Пастор Мидуинтер сказал, что сделает объявление в воскресенье утром после причастия. Эймос нервничал всю службу. Он не мог предвидеть, какую поддержку получит. Элси говорила, что люди знают его и любят, но захотят ли они, чтобы он представлял их в парламенте?

Они находились в третьей методистской молельне, построенной в Кингсбридже. Эта была самой большой, настолько внушительной, что некоторые члены общины считали ее слишком впечатляющей. Люди должны трепетать перед деяниями Божьими, а не перед творениями рук человеческих, считали они. Но другие думали, что методизму пора не только хорошо себя чувствовать, но и хорошо выглядеть.

Эймос в этом споре занимал нейтральную позицию. У него были дела поважнее.

— Вы, вероятно, все знаете, что парламент распущен и назначены всеобщие выборы, — начал Мидуинтер.

Он тоже был внушителен и впечатляющ. Ему было шестьдесят семь, но годы лишь придали ему благородства. Его волосы и борода теперь были совершенно белыми, но такими же густыми, как и прежде. Молодые девушки видели в нем отца, но женщины средних лет часто краснели и смущались, когда он заговаривал с ними своим бархатным голосом.

— Я с большим удовольствием сообщаю вам, что один из уважаемых представителей нашей общины выдвигает свою кандидатуру, — сказал он. Он сделал паузу для драматического эффекта, а затем произнес. — Эймос Барроуфилд.

В церкви не аплодировали, даже в методистских молельнях, но свое одобрение выражали, говоря «Аминь» или «Слава Господу». Несколько человек поймали взгляд Эймоса и сделали ободряющие знаки.

Это было хорошо.

— Нашему движению пора оказывать большее влияние на управление нашей страной, — сказал Мидуинтер. — Я согласился выдвинуть Эймоса и верю, что это встретит ваше одобрение.

Снова послышались «аминь».

— Тех, кто хотел бы помочь в предвыборной кампании Эймоса, приглашаю остаться после службы для организационного собрания.

Эймос гадал, сколько человек останется.

Когда служба закончилась, прихожане расходились не сразу. Они приветствовали друг друга, болтали, обменивались новостями. Примерно через полчаса половина из них ушла, а остальные снова начали садиться, с ожиданием глядя на пастора.

Мидуинтер призвал их к порядку и попросил Эймоса выступить.

Он никогда раньше не произносил речей.

Элси сказала ему говорить так же, как он говорит с классом в воскресной школе. «Будь естественным, дружелюбным и просто ясно скажи, что хочешь сказать. Ты увидишь, это легко». Она всегда в него верила.

Он встал и огляделся. В основном это были мужчины.

— Спасибо вам всем, — сказал он довольно скованно, но затем решил быть честным и добавил: — Я не был уверен, что кто-то останется.

Они рассмеялись его скромности, и лед тронулся.

— Я буду баллотироваться как виг, — продолжил он. Виги были партией религиозной терпимости. — Но я не планирую вести кампанию по религиозным вопросам. Если меня изберут, я должен буду работать в интересах всех жителей Кингсбриджа: методистов и англикан, богатых и бедных, имеющих право голоса и не имеющих.

Это было слишком общо, понял он.

— Полагаю, они все так говорят, — с досадой сказал он, и его честность снова была вознаграждена одобрительным смехом.

— Позвольте мне быть более конкретным, — продолжил он. — Я считаю, что этой стране нужны две простые вещи: хлеб и мир.

Он сделал глоток воды из стакана. Некоторые в зале согласно кивали.

— Стыдно, что у нас есть законы, поддерживающие высокие цены на зерно. Это защищает доходы самых богатых людей в стране, а простые люди расплачиваются за это ростом цен на хлеб. Эти законы должны быть отменены, и у людей должен быть хлеб, который Библия называет посохом жизни.

Раздался хор «аминь». Он задел за живое. Землевладельческая знать страны беззастенчиво использовала свою власть, особенно свои голоса в Палате лордов, чтобы гарантировать сельскохозяйственную прибыль и, следовательно, высокую арендную плату за свои тысячи акров пахотных земель. Методисты, в основном ремесленники и мелкие предприниматели из среднего класса, были возмущены. Бедняки просто голодали.

