Мы с младшим братом были из поколения “детей со своими ключами”[325]. Каждый день в 15:45 школьный автобус высаживал нас на остановке на расстоянии квартала от нашего пригородного дома в Мэриленде. Мы отпирали дверь в пустой дом, где было тихо и темно в надвигавшихся вечерних сумерках, и для оживления обстановки включали телевизор. В четыре начинался мультсериал про Бэтмена, за ним – “Спасенные звонком”. Если мы были голодные, то засовывали в микроволновку один из пакетов с замороженным ужином или разогревали равиоли из банки. Иногда мы начинали делать домашнее задание (но чаще нет – никто не проверял).
Никто из друзей и соседей не считал, что мы брошены или обделены вниманием. Наши родители были адвокатами. Мама работала как минимум до пяти вечера, иногда намного дольше. Для всяких непредвиденных случаев имелся телефон. Периодически нас томили одиночество и скука. У большинства детей по соседству ситуация была схожая. Некоторые из них влезали в неприятности: начинали пробовать себя в сексе, курили, пробивали дыры в изоляции строящегося дома (да, в последнем случае – это я про себя.)
Поколение моих родителей разводилось с невиданной для прежней Америки частотой[326]. Взрослые обычно держались так, будто от развода все только выигрывали. Дети, говорили они, счастливы видеть, что родители довольны жизнью и новыми отношениями. Однако ребенок, приходивший на урок математики без учебника, потому что забыл его в доме отца и теперь не увидит его до следующей субботы, не казался счастливее оттого, что у отца начиналась новая лучшая жизнь. Он просто выглядел ребенком, у которого нет нужного учебника.
Для многих моих сверстников подростковый возраст был испытанием. Став взрослыми, миллионы из нас начали ходить к терапевту[327]. Мы обзавелись собственными детьми, закупили груды книг по воспитанию, в большинстве написанные теми же терапевтами, и начали смотреть на свое детство новыми глазами.
В детстве нас всех шлепали родители, но внезапно это показалось нам стыдным, в этом теперь виделась неоправданная жестокость. На нас кричали и нас наказывали, когда мы дерзили или устраивали выходки, но теперь, с нашими собственными детьми, такое выглядело немыслимым. Большинство из нас после школы возвращалось домой, где никого не было. С новой точки зрения, такой уровень пренебрежения ребенком заслуживал визита из службы опеки. На наши футбольные матчи родители приходили редко; мы же теперь, если пропускали даже детские тренировки, чувствовали себя так, будто бросили их одних на центральном автовокзале.
То, что подавляющее большинство из нас в итоге выросло вполне состоявшимися людьми – что мы женились и выходили замуж, обзаводились верными друзьями, исправно ходили на работу и выстраивали жизнь, в которой другие могли на нас положиться, – в наших глазах объяснялось, видимо, не иначе как случайным везением. Мы считали, что если с нами в общем все обошлось нормально, то только вопреки ужасно отсталым методам воспитания наших родителей. Насколько бы лучше сложилась наша жизнь, думали мы, если бы у нас были более мягкие и более вовлеченные родители.
С нашими собственными детьми мы разговаривали, не повышая голоса, смотрели им в глаза на одном уровне, а не сверху вниз, и постоянно спрашивали их, что они чувствуют. Нам казалось, что на вопрос “Как воспитать добрых, спокойных детей?” ответ очевиден: “Нужно быть добрыми, спокойными родителями”. Мы постоянно предлагали детям участвовать во всех наших решениях, которые их касались. Мы просили детей дать оценку нашим воспитательным усилиям.
Я впервые обратила внимание на нервозную мнительность, присущую современному родителю, когда записала своих четырехлетних мальчиков-близнецов на уроки фортепиано. Раз в неделю в наш дом в западном Лос-Анджелесе стала приходить пожилая женщина из советской волны еврейской эмиграции, от которой веяло русским стоицизмом и дорогими духами. За одно получасовое занятие она научила моих мальчиков сидеть прямо и находить ноту “до” средней октавы.
Мальчики заучивали “ми-соль-си-ре-фа” и “ля-до-ми-соль”, водя пальцами по линейкам и промежуткам увеличенной версии нотного стана. Со временем из-под этих пальцев начали выходить очень простые, но приятные мелодии. Мадам была довольна. Я не знала, что и думать.
– Это ты решила отдать мальчиков на фортепиано или они сами? – интересовались другие мамы.
– Мы вместе, – врала я.
Вопрос не сбил меня с выбранного курса, но я заволновалась. Я начала регулярно уточнять у своих мальчиков, не разонравилось ли им фортепиано. Потом заверяла нашу русскую преподавательницу, что пока все в силе.
Наконец она не выдержала: “Вы должны это прекратить. Иногда им будет нравиться фортепиано, иногда нет. Это нормально. Перестаньте все время спрашивать”.
Откуда в моей голове взялась идея, что мои мальчики в каждый момент своей жизни обязательно должны быть радостно чем-то увлечены? Откуда такая мнительность? Каких только занятий и спортивных секций не было в моем детстве – где-то я занималась долго, большинство бросала. Никто из моих родителей не мучился сомнениями по поводу того, в каком возрасте было правильней отдать меня заниматься степом. Никто не проверял каждый раз, по-прежнему ли горю желанием стать следующим Фредом Астером.
Однако мое поколение решило, что идеальному родителю нельзя быть ни строгим, ни погруженным в свои личные дела, ни даже просто самим собой. Идеальный родитель выковывается обучением и постоянной практикой. Родители поголовно сделались психотерапевтами-любителями, а каждый психотерапевт – даже бездетный – стал экспертом по воспитанию. Родительская речь все меньше походила на речь родителя – в традиционном американском духе – и все больше на манеру терапевтов. “Сэмми, я вижу, что ты чувствуешь, я вижу, что ты недоволен. Но может быть, это чувство можно выразить по-другому и не кусать свою сестру?”
Нам никогда не приходило в голову, что “безусловное позитивное отношение” и “активное слушание” могут быть достижимым идеалом для специалиста в течение единственного пятидесятиминутного сеанса в неделю, но никак практически нереализуемы для родителей, общающихся с детьми десятки тысяч часов в бесконечно разнообразных обстоятельствах на протяжении многих лет.
Боже, как нам было тяжело. Но именно так мы понимали, какие мы замечательные воспитатели – достигая высокого уровня утомления. Мамы проводили на 50 % больше времени с детьми, чем родители в 1960-х годах; папы – вдвое больше[328]. Мы очевидно справлялись со своей ролью лучше, чем раньше.
Однако по объективным меркам оказывалось, что не совсем. Мы заменили одни проблемы другими. Все, что мы делали, казалось таким полезным и правильным. На выходе получался какой-то брак.
У наших детей интересовались, как у них дела, и они отвечали, что они несчастны. Наши дети сидели безвылазно в своей комнате. Наши дети не ходили на свидания. Наши дети переезжали обратно домой и оставались жить. Они не хотели жениться или заводить детей[329]. Наши дети принимали от четырех до шести разных психотропных препаратов, но ни от одного, по-видимому, не начинали чувствовать себя лучше. Казалось, что они перестали чувствовать что-либо вообще.
Мы свято (и абсолютно без доказательств) верили, что результатом более мягкого воспитания могут быть только дети, живущие полной жизнью. Разве цветы не должны цвести в сахарной пудре?
Оказывается, лучше всего они цветут в грязной земле.
В Америке когда-то преобладал более мужской подход к воспитанию, и традиционно он ассоциируется с ролью отца (хотя, по правде, я видела и женщин, которые добивались прекрасных результатов с его помощью). Такой подход я про себя называю “Прекрати, выбрось из головы”[330]. Это когда ты реагируешь на конфликты детей фразой “Разберитесь сами”, а на детские неудачи – “Ничего, жить будешь”. В его основе – старание заботливо, но без сантиментов внушить ребенку, что нужно встать и идти дальше.
Наказ “Прекрати” не обладал достаточной силой, чтобы останавливать любое безобразие. Главное было в том, что он возлагал на ребенка задачу самому разобраться, что не так с его поведением, и исправиться. “Прекрати” не требовало “потому что”: оно доверяло здравому смыслу детей или подталкивало их к тому, чтобы начать его вырабатывать. Да, у правил бывают исключения и лазейки, но, говоря “Прекрати”, родитель сигнализировал, что не имеет желания закапываться в подробности. Каждому ребенку, который надеется наняться на работу и не стать тяжкой (и ненужной) обузой для работодателя, требовалось овладеть этим умением выполнять простые инструкции – без семисот дополнительных вопросов, на которые ни у кого нет времени. “Прекрати” означало: “Голова у тебя варит, разберись сам”. Но также: “Ты справишься”.
