то тем, то другим, в какой-то момент мы утратили это чувство – что дети, которых мы воспитываем, это вообще-то наши дети. Наша ответственность и наша привилегия. Мы не придаток школьного психолога, педиатра или учителя. Мы важнее, чем все они, вместе взятые, для жизни наших детей. Мы подарили им эту жизнь, мы поддерживали ее, и именно мы напрямую отвечаем за эмоциональные последствия того, как она у них складывается. Пора нам уже вести себя соответственно.
Я не знаю, как воспитывать вашего ребенка. Я не знаю, что для вас важно. И я инстинктивно не доверяю большинству из тех, кто утверждает, что знает такие вещи лучше других. Во всяком случае, я не верю, когда такое говорят эксперты: психологи, консультанты, терапевты. Они уже и так сделали из воспитания детей черт знает что.
Эксперты в области детской психики, говорящие, что знают, как помочь ребенку зажить полноценной жизнью, не заслужили ничего, кроме скепсиса. А они, как известно, не спешат признавать даже самые ужасные свои ошибки[375]. По итогам последних двух десятилетий своей деятельности современной отрасли психического здоровья следовало бы критически оценить все свои рекомендации и задуматься о возможности того, что бо́льшая их часть совершенно ничего не стоит.
Их время было временем катастрофы. Они убедили нас – поколение родителей, которые хотели дать своим детям все, которые посвящали детям больше времени и энергии, чем когда-либо еще, – что мы не знаем, что делаем. Они внушили нам, что воспитание детей требует профессиональных знаний и навыков, то есть того, что могли нам дать только сами эксперты.
Но родительство – это не навык. Это человеческие взаимоотношения. Точнее, так было до тех пор, пока эксперты не сделали его эрзац-профессией, превратив время, которое мы проводим с нашими детьми, в ненавистную рутину. Мы копировали и практиковали их деланую манеру речи, отрекались от своих инстинктов, игнорировали собственный опыт и опыт своих родителей – и вот что нас ждало: недовольные дети, которых мы упрашиваем хоть чуть-чуть развеселиться и вести себя хорошо. Отвратительную шутку сыграли они с поколением, которое так сильно хотело своих детей. И тем более отвратительную по отношению к самим детям, превратившимся для своих родителей в невеселую обязанность.
Эксперты научили нас смотреть на нашего собственного ребенка их глазами: объективно. Мы начали сравнивать его со сконструированным ими идеалом: внимания, хорошего поведения, соответствия пожеланиям учителя. Как будто то, насколько они способны подстраиваться под учителя, – это что-то важное для нашей маленькой девочки или мальчика.
Я не знаю, как воспитывать вашего ребенка. Это знаете вы.