— И мир нам нужен почти так же, как бедным нужен хлеб. Война нанесла ужасный ущерб и предпринимателям, и рабочим, однако наши премьер-министры Уильям Питт, герцог Портлендский, Спенсер Персеваль, а теперь и граф Ливерпуль, даже не пытались заключить мир. Это должно измениться. — Он помедлил. — Я мог бы сказать больше, но по вашим лицам я вижу, что вас не нужно убеждать.

Над этим они тоже рассмеялись.

— Так что давайте поговорим о том, что нам нужно сделать, чтобы все изменить.

Он сел и жестом указал на пастора.

Мидуинтер снова встал.

— В Кингсбридже около ста пятидесяти человек имеют право голоса, — сказал он. — Нам нужно выяснить, кто они, как они голосовали в прошлом и как настроены на этот раз. Затем мы можем начать работу по изменению их мнения.

Эймосу это показалось огромной задачей.

— Мэр обязан опубликовать список избирателей, имеющих право голоса, так что мы должны увидеть этот список на городских досках объявлений в ближайшие несколько дней, а также он появится в «Кингсбриджской газете». Нам нужно выяснить, как они голосовали на последних всеобщих выборах пять лет назад: это общедоступная информация, и в Ратуше, а также в архивах газеты, должны быть записи. — В голосовании не было никакой тайны, оно было открытым. Мужчины должны были выкрикивать свой выбор перед залом, полным людей, и каждый отдельный голос сообщался в «Газете». — А затем, когда мы будем информированы, мы начнем с ними разговаривать. — Он помолчал. — Простите, если я сейчас скажу вам нечто, что покажется излишним. В нашей кампании не будет ни подкупа, ни намека на подкуп.

На самом деле выборы в Кингсбридже всегда были довольно свободны от коррупции. В последние годы избиратели с радостью выбирали виконта Нортвуда. Но Мидуинтер считал, что позицию методистов необходимо подчеркнуть, и Эймос был с ним согласен.

— Мы не будем покупать выпивку для избирателей в трактирах, — продолжал Мидуинтер. — Никаких услуг не будет предложено или обещано в обмен на поддержку. Мы будем просить людей голосовать за лучшего кандидата и говорить, что надеемся на их выбор.

С задних рядов раздался голос, и Эймос увидел, что это Спейд.

— Я думаю, женщины играют важную роль на выборах, — сказал он. Его жена, Арабелла, сидела рядом с ним. Она стала методисткой, когда они поженились. Между ними сидел Эйб, тринадцатилетний пасынок Спейда, или сын, если верить сплетням Белинды Гуднайт. — Они, может, и не горят желанием спорить о зерновых законах или Бонапарте, — продолжал Спейд, — но почти каждая женщина в этой общине может, положа руку на сердце, сказать, что знает Эймоса Барроуфилда много лет и что он честный и трудолюбивый человек. Такое замечание может принести больше пользы, чем долгие разговоры об Австрии и России.

— Очень хорошо, — сказал Мидуинтер. — Теперь я предлагаю встретиться снова после молитвенного собрания в среду. К тому времени у нас должен быть список избирателей. Но прежде, чем мы разойдемся сегодня вечером, нам нужно подписать документы о выдвижении. Я предложу кандидатуру. Спейд, ты поддержишь? Было бы хорошо иметь олдермена в списке.

— С удовольствием, — сказал Спейд.

— И было бы полезно иметь и англиканца. Как сказал ранее Эймос, он не хочет быть только кандидатом от методистов.

— А как насчет Сесила Прессмана, строителя? — сказал Эймос. — Я знаю, он против войны, но ходит в церковь Святого Луки.

— Хорошая идея.

— Я знаю Сесила, — сказал Спейд. — Я поговорю с ним.

И на этом началась избирательная кампания.