Наказ “Выбрось из головы”, конечно, не исцелял серьезные телесные повреждения, но это никогда и не было целью. (Никто, кроме садистов, всерьез не считает, что ребенок может встать и побежать со сломанной ногой.) И он редко действовал в одиночку: другой, более мягкий, родитель часто приглушал его эффект. Однако “Выбрось из головы” великолепно играло роль врача первой помощи для мелких душевных страданий или физических травм, доказывая детям, что боль, страх или возможность неудачи не должны их угнетать. “Выбрось из головы” служило особым примером суровой любви, источником эмоциональных сил. Оно готовило детей вступать в мир с тем оптимистичным презрением к опасностям, которое циник назвал бы юношеской неопытностью. Остальные называют это мужеством[331].
У последнего по времени поколения родителей все остатки суровой любви и приучения к порядку были вытеснены более мягкой манерой воспитания, которая когда-то ассоциировалась только с мамами. Что касается пап, то большинству из них было сказано – или дано понять, – что подход их отцов был неправильным, а их собственные врожденные инстинкты – плохой советчик.
Но сегодня, по правде говоря, не главные даже мамы. Это доказывается тем, сколько книг нужно прочитать маме, чтобы подтвердить свою материнскую компетентность. Она может не доверять воспитательным инстинктам мужа, но и свои собственные она тоже ставит не особенно высоко. Что насчет методов ее родителей? Они на свалке истории, вместе с “Желтыми страницами”. Конечно, в отличие от большинства экспертов ее родители вырастили несколько детей, которым удалось стать самостоятельными людьми и достойными гражданами. Но в процессе воспитания ее родители только и знали, что поправлять да наказывать, а значит, мама сразу отбрасывает их как образец. Зато она использует приемчики, заимствованные у своего психоаналитика. (“Харпер, давай-ка попробуем сделать вместе несколько вдохов-выдохов”.)
Конечно, у маминого терапевта, может быть, никогда в жизни не было стабильных романтических отношений и сама она вырастила не больше одного ребенка (о результате ее усилий можно только догадываться). Однако в том, что касается психического здоровья, она – эксперт. Поэтому она, очевидно, знает о воспитании больше, чем люди, которые на самом деле им занимались. Правда, спрашивать совета у такого человека – это все равно что учиться у биолога, как заниматься любовью.
На протяжении жизни как минимум одного поколения мама уже не служит тихой гаванью, укрывающей ребенка от завиральных идей терапевтической культуры, и, конечно, ни о каком активном противостоянии с ее стороны речь тоже не идет. Она сама – эрзац-терапевт, и пока она практикует вредную терапию на детях, их эмоции становятся все более неуправляемыми, а поведение постоянно ускользает из сетей, которые она расставляет своими неестественно звучащими вопросами о чувствах. Под конец, истощив весь свой запас терпения, она бросает на свое чадо пронзительный взгляд и понижает ему рейтинг: “У Мэдди серьезные проблемы, ей очень нужна дополнительная поддержка”.
В сентябре 2021 года я была гостьей на ужине, где моими соседями оказались пять молодых пар – все как один представители верхнего среднего класса, обитатели богатого микрорайона в западном Лос-Анджелесе. Один отец – назову его Алан – взволнованно рассказывал о родительской катастрофе, которую его жена случайно подсмотрела на детской площадке. Молодая мать, явно принадлежащая к обеспеченному слою, пыталась угомонить своего непослушного шестилетнего сына. “Пожалуйста, будь хорошим мальчиком, – сказала она. – Если будешь хорошо себя вести хотя бы пять минут, то, когда мы вернемся домой, я тебе разрешу все, чего тебе хочется. Вот чего тебе хочется?”
Мальчик посмотрел матери прямо в глаза. “Хочется тебя ударить”, – сказал он.
Гости за столом разразились смехом, тем более пронзительным, чем сильнее нас терзала мысль, что нашим семьям тоже могло не повезти с маленьким Пол Потом.
Но затем Алан добавил: “Я готов обойти миллион специалистов и заплатить сколько угодно денег – лишь бы у нас не выросло такое”.
Здесь во всей ее неприглядности нам была показана коварная западня современного родительства. С одной стороны, женщина с сыном на площадке, изо всех сил старавшаяся быть мягче, чем наверняка ее родители когда-либо были с ней, и получавшая в ответ только презрение. И с другой стороны, Алан, убежденный, что где-то обязательно должен существовать авторитетный специалист, способный поставить на место его собственное дитя.
Мамы, подобные той, что на площадке, теперь повсюду. Они применяют изощренные методы положительной мотивации, конструируют педагогически полезные “последствия”, упрашивают детей хорошо себя вести – и живут в страхе перед теми, кого воспитывают.
Жена моего друга стала коучем по воспитанию детей, и одно из популярных видео на ее канале начинается со слов: “Вы когда-нибудь оказывались в ситуации, когда ваш ребенок вас бьет, пинает ногами, кусает или царапает и вы не знаете, что предпринять? Если да, то у меня есть для вас прекрасное средство!”
Можете ли вы представить своих родителей, задающих такой вопрос? Можете ли вы вообразить себя в четырех-пятилетнем возрасте, способным пнуть, ударить или укусить своих родителей – и не один раз, а раз за разом?
Вы можете подумать: “Ну, мои-то родители меня шлепали”. Или: “Ну, я-то боялась своих родителей. Я не хочу, чтобы мои дети меня боялись”. Вам не о чем беспокоиться. Сегодняшнее поколение детей совершенно не боится своих родителей. Они считают, что родители у них добрые, – и часто ни во что их не ставят.
Коуч для мамочек предложила в качестве решения следующую реплику: “Малыш, я знаю, что ты очень расстроился из-за того, что я дала тебе синюю чашку вместо зеленой, или из-за того, что я сказала, что пора разбирать твою крепость. Но в следующий раз, когда ты расстроишься, мы можем сильно сжать кулаки, или потопать ножками, или рассказать маме, в чем дело, и я наверное смогу тебе помочь”.
Именно такого типа сценарии предлагаются родителям в массе терапевтических книг, от культовой “Как говорить, чтобы дети слушали, и слушать, чтобы дети говорили” до “Воспитываем вашего порывистого ребенка”. Подход к дурному поведению всегда терапевтический – иными словами, неосуждающий. Это родителю нужно учиться понимать фрустрацию ребенка, а не ребенку – учиться контролировать свои импульсы.
Такие родители обычно избегают любых наказаний. В лучшем случае они могут не оберегать ребенка от результатов его поведения. Если сын швыряет игрушку об стену и она ломается, родитель говорит: “Ну вот видишь, игрушка сломалась, разве это не грустно?” Дочка пишет на стене, а вы говорите, что вам неприятно, когда на стене что-то пишут, и просите ее помочь перекрасить стену. Это называется последствия.
Четкая картинка несколько смазывается, когда “последствия” на самом деле оказываются не совсем последствиями – когда это завуалированные наказания. “Раз ты разбросал еду по полу, я не могу пойти с тобой гулять на площадку. Я не могу ходить гулять с теми, кто бросает еду на пол, потому что вместо площадки теперь мне придется потратить время на уборку. Не хочешь помочь мне убирать?” Предполагается, что это должно произвести впечатление на ребенка – ведь родитель смог обойтись без давления своим авторитетом. Мама всего лишь описывает, что произошло, неиерархически приглашает “сообща” выполнить новую задачу и беспристрастно пожимает плечами: “Это не я устанавливаю правила! Я только их соблюдаю”.
Но конечно же это полная ерунда. Мама прекрасно может отвести на площадку ребенка, разбросавшего еду по полу. Она просто не хочет. И именно она устанавливает правила – или, по крайней мере, решает усвоить правила, придуманные экспертами по воспитанию. Однако вместо этого перед нами родитель, который пытается играть роль терапевта, – снявший с себя функцию морального суждения, отказывающийся упрекать ребенка за проступок, притворяющийся, что у нее связаны руки.
Если кому-нибудь захотелось бы убить в человеке всякое стремление к продолжению рода – спасти, наконец, планету, как этого хочется некоторым активистам-экологам, и овладеть действенным средством контроля за численностью населения, – то перспективным первым шагом могло бы быть обязательное чтение родительского форума журнала Slate в фейсбуке.
Эта онлайн-группа – место общения для образованных, добросовестных, либерально настроенных читателей, из которых восемнадцать тысяч – постоянные участники. И она представляет собой настоящий террариум для желающего понаблюдать за тем, какие дилеммы выносят на обсуждение и каких советов ищут друг у друга сбитые с толку родители, обогащенные высшим образованием, прогрессивными взглядами и общением с психотерапевтом. Эти люди, привыкшие учиться, учиться и учиться, прочитали уйму книг и прослушали тысячи часов подкастов о воспитании детей. Многие из них исповедуют “мягкое воспитание” (gentle parenting) – терапевтическую по стилю модель, согласно заповедям которой родители должны давать детям не указания, а выбор[332]. (Родители получают указания от всех, дети – ни от кого.)