*

Элси почти каждый день навещала мать. Дом был просторный, довольно большой для двух взрослых и ребенка, подумала Элси. Когда он принадлежал Уиллу Риддику, он был отделан дубовыми панелями и темным бархатом и славился количеством входивших в него шлюх и выносимых пустых бутылок. Теперь все было совсем иначе. Спейду нравилась классическая мебель, стулья с прямыми спинками, прямые ножки столов, но с тканями со сложным узором. Арабелла любила изгибы и подушки, пышную обивку и шторы, свисающие гирляндами и фестонами. Элси наблюдала на протяжении многих лет, как их разные предпочтения слились в уникальный стиль, богато-уютный, но не вычурный. А летом в вазах стояли розы из сада.

В свои пятьдесят восемь Арабелла все еще была прекрасна. Спейд тоже так считал. Достаточно было увидеть их вместе, чтобы это понять. Сегодня на ней было шелковое платье оливкового цвета с кружевами на рукавах и по подолу. Спейд любил, чтобы она была хорошо одета.

Когда Элси приходила в гости, обычно они были вдвоем: Спейд на работе, а Эйб в школе. Наедине они говорили о самом сокровенном. Арабелла знала, что Элси все еще безнадежно влюблена в Эймоса, а Элси знала, что Эйб сын Спейда, а не епископа. Эйб был счастливым мальчиком, проклятие епископа не сработало.

Они пили чай в гостиной, выходившей на запад и залитой сейчас бледным октябрьским солнцем.

— По дороге сюда я столкнулась с Белиндой Гуднайт, — сказала Элси.

— В детстве вы с ней были большими подругами, — заметила Арабелла.

— Помню, у нее был игрушечный театр. Мы сочиняли пьесы о девочках, которые влюблялись в цыганских мальчиков.

— Ты заставила меня посмотреть одну. Это было ужасно.

Элси рассмеялась. Затем сказала:

— А теперь Белинда — ужасная сплетница.

— Знаю. Ее называют «Кингсбриджской газетой».

— Она сказала мне кое-что, что меня обеспокоило. Похоже, люди открыто говорят, что Эймос — отец юного виконта Нортвуда.

Арабелла пожала плечами.

— Может, это и правда, хотя никто точно не знает. Когда он родился, были шепотки, но они утихли. Интересно, почему слух снова всплыл?

— Из-за выборов, очевидно. Сторонники Хорнбима его распространяют.

— Думаешь, сплетни помешают людям голосовать за Эймоса?

— Возможно.

— Я расскажу об этом Дэвиду. — Арабелле нравилось называть мужа Дэвидом, а не Спейдом.

На минуту воцарилась тишина, необычная для этих двух женщин, затем Арабелла сказала:

— У тебя на уме явно что-то еще.

Элси кивнула.

— Кенелм собирает вещи, чтобы ехать в Испанию.

— Когда он уезжает?

— Пока не определился. В новом году мы отправляем подкрепление Веллингтону, и из Комба будет уходить корабль, чтобы забрать офицеров и солдат, вступивших в 107-й пехотный полк. Кенелм ждет уведомления.

— Тебе придется съехать из дома декана. Куда ты пойдешь?

— Не уверена. Может, сниму дом.

— Ты выглядишь обеспокоенной. Скажи мне, что у тебя на уме.

— О, мама, — сказала Элси, — я бы хотела жить здесь, с тобой.

Арабелла кивнула, не удивившись.

— И я бы хотела, чтобы ты жила здесь, ты это знаешь.

— Но как же Спейд?

— Вот в этом я не уверена. Он добрый и щедрый человек, но будет ли он рад делить свой дом с детьми другого мужчины — с пятерыми?

— Я знаю, это много, о чем просить. Но ты поговоришь с ним об этом?

— Конечно, — сказала Арабелла. — Но я не знаю, что он скажет.

*

Спейд был в холле, собираясь на заседание совета, а Арабелла наблюдала за ним. Бриджи выходили из моды, и на нем были брюки из серой полосатой ткани. Он надел синий двубортный фрак и высокую шляпу с загнутыми полями, затем заглянул в зеркало, висевшее у двери.

— Мне нравится, как ты носишь одежду, — сказала она. — Так много мужчин неряшливы и безлики. Ты всегда выглядишь как с картинки в рекламе портного.

— Спасибо, — ответил он. — Я и есть реклама, правда, сукна, а не портновского искусства.