Эти родители всё без исключения делают “сознательно”. Философию воспитания они усвоили еще до рождения детей. Но работает ли эта философия?
Если коротко, то нет. Если подлиннее, то не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет.
Это люди, которые, полагая, что у их детей могут быть “проблемы с сенсорикой”, охотятся за специализированной супермягкой одеждой и срезают бирки с каждой майки. Когда их дети жалуются на “аудиодискомфорт” из-за шума в туалете, родители ищут школу, где у унитазов более тихий смыв. Они не пользуются шампунем, если их детям не нравится, когда им льют воду на голову, правда, дети от этого отказываются мыться еще больше.
“Кто-нибудь посоветует, как заставить трехлетнего ребенка взять на себя ответственность за последствия? – пишет Айрин, типичный фрустрированный родитель. – Когда он дерется, или брыкается, или кричит (без всякого повода с моей стороны), как я могу его успокоить? Я пробовала обсуждать его чувства, пробовала тайм-ауты. Но когда он уходит в тайм-аут, он начинает страшно буйствовать и все крушить (бросается всем, что может поднять) или нападает на меня, если я рядом”.
Один родитель вызывается помочь: у них есть “специальный «уголок успокоения» в дочкиной спальне и гостиной – там подушки, плакаты и карточки с чувствами”. Другой рекомендует: “У нас ребенок выполняет поручения-извинения” – это чтобы, не дай бог, не обидеть агрессивного ребенка “изоляцией в другой комнате или принуждением сидеть смирно”.
Родитель, назвавшийся “Рико”, предлагает: “С нашим ребенком мы используем подход «Мне не нравится, когда ты меня бьешь, поэтому я встаю и больше не буду играть»”.
Эти родители с гордостью рассказывают, что никогда не говорят своим детям “нет”. Тайм-ауты для них – это жестокая мера, “триггер”. Изолировать ребенка в его комнате? Это ранит его эмоции, а значит, исключено.
Даже реагируя на физическую агрессию, они почти не противодействуют и уж точно не осуждают. Вместо этого они доводят до сведения ребенка свои предпочтения: “Мне не нравится, когда ты дерешься, поэтому я постою”. Иначе говоря, о вкусах не спорят: он лично предпочитает, чтобы его не били; другие могут чувствовать иначе.
Но насколько эффективны такого рода декларации – прекращают ли они детские выходки? “Он часто после этого падает на пол и плачет, но это неизбежная часть процесса обучения”, – пишет Рико.
Мне не довелось брать интервью у того мужчины, что купил помесь амурского и бенгальского тигра и пытался вырастить его в своей гарлемской квартире[333]. Но если послушать родителей с форума журнала Slate, часто кажется, что они живут так, как, я представляю себе, жил этот тигровладелец: подавая тушки куриц на шесте через открытое окно, чтобы не вызвать гнев у дикого существа, над которым он давно потерял контроль.
“А вы не пробовали всякие сенсорные штуки, чтобы ему легче было себя регулировать, например утяжеленные мягкие игрушки или одеяла? – спрашивает еще одна родительница. – Своего я осторожно оттесняла в его комнату и оставалась рядом, обхватив его всего, пока он не начинал приходить в себя после истерики”. Ну да, это ведь легче легкого. Просто обхватите его и удерживайте в течение минут двадцати. (Очень надеюсь, у вас ничего не стоит на плите и нет других детей, которые ходят необхваченными!)
Участникам родительского форума Slate почему-то часто “везет” с детьми, которые – когда, например, в детском саду другой ребенок берет себе игрушку, на которую они положили глаз, или не делает даже этого, – скоры на расправу, как Сонни Корлеоне. “Что можно придумать для ребенка трех с половиной лет, которого явно не волнуют никакие последствия? Он очень хорошо соображает, и у него легкие проблемы с сенсорикой. Я всегда старалась быть мягкой (никаких физических наказаний), хотя, надо сознаться, слишком много кричу”, – пишет мама по имени Холли, с легкой нотой отчаяния. “Он очень сильный. Я пробовала тайм-ауты, но каждый раз кончается тем, что мне приходится держать его в руках, пока он не успокоится, и обычно в процессе получаю от него по лицу (чаще всего случайно)”, – говорит она, не замечая, что у нее классический синдром избитой мамы.
“Я его чего-нибудь лишаю, обычно времени, проводимого за экраном. Но ему хоть бы что. Например, он прыгает на нашем диване – супернебезопасно. Еще он иногда сходит с ума и начинает бросаться в сестру машинками или чем попадется. У меня что, растет социопат? Помогите!”
Она так шутит. Остается только надеяться, что следующий ребенок, которому прилетит в голову металлическая машинка, тоже найдет в этом только повод посмеяться. Машинки прекрасно работают как оружие кулачного боя и еще лучше – как метательные снаряды. Но не думайте, что мама когда-нибудь заберет у младшенького машинку или отправит его в его комнату. (В лучшем случае она заберет дорогой игровой гаджет, который сама же ему преподнесла.)
Также обратите внимание, что единственным основанием, на котором эта мама считает себя вправе не одобрять баловство ребенка, является тот факт, что оно “небезопасно” для самого маленького монстра. Она ни в коем случае не скажет: “Не прыгай на нашей мебели, ты ее сломаешь”. Или тем более: “Запрещаю тебе прыгать – это не твой личный диван”.
То, что этот ребенок однажды без сожаления сломает чужой диван – поскольку ему никогда не говорили, что это плохо, что он может и должен останавливаться, когда хочется что-нибудь сломать, – кажется неизбежным следующим актом данной родительской психодрамы.
Может ли помочь маме руководство специалиста? Конечно нет. Один у нее уже есть. “Только учтите, что с эрготерапевтом по этому поводу мы уже консультировались, – пишет она. – Он у меня спит с компрессионной простыней, и мы много занимаемся по сенсорике. Карантин совсем сбил его расписание, но эти проблемы у меня были и раньше. Я буду рада любым идеям насчет того, как привлечь его внимание и дать ему понять, что я настроена серьезно”. Да, и желательно успеть до того, как он покалечит свою сестру.
Правда, братья-сестры или другие присутствующие редко берутся в расчет. Над их правами мама никогда не задумывается. Эмпатия – известный однолюб, поэтому всем остальным – сестре, бабушке, детям в школе – рассчитывать не на что. Просто у ребенка внутреннее смятение и оно так выплескивается наружу!
“Злость у маленьких детей – это часто тревожность или стыд”, – делится в ответ своим мнением другая мама. Вот уж действительно. Ведь не станешь запрещать что-то психотравмированному малышу. А если вы отправите его в изоляцию в (набитой игрушками) комнате, этого как раз может хватить для детской травмы.
Габор Матэ заявил об этом прямым текстом, выступая на подкасте у Джо Рогана. Реагируя на ужасную для него мысль, что родитель может заставить буйствующего ребенка сидеть в одиночестве, пока тот не успокоится, Матэ дает идеальную формулировку отношения терапевтического воспитания к вопросу дисциплины: “Обратите внимание на исходную предпосылку: злость у маленького ребенка не является ни нормальной, ни приемлемой. [Ребенка] принимают не тем, кто он есть, а только как он есть. Вот в чем проблема с коррекцией поведения: даже если родитель выиграл в этой игре, ребенок проиграл. Мы теперь привили ему страх быть отвергнутым всякий раз, когда проявляется его эмоциональное «я»”[334].
Дальше Матэ рисует в катастрофическом свете последствия даже такого, щадящего приучения к дисциплине. “Когда вы вытесняете здоровую злость, потому что так запрограммированы, потому что какой-то эксперт по воспитанию сказал вашим родителям, что рассерженного ребенка следует лишать вашего присутствия… тогда они научаются подавлять свою злость на всю оставшуюся жизнь. Это нагрузка на иммунную систему. Теперь иммунная система ополчается против вас, иначе она не сможет бороться со злокачественным влиянием”[335]. То есть отправьте ребенка в его комнату – угробьте на всю жизнь его иммунную систему.
Когда мама по имени Лиз пожаловалась, что ее пятилетняя дочка – “не девочка, а эмоциональная болтанка” – часто закатывала истерики с криками и катанием по полу после того, как сломала руку, родители с форума набежали с диагнозами. “Похоже, у нее психотравматическая реакция, – предположил Брайан. – Помните, посттравматический стресс – это нормальная реакция на исключительное травматическое событие”. (Нет, все наоборот: нормальная реакция – это устойчивость.)
“Это у нее, наверное, проблема с сенсорикой, плюс накладываются трудности в регуляции эмоций”, – предполагает Мэгги. Она думает, что вероятным виновником является “СДВГ или другое нейроотклонение”. Потому что, конечно, у нее сломана не только рука. Родители из группы Slate не сомневаются, что у нее психологическая проблема; они только еще не решили, какой диагностический код нужно будет продиктовать операционисту страховой компании.
Изредка кому-нибудь в группе приходит мысль, что проблема частично может быть в терапевтическом подходе как таковом. Хизер, сама себя называющая “мягким воспитателем”, рассказывает о своей шестилетней дочери, которая каждое утро отказывается одеваться, жалуется, что одежда слишком жесткая, и требует другую. Но потом Хизер пишет: “На прошлой неделе я на несколько дней уезжала, и с мужем она без проблем одевалась в школу. Так что я думаю, это как-то связано со мной”.
Папа не пускается в уговаривания, дает ребенку прямое указание, ждет выполнения, и – вуаля! – она его выполняет. И где только команда дешифровщиков экстра-класса, когда она так нужна?
Маме уже больше не нравится находиться рядом с дочерью. “Я ненавижу каждое утро”, – пишет она в минуту откровенности.
Неизбежный финал, не правда ли? Людям, глядя на которых начинаешь думать о родительской жизни как о каторге, не слишком нравятся дети, которых они вырастили. И если это может послужить хоть каким-то утешением, работодатели и коллеги нового поколения тоже от них не в восторге.
Есть одна очаровательная и восхитительно честная книга, где описано жалкое положение родителей под идеологической пятой экспертов: “Воспитание Раффи” Кита Гессена. Гессен, писатель и редактор с гарвардским образованием, на протяжении больше двухсот страниц рвет на себе волосы, попутно пытаясь вычитать хоть в какой-нибудь из мириада книг рецепт того, как заставить своего малыша слушаться.
Гессен подходит к проекту, которым является его сын, с таким трепетом и самоуничижением, что можно подумать, он пытается построить мореходное каноэ из икеевского оргалита и горсти полочных штифтов. “Я написал эту книгу от отчаяния”, – пишет он.
У Гессена великолепное образование, преданная жена-соратник в деле воспитания, отзывчивые родители и тесть с тещей, а также множество готовых прийти на выручку друзей. Несмотря на это, каждая глава книги пронизана терзаниями отцовской души по поводу множества сделанных им, как считает Гессен, критических ошибок. После каждой мнимой оплошности он спешит снова окунуться в книги по воспитанию, придавленный горем и угрызениями совести. Его трехлетний сын пинает папу ногами, бьет кулаками и головой, попадает ему в нос брошенной пластмассовой кружкой.
В раздражении Гессен раз за разом ловит себя на том, что кричит и ругает Раффи, потому что просто не может больше терпеть его выходки; и каждый раз Гессену становится противно от мысли, насколько он похож на старорежимного родителя. Но он точно знает, что не хочет быть таким родителем, не хочет походить на поколение, которое его воспитало. Это плохой вид родителей – они кричат, наказывают, навязывают строгие правила.
Гессену известно, что он должен быть бесконечно терпелив, предельно мягок и постоянно настраивать Раффи на позитив. Но когда видишь, как твой сын чуть не оборвал жизнь своего новорожденного брата, попробовав открутить младенческую головку, как крышку от бутылки, это не может не угнетать. Не очень приятно, когда пластмассовая чашка попадает тебе в нос. И видимо, действительно больно, когда тебя пинают ногой в пах.
Когда им совсем надоедает привычка Раффи драться с родителями и другими детьми и разбрасывать еду по полу, Гессен с женой вешают календарь-таблицу с наклейками, чтобы поощрять Раффи за все те разы, когда он не дерется. Но этого ребенка просто так не проведешь. Раффи настаивает, чтобы Гессен с женой сделали таблички и для себя, и те послушно выполняют его волю – теперь на холодильнике три таблички, по одной для каждого, как будто в семье трое непослушных детей вместо одного. Агрессия Раффи по отношению к другим детям между тем не ослабевает.
“Мы все делали правильно, в каждой ситуации четко выдерживали линию – и это ни на что не повлияло”[336], – пишет Гессен тоном капитулировавшего генерала.
Однажды – всего один раз, – когда Раффи пытался оторвать голову своему новорожденному брату и не обращал внимания на команду остановиться, Гессен шлепнул мальчика по руке. Это событие снова бросает Гессена в пучину самообвинения и самобичевания. Сообразительный Раффи сразу поспешил к маме, которая бросилась на его защиту и потребовала ответа – действительно ли Гессен ударил их сына.
“Папа злой”, – заявил Раффи.
“Эти слова ранили меня в самое сердце, – пишет Гессен. – Если я к чему-то и стремился, так именно к тому, чтобы быть добрым. Я хотел быть добрым. Я хотел, чтобы мой сын ощущал меня как источник тепла в своей жизни”[337].
Злосчастный Гессен тут же пускается в извинения в ответ на упреки маленького мальчика. Жена Гессена умоляет Раффи простить отца – ноль реакции.
Когда Раффи не может уснуть, Гессен ложится рядом с ним на кровать. Раффи отплачивает ему тем, что щиплет и пинает папу, стоит только тому задремать. Гессен кричит на сына, потому что это больно, и тут же чувствует, что снова погружается в уже знакомое нам подземелье раскаяния и самобичевания.
Когда Раффи говорит ему: “Ты плохой папа, я больше никогда тебя не буду слушать!” – Гессен отчаивается: “Я понимал, что он прав. Я не был хорошим папой. Но я не знал, что еще предпринять”.
Почти хочешь встряхнуть Гессена как следует и дать ему совет, которого не нашлось ни в одной воспитательной книге: Раффи нужно, чтобы кто-то поставил себя на первое место – кто-то другой, а не трехлетний мальчик. Его злит, когда он видит, как его отец унижает себя всевозможными терапевтическими ухищрениями и потом впадает в прекраснодушное замешательство. От этого Раффи хочется ударить его по носу. Потому что этому маленькому мальчику нужен отец – прежде всего для него самого, но также и ради детей, которых он лупит на площадке.
Успехи у мягких родителей не блестящие, и радости в их жизни мало. Они окопались на своем рубеже, как солдаты, планирующие биться до последнего, ибо у них нет возможности дезертировать. Их жизнь, объективно, совсем не сахар.
Они могут рисовать карикатуры на родителей прошлого с их эмоциональной глухотой и поклонением дисциплине. Но разве менее жестоко готовить своему ребенку жизнь с таким количеством личных проблем? Что доброго в том, чтобы отправлять сына с привычкой колотить взрослых в школу, где такое поведение, скорее всего, быстро заработает ему направление к “специалисту” и рекомендацию начать принимать психиатрические препараты?
Стоит только родителям “набраться знаний” в области терапевтического воспитания, они неизменно приходят к выводу, что у них “чувствительный ребенок”. Почти каждое из родительских пособий последнего времени, которые я просмотрела, подталкивает читателей именно к этой идее.
Гессен пишет о Раффи: “Он был чувствительным, только что родившись, и вырос в чувствительного малыша, и теперь стал чувствительным мальчиком. Мир вокруг – это не то, на что он мог бы просто не обращать внимания. Мир наваливается на него; окружающее видится, слышится и ощущается им ярко и пронзительно”[338]. Как можно наказывать ребенка, на которого постоянно “наваливается” мир?
Никак. Вы балуете его, вы прощаете, вы упрашиваете. Вы обращаетесь с ним так, как обращались бы с реально больным ребенком. С той только разницей, что в большинстве случаев у этих детей поначалу нет никаких реальных болезней. С ними просто так обращаются.
Осознание того, что у тебя “чувствительный ребенок”, льстит родителю – ведь он, надо думать, был достаточно чувствителен, чтобы об этом догадаться. Как сказала мне нейропсихолог Рита Айкенстин, родители, которые адаптируют все вокруг к детской чувствительности, зачастую непреднамеренно создают чувствительных детей сами. Подбираемая ими среда настолько лишена трения, что ребенок оказывается неподготовленным к нормальному хаосу этого мира.
Чувствительные дети, в свою очередь, создают довольно невеселую жизнь для окружающих.
В моей жизни бывало, что ко мне домой приходили друзья моих детей и пытались командовать мной в том же стиле, что и своими родителями: “Эта невкусная курица. Я хочу лапшу!” Или: “Это печенье похоже на какашку. Можно мне что-нибудь другое?” (Ребенку было шесть, печенье было шоколадным.) Распоряжаются они с упоением, как Верука Солт[339], подстрекаемая подобострастием своего папаши. Им и в голову не приходит, что они как-то неправильно себя ведут.