— Я сегодня слышала сплетню, о которой должна тебе рассказать, — сказала она.

— Надеюсь, пикантную.

— Вроде того, но она тебя обеспокоит.

— Продолжай.

— Элси заходила сегодня днем, как обычно.

Спейд вспомнил, что зять Арабеллы вступил в 107-й пехотный полк в качестве капеллана.

— Когда Кенелм уезжает в Испанию?

— Он все еще улаживает дела.

— Я тебя перебил, прости. Что за сплетня?

— Люди говорят, что Эймос является отцом маленького виконта Нортвуда.

Это была плохая новость, подумал Спейд. Намек на безнравственность мог повредить на выборах. Нечто подобное омрачило его первую попытку стать олдерменом. Во второй раз он был уже женат, и скандал потерял свою остроту.

— Что Элси имеет в виду под «людьми»? — спросил он.

— Она узнала это от Белинды Гуднайт, а та настоящая сплетница.

— Хм. Слухи о юном Хэле ходили, но это было много лет назад.

Спейд помнил, потому что положение Хэла было похоже на положение Эйба. Считалось, что оба мальчика были зачаты в прелюбодеянии. Первый муж Арабеллы, епископ Латимер, отреагировал яростью, но, когда Джейн подарила Генри сына и наследника, тот, казалось, не усомнился в отцовстве мальчика, и сплетни утихли.

— Слухи, похоже, снова всплыли, — сказала Арабелла.

Спейд с отвращением хмыкнул.

— И я знаю почему. Это выборы.

— Думаешь, это Хорнбим начал?

— У меня нет абсолютно никаких сомнений.

На лице Арабеллы появилось брезгливое выражение, словно она съела что-то кислое.

— Этот человек одна сплошная проблема.

— Верно. Но я думаю, что смогу заставить его замолчать. Я поговорю с ним сегодня вечером.

— Удачи.

Спейд поцеловал ее в губы и вышел.

Городской совет, состоящий из всех двенадцати олдерменов, заседал в зале Ратуши. Как всегда, на столе стоял графин с хересом и поднос со стаканами, чтобы олдермены могли угощаться. Мэр, Фрэнк Фишвик, вел заседание со своей обычной смесью дружелюбия и твердости.

Оба кандидата в парламент были олдерменами и присутствовали на заседании. Спейда поразил контраст между ними. Эймосу еще не было сорока, а возраст Хорнбима подбирался к шестидесяти, но их разделяли не только годы. Эймос, казалось, был в гармонии с собой и своим положением, а у Хорнбима было лицо человека, чья жизнь представляет один непрерывный конфликт. Он склонил голову и смотрел на присутствующих из-под густых бровей, словно готовый принять любой вызов.

Выборы были главной темой. Парламент назначил их проведение между 5 октября и 10 ноября. Точную дату оставляли на усмотрение местных властей. Совет решил провести предвыборные дебаты на рыночной площади в день святого Адольфа, а голосование на следующий день в Ратуше. Было выставлено две кандидатуры, и обе были представлены в соответстующем порядке. Подсчет голосов должен был контролировать секретарь мировых судей, Люк Маккаллох. Организационные вопросы не вызвали споров, и Спейд провел это время, планируя свой разговор с Хорнбимом.

Как только заседание закончилось, он сразу подошел к Хорнбиму и сказал:

— Пару слов, олдермен, если позволите.

Хорнбим посмотрел свысока и ответил:

— У меня мало времени.

Спейд сменил тон.

— На это у тебя найдется время, Джоуи, если тебе дорога твоя шкура.

Хорнбим был слишком ошеломлен, чтобы ответить.

— Отойдем на минутку. — Спейд отвел Хорнбима в угол. — Тот старый слух об Эймосе и Хэле Нортвуде снова выкопали из могилы.

Хорнбим вновь обрел свое обычное высокомерие.

— Надеюсь, вы не думаете, что я хожу по городу и распространяю грязные сплетни.

— Ты несешь ответственность за то, что говорят твои друзья и сторонники. Не притворяйся, что они тебе неподконтрольны. Они делают то, что ты им говоришь, и когда ты скажешь «стоп», они остановятся. Сейчас ты должен приказать им держать язык за зубами насчет Хэла Нортвуда.