Ребекка Фрилинг, коуч по воспитанию, заметила мне, что, когда родители подпитывают эгоцентризм ребенка, вещи, нормальные в три года, становятся невыносимыми в семь, восемь или девять. “А у подростков эгоцентризм просто опасен”, – добавила она.
Я отыскала Фрилинг благодаря родительским группам, где люди восторженно отзывались о ее уравновешенной манере и писали, какую важную роль в их жизни сыграли ее мудрые советы. Одна из мудрых вещей, которую она внушает родителям, – это необходимость “держать строй”, то есть не отступать от установленных правил и санкций и отказаться от бесконечных послаблений.
Я попросила ее описать проявления детского эгоцентризма, который, по ее мнению, подпитывают родители. «“Не хочу макароны с сыром, сделай мне горячий бутерброд!” Вы делаете горячий бутерброд. “Не хочу горячий бутерброд! Сделай куриные наггетсы”. Вот примерно такое, – сказала она. – А еще бывает, например, когда четырех-, пяти-, шестилетние дети говорят: “Мама, воды. Дай воды! Мама, ты забыла соль! Ты не захватила мою еду!.. Теперь я буду кричать до самого дома”».
Мы, родители, уже настолько привыкли слышать о себе как о “партнерах” школы по воспитанию наших детей, что практически не обращаем внимания на это понижение ранга. Педиатры сообщают нам, что́ мы должны давать детям в эмоциональном плане (а не только в медицинском); школьные психологи инструктируют нас, как разговаривать с детьми о сложных вещах, или передают домой материалы для “обсуждения важных социально-эмоциональных вопросов”. У родителей же совета никто не спрашивает, потому что это не советы специалистов и, следовательно, по умолчанию ничего не стоят.
“Родители часто – специалисты по организму своих детей. Они знают, что температура выше 37 градусов – это жар, – вынужденно признает детский психиатр и родительский гуру Дэниел Дж. Сигел в своем бестселлере «Детский мозг и его интеграция». – Они знают, как обработать порез, чтобы не было заражения. Они знают, от каких продуктов ребенок может, скорее всего, перевозбудиться перед сном”[340].
Разве не прелесть? Родители таки что-то знают о собственных детях. Примерно на уровне подростка-бебиситтера, если послушать Сигела.
Проблема родителей в том, считает Сигел, что они недостаточно знакомы с нейробиологией. “Даже самые заботливые, самые образованные родители часто не владеют базовой информацией о мозге своего ребенка”[341].
Примечательно, но знаете, кто еще не владеет “базовой информацией” о мозге ребенка? Нейробиологи. Все до единого нейробиологи и психиатры, с которыми я беседовала, очень старались донести до меня, что на самом деле нам чрезвычайно мало известно о том, что происходит в мозгу, и конкретно о связи между неврологическими явлениями и человеческими эмоциями и поведением. Мозг поразительно, бесконечно сложная структура, твердили они мне, – в нем множество механизмов обратной связи, о которых мы либо мало, либо вообще ничего не знаем.
Так что на самом деле много знать о том, что происходит в мозгу наших детей, невозможно, но и слава богу, потому что в этом нет особой необходимости. Мы знаем, что не нуждаемся в этом знании, потому что человечество было осчастливлено появлением предприимчивых детских психиатров вроде Дэниела Дж. Сигела только совсем недавно. Вопреки этому досадному обстоятельству, родителям на протяжении тысяч лет удавалось воспитывать хороших и даже замечательных людей.
А вот родительская власть и авторитет, напротив, оказываются просто-таки незаменимы в том, что касается благополучия детей. Исторически это “единственный источник власти, к которому всерьез относится каждое общество, начиная с давних библейских времен и до самого недавнего прошлого”, сказал мне известнейший британский социолог Фрэнк Фуреди.
До нынешнего терапевтического поворота в воспитании общество тысячелетиями считало само собой разумеющимся, что первая задача родителей – передавать и прививать детям свои ценности. И конечно, кто, как не родители, главные эксперты по тому, какие у них ценности. Когда родители решили, что целью воспитания будет эмоциональное здоровье детей, они тем самым фактически уступили реальную власть терапевтам.
“Вместо того чтобы заявить: «Этот ребенок – моя личная забота, я буду его направлять, я буду стараться его понять, я возьму на себя ответственность за его моральное и интеллектуальное развитие», – они, по сути, отдают свои родительские полномочия на откуп каким-то болтунам, которые слетаются на них со своими модными бредовыми идеями и делают всё только хуже”, – сказал Фуреди. Эксперты все время обходили стороной методы воспитания, реально доказавшие свою эффективность, потому что в противном случае они никогда не смогли бы занять центральное положение, без которого они себя уже не мыслят.
В 1960-х годах блестящий психолог по имени Диана Баумринд положила начало изучению того, что она назвала “стилями семейного воспитания”. Обобщив многообразие способов, которыми родители пытаются контролировать поведение детей, Баумринд выделила три общих типа: потакающий, авторитетный и авторитарный[342].
“Потакающая” мама старательно избегает наказаний. Она приветствует все детские импульсы, желания и поступки и советуется с ребенком по семейным вопросам. Она почти ничего не требует от ребенка в отношении его обязанностей и хорошего поведения. “Она предъявляет себя ребенку как ресурс, которым тот может пользоваться по своему усмотрению, а не как идеал для подражания или как активного субъекта, ответственного за формирование или корректировку его будущего поведения”[343], – объясняет Баумринд.
“Авторитарная” мама считает послушание ребенка безусловной добродетелью, требует от него соответствия раз и навсегда установленному образцу поведения, старается, чтобы ребенок знал свое место, ограничивает его автономию и никогда не поощряет обсуждение своих правил с целью поиска компромисса[344].
Ни тот ни другой стиль воспитания не производит на свет вполне счастливых или преуспевающих взрослых.
А вот “авторитетная” мама – это родитель одновременно любящий и держащийся правил. Она пытается регламентировать действия ребенка на разумных основаниях, поощряет обсуждения и взаимные уступки, но “осуществляет жесткий контроль в момент, когда родитель и ребенок расходятся во мнениях”. Там, где ее понимание семейных правил вступает в противоречие с пониманием ребенка, она берет верх. Она неизменно требовательна к детскому поведению “и не руководствуется в своих решениях консенсусом членов семьи или желаниями самого ребенка”[345].
В своих исследованиях, по-прежнему не дающих покоя терапевтам, Баумринд выявила, что авторитетные способы воспитания дают не только наиболее преуспевающих, самостоятельных и эмоционально стабильных детей, но и наиболее счастливых – детей, которые реже всего жалуются на тревожность или депрессию[346].
Это на редкость устойчивый эмпирический факт: дети наиболее счастливы, когда растут в условиях, где их любят, но где также предъявляют высокие требования к их поведению, ожидают от них значимого участия в домашнем хозяйстве и где в случае несоответствия их поведения предъявляемым требованиям их готовы наказывать. Этот результат бросает вызов практически всему, в чем сегодня убеждают нас терапевты и книги по воспитанию.
Мало кто из нынешних родителей, даже тех, кто считает себя “авторитетными”, готов хоть сколько-нибудь последовательно и всерьез наказывать своих детей. Они могут примерять на себя лавры “авторитетного” родителя, но посмотрите, как они себя ведут и как разговаривают со своими детьми: в их повадке нет ни тени родительского авторитета. Если уж их манера на что-то похожа, то скорее на потакающий стиль, который, согласно выводам Баумринд, не приводит к особенно завидным результатам.
Однако сегодняшних родителей на поводке у экспертов не назовешь просто “потакающими” – они, очевидно, намного хуже. Мало того что ими движет тот же импульс “приветствовать и не наказывать”, который не слишком хорошо зарекомендовал себя несколько поколений назад. Они вдобавок отбрасывают единственное достоинство “потакающих” родителей прошлого: те хотя бы оставляли детям достаточно места для самостоятельности. Терапевтические родители – это потакающие родители, которые одновременно заполняют собой все свободное пространство жизни ребенка.
И хотя “авторитарные” родители тоже мало чем могут похвастаться, эта категория в наше время – вымерший вид. Сегодня на Западе вряд ли найдется хоть один родитель, который будет культивировать послушание как высшую добродетель. Терапевты, возмущающиеся крайностями “авторитарного” воспитания, часто просто подменяют понятия: делают вид, что это у авторитетных родителей незавидные результаты.