Хорнбим повысил голос.

— Даже если бы я поверил в то, что вы говорите, с какой стати я должен вас слушаться?

Один или два человека обернулись на них.

Спейд ответил так же громко:

— Потому что тем, кто живет в стеклянных домах, не следует бросаться камнями.

Хорнбим понизил голос.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — сказал он, но его манера противоречила его словам.

Спейд говорил тихо, но настойчиво:

— Вы вынуждаете меня это сказать. Вы и сами незаконнорожденный.

— Вздор! — Дыхание Хорнбима стало прерывистым, и он с трудом пытался его контролировать.

— Вы всегда говорили, что ваша мать умерла во время эпидемии оспы в Лондоне.

— Это чистая правда.

— Вы не могли забыть Мэтта Карвера.

Хорнбим крякнул, словно его ударили под дых. Его лицо побледнело, и он с трудом дышал. Казалось, он не мог говорить.

— Я встретил Мэтта Карвера, — сказал Спейд. — Он вас хорошо помнит.

К Хорнбиму вернулся дар речи.

— Я не знаю никого с таким именем.

— Мэтт стоял рядом с вами у эшафота, пока вы смотрели, как умирает ваша мать.

Это было жестоко, но он должен был убедиться, что Хорнбим понял, что он знает все.

Хорнбиму удалось выдавить:

— Дьявол.

Спейд покачал головой.

— Я не дьявол, и я не собираюсь разрушать вашу репутацию. Вы не заслуживаете сочувствия, но выборы не должны выигрываться и проигрываться на злобных сплетнях. Я знаю о вашем прошлом уже семь лет и никому об этом обмолвился, даже Арабелле. И не скажу, при условии, что разговоры об Эймосе и Хэле прекратятся.

Хорнбим задыхаясь, выдавил:

— Я этим займусь.

— Хорошо, — сказал Спейд и ушел. Хорнбим никогда не простит ему этого, но они и без того враждовали долгие годы, так что Спейд ничего не терял.

Дома на обеденном столе его ждал ужин. Спейд налил себе капустного супа и отрезал два ломтя холодной говядины. Арабелла потягивала вино, и он почувствовал, что она хочет что-то сказать. Закончив есть, он отодвинул тарелку и произнес:

— Ну же, выкладывай.

Она улыбнулась.

— Ты всегда знаешь, когда я о чем-то беспокоюсь.

— Продолжай.

— Мы очень счастливы в этом доме: ты, я и Эйб.

— Слава Господу, и спасибо тебе.

— И тебе спасибо, Дэвид. Я тебе нравлюсь.

— Поэтому я на тебе и женился.

— Ты думаешь, это обычное дело, но это не так. Я никогда прежде не жила с мужчиной, которому бы я нравилась. Отец считал меня уродливой и непослушной, а Стивену я была просто не очень интересна.

— Трудно себе представить.

— Я не хочу, чтобы что-то менялось.

— Но жизнь меняется. И…

— И Элси с детьми негде будет жить, когда Кенелм уедет в Испанию.

— А! — сказал он. — Я-то думал, они переедут сюда и будут жить с нами.

— Правда?

— Места у нас хватит.

— И ты не будешь против?

— Я буду только рад! Я их всех люблю.

— О, Дэвид, спасибо, — сказала она и разрыдалась.

*

Эймос Барроуфилд не переставал приводить Хорнбима в ярость. Эймос расстроил план Хорнбима по захвату дела старого Обадайи Барроуфилда, а позже ухитрился сместить Уилла Риддика с его должности ответственного за закупки для ополчения. Теперь Эймос пытался стать членом парламента. Хорнбим так долго ждал, чтобы занять место Нортвуда, что уже считал это своим правом. Он не ожидал, что за это место придется бороться.

Он надеялся разрушить репутацию Эймоса историей о том, что тот был отцом Хэла Нортвуда, но хитрый Спейд подорвал эту тактику. Теперь Хорнбиму придется выкатить свою тяжелую артиллерию.