В Америке почти не осталось родителей-неиммигрантов, готовых воспитывать детей “авторитетными” методами в смысле, сформулированном Баумринд. Даже когда им кажется, что они ведут себя “авторитетно”, они продолжают выпрашивать, уговаривать и оправдываться. Они терпят физическую агрессию со стороны первоклассников, которую никогда не потерпели бы от щенка.
Есть любопытная книжка, которая на удивление наглядно демонстрирует этот факт: “Утраченное искусство воспитания” Микаэлин Дуклефф. Западные родители, приходит к выводу Дуклефф, не понимают, что делают.
После того как мягкие методы воспитания завели ее в тупик, Дуклефф решает попробовать то, что считает “авторитетным” стилем, – и утверждает, что он тоже ее подвел. Однако для нее “авторитетное” воспитание почему-то включает в себя безответное приятие физической агрессии со стороны ее трехлетней дочери Рози: “В конце концов, ее истерики приобрели характер ядерной угрозы. Она кусалась, размахивала руками и носилась по дому, опрокидывая мебель”[347][348]. Когда для пресечения истерики Дуклефф пыталась поднять Рози на руки, “она завела привычку бить меня по лицу. Иногда по утрам я выходила из дому с красным отпечатком ладошки на щеке”.
(Читая это, я очень захотела, чтобы в один прекрасный день Рози и Раффи полюбили друг друга и сняли об этом для Netflix документальный фильм, который нам всем так нужен.)
Для Дуклефф наступает предел: она понимает, что боится проводить время с дочерью, рождения которой отчаянно ждала столько лет. “Меня пугало, что мы с Рози становимся врагами”.
Дуклефф решает объехать белый свет в поисках счастливых родителей, у которых растут уравновешенные дети с привычкой к порядку. Она знакомится с семьями майя на полуострове Юкатан; с инуитами на севере Канады; с охотниками-собирателями в Танзании. У этих народов родители с раннего возраста зовут малышей помогать по хозяйству; не перехваливают их; спокойно и уверенно пользуются своим авторитетом; позволяют детям становиться сильнее через риск и опыт неудач. Дуклефф даже нехотя признает, что почти в каждой культуре мира – включая те, которыми она восхищается, – родители наказывают напроказивших детей короткой взбучкой[349]. Дуклефф завидует этим культурам – родителям, не сомневающимся в чувствах своих детей; счастливым, умелым, отзывчивым, помогающим по дому детям, которых они воспитывают. Ей жалко, что американцы лишены таких традиций воспитания. Она, судя по всему, не догадывается, что до недавнего прошлого они у нас тоже были.
Это и есть то “авторитетное” воспитание, практиковать которое сегодняшние родители никак не могут себя заставить. И здесь мне надо кое в чем признаться: ответственность за то, что нас, родителей, занесло так далеко в сторону от традиции, лежит не только на сословии терапевтов. Конечно, специалисты по психическому здоровью взяли нас в оборот. Но мы, представители поколения X, оказались для них легкой добычей.
Пожертвовав отношениями с друзьями и радостями взрослой жизни ради посещения каждого занятия детской спортивной секции, мы хотели получить кое-что взамен: чтобы наши дети рассказывали нам всё и сделали нас своими лучшими друзьями. Но когда наказываешь ребенка, такой отдачи – на время наказания – от него не получишь. Нас пугало, что если мы начнем вести себя как настоящие носители власти и авторитета в собственном доме – как те, кому не нужно упрашивать и давать бесконечные объяснения, – то потеряем детскую привязанность и вместе с ней постоянный доступ ко всему, что происходит в их сердцах и умах.
Отнять у них смартфоны? Мы, по правде говоря, никогда всерьез не рассматривали такую возможность. Они бы этого не перенесли – но ведь и мы тоже. Как бы мы тогда смогли узнать, как у них прошла контрольная по математике через несколько секунд после ее окончания? Разве хватило бы у нас терпения ждать конца учебного дня, чтобы перекинуться парой слов с нашими лучшими друзьями и подружками!
Но эмоциональная зависимость никогда не вызывает уважения. Тебя могут терпеть, но все-таки будут воспринимать как обузу. Как только наша поддержка и одобрение стали подчеркнуто абсолютными, ни от чего не зависящими, наши дети поняли, что, чтобы поддерживать хорошее отношение к себе, от них самих ничего не требуется.
Но самое печальное даже не то, что мы практически отняли у детей стимул стараться лучше себя вести, а то, что многим из них мы не очень-то симпатичны. Сегодня отчуждение от родителей достигло масштабов, не виданных никогда ранее. И среди растущего числа молодых людей, которые прекращают общение с мамами и папами, многие были воспитаны как раз самыми мягкими и преданными из них.
Беседуя с Джошуа Коулманом, клиническим психологом и специалистом по отчуждению от семьи, я решила уточнить одну вещь относительно всех этих взрослых детей, массово обрывающих контакты со своими родителями. Насколько типична ситуация, когда родители, которых молодые люди сегодня исключают из своей жизни, жестоко обращались с ними в детстве?
Чаще всего, говорит Коулман, “дети порывают с родителями, потому что хотят получить опыт независимости и опоры на свои силы, который родители не смогли им дать”. Чаще всего проблема не в недостатке, а в избытке любви – причем любви современной, удушающей.
Те, кто порывает с родителями, часто говорят, что изнывают под непосильным бременем – служить подпоркой для их эмоциональной жизни. Речь не о завышенных ожиданиях в духе мамы-тигрицы, когда на ребенка оказывается давление, чтобы он чего-то достиг в жизни, но при этом конечный успех достается самому ребенку. Современный американский вариант – более зависимый, более слезливый: “Напиши мне СМС и скажи, что у тебя все хорошо, чтобы я не волновалась”. Когда уже взрослые люди никак не могут выкинуть из головы тревожный и жалобный голос матери, они иногда чувствуют необходимость поставить на ней крест.
Но подождите, сказала я Коулману. У меня самой есть отец, с которым я по-прежнему очень близка и голос которого тоже всегда живет у меня в голове. Однако я не могу себе представить, что отрекусь от него или посоветую ему “сделать с собой что-нибудь”, как, по-видимому, поступают сегодня с родителями многие молодые люди по совету своих терапевтов.
Я поясняю Коулману свои слова одним ярким воспоминанием. Чуть больше десяти лет назад, гостя в Германии, я наблюдала, как мужчины прыгают с очень высокого здания, привязанные к тарзанке. В этот момент – и во всякий другой, когда я подумывала, не поучаствовать ли мне в чем-то настолько же безумном с моей точки зрения, – мой мозг ярко, как утреннее солнце, озарил отцовский голос: “Она разбилась насмерть, когда что?”
“Мне нельзя, – таково было итоговое решение, которое я в молодые годы принимала в нескольких подобных случаях. – Это будет непростительный идиотизм”.
Нет, сказал Коулман, это другое. Высмеивая меня, голос отца как бы признавал, что я самостоятельный человек, сама по себе. Его голос, по сути, говорил: “Если собираешься заниматься такими глупостями, это на твоей совести”. В отличие от сегодняшних родителей, которые доносят до ребенка нечто совсем иное: “«О боже, не смей. Потому что если ты это сделаешь, меня это подкосит на всю оставшуюся жизнь». Тут послание явно совсем другого типа”, – объяснил Коулман.
Сделав своей целью поддержание хороших отношений с детьми, мы их ужасно подводим. Мы растим людей, которые гораздо более эгоистичны, недисциплинированны и по-человечески неприятны. И самая, наверное, грустная деталь: все наше подхалимство даже не гарантирует сохранения отношений. Они готовы терпеть нас, пока мы платим по счетам; после этого часто оказывается, что они не так уж к нам и привязаны.
Помните Анджелу, работавшую в съемочной группе на телевидении? Ее сын, умница-старшеклассник Джейден, получил освобождение с кодом 504, дававшее ему право писать контрольные без учета времени. Джейден с тех пор окончил школу, но Анджеле с мужем было никак не заставить его собраться и подать документы в колледж или пойти искать работу; он даже из дому выходил нечасто. Анджела наняла женщину-психотерапевта, чтобы та полечила Джейдена от тревожности и депрессии.
Я спросила Анджелу, видит ли она какое-нибудь улучшение после того, как сын три месяца ходил к терапевту.
“Он сказал мне, что у него настоящий прорыв, что терапия ему реально помогает, но я не знаю, что это значит”, – сказала она. Терапевт заверила Анджелу, что терапия работает как надо. “Просто это потребует немного времени”.
В прошлом спортсмен и чемпион штата, в десятом классе Джейден решил, посоветовавшись со школьным консультантом, что он трансгендер, то есть на самом деле девушка. С тех пор он то и дело грозился начать курс гормональной терапии. Когда ему исполнилось восемнадцать, ему больше не требовалось родительское согласие для начала медицинской трансформации – страховка должна была все покрыть. Будь у него желание, он мог бы в любой момент законно изменить свое имя. Но он не предпринял никаких шагов даже для этого.
Анджела надеялась, что терапевт как-то настроит мысли Джейдена на будущее. “У него очень повышенная тревожность”, – сообщила терапевт. Потерпите, посоветовала она, не давите, надейтесь на лучшее. И добавила, что работает с ним, чтобы постепенно “привести его в место”, откуда он сможет идти дальше по жизни. “Она думает, что если поставить ему аутизм, то это поможет”, – сообщила Анджела. Что, простите?
Джейден наблюдался у психиатра с третьего класса, когда проведенная нейропсихологическая оценка впервые выявила у него диагноз “расстройство обработки сенсорной информации” (в основных диагностических руководствах по психиатрии такой диагноз отсутствует). Даже школьный консультант Джейдена не считал, что у него аутизм. Если Джейден и проходит по каким-то из критериев аутизма, то, кажется, до хрестоматийного случая ему далеко? Терапевт все еще размышляет, ставить ли диагноз.
Анджела твердо верит, что терапия работает. “Я ей полностью доверяю”, – сказала она про нанятую ей женщину. Джейден тоже заверил ее, что у него много “прорывов” (вероятно, прихватив из холодильника еще один энергетический напиток, по пути к поставленному на паузу Xbox).
Улучшились ли отношения между ними за все эти месяцы терапии? “Неделю назад он сказал, что мы родители-нарциссы и плохо с ним обращаемся. И еще что как только он съедет, больше с нами видеться не собирается”.
Значит, не улучшились.
Правда, друзья Анджелы успокоили ее, что для подростка “это совершенно нормальное поведение. Когда они пытаются начать новую жизнь, то злятся на тебя”. Она верит – а что еще остается?
Отчаянно желая, чтобы дети всегда, в каждый момент, чувствовали нашу любовь, мы постепенно приравняли наказание к жестокости. Ведь и специалисты тоже заверяли нас, что наказания не работают. “Вместо того чтобы ребенок сожалел о сделанном и думал о том, как он может загладить свою вину”, ребенок “переполняется фантазиями о мести”, – пишут авторы книги “Как разговаривать, чтобы дети слушали”, цитируя детского психолога Хаима Гинотта. – Другими словами, наказывая ребенка, мы фактически лишаем его очень важного внутреннего процесса осознания собственного дурного поведения”[350].
Гинотт, в общем-то, даже не ошибается, говоря, что наказание чаще всего не вызывает у ребенка, отправленного в свою комнату, желания покопаться в себе. Но ведь самоанализ никогда и не был целью наказания. Это у терапевтов самоанализ – вечный идеал.
У родителей цели были другие и делились на четыре части: мы хотели, чтобы дети немедленно прекращали баловство, если оно доходило до физического вреда другим людям или их вещам. Мы хотели, чтобы наши дети знали, кто в семье главный, – мы, а не они. Мы хотели, чтобы им было неприятно, если своим поведением они перешли черту, и чтобы они твердо усвоили, где она пролегает. И мы хотели немного справедливости для их бедной сестры, которой только что попали в голову увесистой деталью магнитного конструктора.
Ребенок, отправленный в свою комнату, может использовать время для самоанализа, но может и не использовать. И он может снова решить переступить границу. Но по крайней мере, он знает, что она есть. Он знает, что есть что-то кроме его чувств – уважение к другим. И что, что бы он ни чувствовал, он должен найти способ оставаться в рамках допустимого поведения. Родители отправили его в его комнату, потому что верят, что он может научиться себя контролировать.
Баумринд прямо называла мифом модную идею о том, что даже гуманные наказания “не работают”. Она также установила, что требование опрятности у ребенка статистически связано с меньшей враждебностью и меньшей склонностью к хулиганству и что было ошибочно предполагать, что высокие ожидания приводят к пассивно-агрессивному бунту[351].
И хотя Баумринд не отстаивала право родителей на телесные наказания, она обнаружила и то, что “редкие, несильные шлепки” не наносят детям психологической травмы[352]. Пауза для возмущенных возгласов. Тем не менее это правда: исследования так и не смогли подтвердить предполагаемую связь между шлепаньем детей и поведенческими расстройствами[353].
Что же в таком случае делает детей несчастными? Назначение их на роль главного. Отсутствие высоких требований к их поведению и отсутствие наказаний, когда они по своей вине их нарушают. Откуда еще берутся несчастные дети, если следовать Баумринд? От родителей, которые ведут себя неизменно “одобрительно по отношению к импульсам, желаниям и поступкам ребенка”[354].
Хотите знать, почему подрастающее поколение детей не хочет иметь собственных детей? Потому что родительская жизнь благодаря нам выглядит таким чудовищно беспросветным занятием. Потому что направо и налево мы слушали специалистов и убедили себя, что никак не можем апеллировать к жизненному опыту, здравому смыслу и знаниям, накопленным за десятилетия – десятки тысяч часов с нашими детьми, – или к работе, проделанной нашими родителями, разобравшимися во всем самостоятельно. Потому что сорокалетние родители – состоявшиеся, умные и счастливо женатые – относятся к воспитанию детей как к задаче по дифференциальному исчислению, которую им сунули под нос посреди ночи, приставив к голове пистолет: “Найди решение, или я спускаю курок”.
С нашими детьми мы играли роль – роль родителя-терапевта. Мы позволяли им бросать еду на пол, бить нас ногами и руками, и каждый раз набирались еще больше терпения и понимания. Мы предлагали им бесконечное множество вариантов. И мы сняли с себя все руководящие полномочия.
И их это напугало. Как же сильно их это напугало. Посмотрите на них. Они знают, что выше их никого нет. Они знают, что сами они слишком маленькие, чтобы пользоваться властью, которую мы им дали. Они знают, что если они поставили на колени своего громаду отца, состоявшегося мужчину сорока с лишним лет, растерянного и отчаявшегося, значит, происходит что-то ужасно неправильное.
Дети верили нам, когда мы относились к их обидам как к первоочередному делу – как к чему-то посерьезнее финансовых проблем их отца или плохого здоровья их бабушки. Они верили нам, что их чувства и переживания – самое важное, что есть на свете. Они изнемогают под тяжестью всех этих забот.
Хуже всего: они не верят, что мы можем им помочь. Мы не внушаем им спокойствия и уверенности, потому что снова и снова, множеством разных способов доносили до них, что мы напуганы до смерти и что на самом деле мы здесь не главные. Мы просто следуем тому, что сказал педиатр, терапевт, учительница, школьный консультант, эрготерапевт. Ему виднее, ей виднее, нашим детям виднее. Только не нам.
Как можно утешить ребенка, которого вы заверили: “Я здесь не властен”. Никак. И поэтому – они безутешны.
В этом месте я должна признать: все это нелегко. Растить хороших детей в культуре, которая подрывает родительский авторитет на каждом шагу, где родители в телевизионных шоу сплошь недотепы, недоумки или моральные уроды, – задача почти невыполнимая. На это обратил мое внимание педиатр и писатель Леонард Сакс. И еще раз подчеркнула знакомая-коуч по воспитанию, когда рассказала историю своей индийско-американской клиентки, которую я назову Танви.
Танви постоянно удивляло и задевало, что в Америке ее дочь вела себя с ней гораздо более неуважительно, чем когда-то она сама со своими родителями в Индии. “Мой ребенок постоянно дерзит мне на людях”, – говорила Танви с обидой и непониманием в голосе.
В какой-то момент она поняла причину: “Когда ты в Индии, и ты малолетний ребенок, и ты при всех дерзишь родителям, взрослые вокруг начнут на тебя пялиться. Здесь [в Америке], если ребенок дерзит родителю, все вокруг будут пялиться на родителя”.
В Индии идея, что ребенок должен относиться к родителям с уважением, имеет опору в культуре – и другие родители будут подкреплять ее своими неодобрительными взглядами. В Америке бремя полностью лежит на родителе. Нам становится интересно: “В чем же это вы так оплошали, чтобы заслужить грубость своего ребенка?”
Я решила поговорить с родителями, которые воспитали здоровых, состоявшихся взрослых людей. Многие из тех, кто был готов разговаривать на эту тему откровенно, оказались иммигрантами.
Моя подруга Джулия из тех, кто заставляет других женщин мучиться от зависти: экономист с гарвардским образованием, в свободное время резервист ВМС, замужем за любимым мужчиной и мать троих замечательных детей. Но она впечатляет не только своим резюме – она относится к тому типу подруг, которые заберут ваших детей, если вы не успеваете вовремя, которые, придя на день рождения ребенка, готовы помогать на кухне, занять чем-нибудь детей или поболтать с вашей мамой. Ей удается управляться со всеми бесчисленными делами, положенными для работающей матери, и никогда не выглядеть измотанной, на грани нервного срыва или уже за гранью. Другими словами, она именно такой взрослый человек, вырастить которого было бы предметом гордости любого из нас, родителей.
Поэтому, естественно, мне требовалось побеседовать с ее матерью. Ее матерью-одиночкой.
Рода – которая умерла в прошлом году от рака – была живой и очаровательной женщиной. Думающей, много читающей, не скрывающей своих феминистских убеждений. Еще она была проницательной, острой на язык и имела манеру резать правду-матку, благодаря которой вам выпадала редкая возможность видеть человека, не скрывающего своей сущности. Я прониклась к ней обожанием почти с первого взгляда.
И вот, когда Рода позвонила мне ни с того ни с сего два года назад, чтобы обсудить какую-то мою статью, я воспользовалась возможностью, чтобы подвести ее к интересующей меня теме. Как это у вас получилось? Как вы вырастили такого замечательного взрослого человека, на зарплату профессора, в одиночку?
У Роды, чернокожей южноафриканки, мужем был немец – отец Джулии. Когда Джулия была маленькой, он стал поднимать на жену руку[355]. Рода развелась с ним и в дальнейшем сделала успешную карьеру университетского преподавателя и правозащитника. Она создавала вокруг себя компанию заинтересованных людей, где бы ни оказалась, и откладывала все деньги на уроки виолончели и высшее образование для дочери. Она сказала мне, что никогда не применяла физических наказаний в воспитании, но для Джулии у нее всегда были четкие правила. Неудивительно, что Джулия и сейчас – из самых неизменно вежливых, принципиальных и очаровательных женщин, которых я знаю.
В чем же наша, американских родителей, главная ошибка? “В странах третьего мира, – сказала Рода, – родительское поведение очень авторитарное, потому что очень авторитарные лидеры. Америка находится на другом полюсе – полное отсутствие границ и авторитетов”. Нам нужно что-то среднее.
Я слышала это и от других иммигрантов: проблема американского воспитания в том, что мы не культивируем свой авторитет в глазах собственных детей. Мы не считаем важным приучать их к нашим ценностям; мы явно ожидаем, что об этом позаботится культура. И хотя обсуждения и компромиссы с детьми нормальны в небольших дозах, в конечном итоге именно наши суждения о правильном и неправильном должны быть последним словом.
Детям нужно, чтобы у взрослых был непререкаемый авторитет, и они осознают эту потребность, уверяла меня Рода. После чего сделала замечание, слегка меня ошарашившее: “А почему еще они взбрыкивают и идут маршировать с BLM[356]? Это они ищут себе папу”.
Подрастающее поколение и правда более политически радикально, чем предыдущие, и особенно тяготеет к крайне левым движениям. Но мне никогда не приходило в голову, что это может быть как-то связано с манерой, в которой их воспитывали[357]. Неужели она была права? Неужели детская и подростковая тоска по родительскому авторитету была настолько сильна, что они пошли искать его у других взрослых, как недоедающие дети, которые тащат в рот кусочки отколупанной со стен краски?
Мириэм Надри-Черчилль – психотерапевт и исполнительный директор бостонской некоммерческой организации “Родители за мир” (Parents for Peace), которая помогает семьям вызволять их взрослых детей из лап экстремистских группировок: неонацистов, “Прауд Бойз”, “Талибана”. Родившаяся в Касабланке в семье африканца-мусульманина и белой христианки, Надри-Черчилль впервые познакомилась с экстремизмом в 1970-х годах, когда хулиганы в школе бросали в нее камни.
У Надри-Черчилль огромный запас ценнейшего опыта, но она настолько не доверяет американским журналистам, которые часто искажают ее слова, что мне было ясно: нужно встретиться с ней лично. Я полетела в Бостон, чтобы побеседовать с ней в доме нашего общего друга.
Теперь уже в зрелом возрасте, она держится так, будто носит невидимые погоны прирожденного лидера. Ее волосы ниспадают на плечи водопадом черных колечек. Слова полны внутренней энергии. Английский – ее третий язык, и, ведомая властной потребностью быть понятой, она нетерпеливо продирается сквозь его конструкции.
Надри-Черчилль рассказывает, что помогла сотням американских семей вытащить детей из экстремистских культов, часто при сотрудничестве американских правительственных ведомств. И если резюмировать сказанное ею, получается, что Рода была права: “Большинство детей, которые втягиваются в [радикальные группы], они из семей либералов. Действительно поражает, когда видишь, как много детей, которые вступают в расистские или неонацистские группировки, в ряды антифа и даже исламистов, происходят из хороших либеральных семей”.
Сегодня, сказала она, во многих либеральных американских семьях родители отрекаются от своей власти и авторитета, без конца предлагают детям варианты выбора, каждый раз просят их высказаться по поводу важных семейных решений. Но насущная потребность в авторитете и границах глубоко связана с самоощущением ребенка и его чувством собственного благополучия. Она не рассосется оттого, что родители оказываются не способны ее удовлетворить.
“Экстремистские группы дают детям инструкцию, дают им чувство цели. Они говорят: это ты ешь, это ты не ешь. Ты идешь туда-то, ты делаешь то-то – они дают им инструкцию, – сказала она снова, выделяя слово «инструкция». – Это почти как если бы экстремистские группы заменили собой родителей”.
Такая же мысль, как известно, уже была высказана в 1970-х годах публицисткой Мидж Дектер, которая объясняла читателям, почему так много детей, имевших любящих родителей и нестесненную свободу действий, взрослея, начинают склоняться к экстремистской идеологии.
Дектер обвиняла своих сверстников-родителей: ее поколение первым стало безудержно захваливать детей и практически не требовать от них участия в домашних делах. Они спускали с рук проявления прямого неуважения и потакали детским прихотям. “Мы отказались – частично по идеологическим причинам, но, думаю, также и по эстетическим – от основных обязанностей родителя: быть окончательным авторитетом в вопросах добра и зла, того, что правильно и неправильно, отказались брать на себя ответственность за последствия процесса, который иногда оборачивается битвой длиною в жизнь”, – писала она.
По мнению Дектер, ее сверстники, хотя и уделяли теперь детям как никогда много времени, по сути, бросали их на произвол судьбы[358]. “Мы объявили вас сильными, когда вы были еще слабы, – лишь бы избежать противостояния, которое подпитывало бы вашу силу. Мы объявили вас разумными, когда вы были неразумны, – лишь бы избежать участия в долгой, медленной, изнурительной работе, которая единственная может привести к подлинной зрелости ума и чувств”[359].
Если тогдашнее поколение потакающих родителей и запустило этот процесс, то, боже, с каким же энтузиазмом мы его подхватили. Мы давали детям свободу по любому ничего не значащему поводу (“В какой цвет ты хочешь покрасить волосы? Ты так круто выглядишь!”) и назначали неоперившихся тинейджеров равноправными арбитрами должного и нужного – спрашивали их мнения, когда решалось, в какую ходить школу, посещать ли церковь и синагогу и даже должны ли они обнимать пожилых родственников и хоть изредка звонить бабушке. Мы затушевывали плохое поведение психологией. (“Что вы, Эйдену очень понравился ваш подарок! А «спасибо» он не сказал от смущения”.) Мы считали, что, если будем контролировать каждый квадратный дюйм пространства их жизни, нам никогда не придется требовать самоконтроля от них.
Сегодня, как говорили мне неоднократно педиатры и коучи по воспитанию, дети приходят в школу, за всю жизнь ни разу не услышав слова “нет”. Они не знают, как соответствовать требованиям учителей, – у них не было практики. Никто не просил их не вставать из-за стола раньше времени и соблюдать основные правила этикета. Никто не заставлял их потерпеть, если им хотелось чем-то заняться или что-то съесть сию же секунду. Никто не приучал их дожидаться, пока брат, сестра или родитель закончат говорить, и только потом объявлять семейству, чего им сейчас хочется.
И теперь учительница сердится. Ей нужно научить читать целый класс детей. Ей нужно познакомить с вычитанием двадцать первоклассников. Бессмысленно ожидать, что она сможет параллельно управляться с детьми, которые отвлекаются и уходят, не реагируют на указания, мешают учиться другим.
По наводке психолога и с одобрения директора учительница выдвигает уже знакомый нам ультиматум: если вы хотите, чтобы ваш ребенок остался в этом классе, лучше всего сводите его к психиатру. Пусть его просто посмотрят. Подтекст: “Мы все вздохнем спокойно, если ему пропишут какие-нибудь таблетки”.