Он отправился к Уолли Уотсону, производителю пряжи. Уолли не занимался ткачеством, а лишь прял и красил продукт стабильного качества на мануфактуре, которая была крупнейшей прядильной фабрикой в городе. Он должен бы быть тори и голосовать за Хорнбима, но он был методистом, что могло склонить его на сторону вигов и Барроуфилда.

Люди вроде Уолли составляли значительную часть электората. Но Хорнбим полагал, что знает, как с ними обращаться.

Когда он вышел за дверь, к нему присоединился внук, направлявшийся в гимназию на площади, и они вместе пошли по Мейн-стрит. Юный Джо Хорнбим теперь был выше своего деда. Ему было пятнадцать, но выглядел он взросло. У него даже были вполне приличные усы. Его глаза все еще были голубыми, но уже не невинными. Теперь они были пронзительными и испытывающими. Он был серьезен, необычно для своего возраста. Он усердно учился и планировал поступать в Эдинбургский университет, чтобы изучать естественные науки и инженерное дело.

Хорнбим годами беспокоился о том, кто возглавит предприятие после него. У Деборы были способности, но женщине трудно руководить мужчинами. Его сын Говард на эту роль не годился. А вот Джо сможет. Он был единственным внуком и наследным принцем Хорнбима.

Для Хорнбима было важно, чтобы дело продолжалось. Это был труд всей его жизни. Он обеспечил себе участок на соборном кладбище, что стоило ему цены целого нового комплекта искусно вырезанных дубовых хоровых скамей, но его настоящим памятником станет крупнейшее суконное предприятие на западе Англии.

— Как твоя предвыборная кампания, дедушка? — спросил Джо. — Хорошо началась?

— Я не ожидал никакого сопротивления, — ответил Хорнбим. — Обычно бывает только одна кандидатура.

— Не понимаю, как методист может быть законодателем. Они ведь уже нарушили законы Церкви.

Единственным недостатком юного Джо была склонность к строгой морали. Он не был мягкосердечным, отнюдь нет, но порой настаивал на том, чтобы поступать так, как считал правильным, даже когда обстоятельства требовали компромисса. В школе он отказался от награды, потому что другой мальчик помог ему написать победное сочинение. Он выступал против мирных переговоров, потому что Бонапарт был тираном. Он восхищался армией, потому что офицеры отдавали приказы, а солдаты должны были подчиняться. Хорнбим был уверен, что эти взгляды смягчатся с возрастом.

— Мы должны иметь дело с людьми такими, какие они есть, а не такими, какими они должны быть, — сказал он теперь.

Джо, казалось, не хотел с этим соглашаться, но, прежде чем он успел придумать ответ, они дошли до площади и расстались.

Хорнбим перешел мост, миновал свои фабрики и направился к прядильной фабрике Уотсона. Как и большинство владельцев, Уотсон проводил много времени на производстве, наблюдая за станками и рабочими, и именно там Хорнбим его и нашел. У Уотсона была отдельная контора, отгороженная от шума, и теперь он провел Хорнбима туда.

Уолли был молод. Хорнбим заметил, что если люди и становились диссентерами, то обычно в молодости.

— Надеюсь, та красная пряжа из шелка и мериносовой шерсти, что я для вас произвёл, хорошо себя показала, мистер Хорнбим?

Мериносовая шерсть была мягкой, а шелк делал ее прочнее и придавал легкий блеск. Она была популярным материалом при пошиве женских платьев.

— Прекрасно, спасибо, — сказал Хорнбим. — Вероятно, скоро закажу еще.

— Великолепно. Мы готовы вам ее поставить.

Уолли нервничал, потому что не знал, что его ждет.

— Мы с вами много лет вели дела, — сказал он, — и я верю, что это всегда было к обоюдной выгоде.

— Именно. За последние двенадцать месяцев я потратил у вас две тысячи триста семьдесят четыре фунта.

Уолли был поражен точностью суммы, но сказал:

— И я очень рад этому заказу, мистер Хорнбим.

Хорнбим резко перешел к делу.

— Надеюсь, я могу рассчитывать на ваш голос на предстоящих выборах.

— Хм, — сказал Уолли, выглядя смущенным и немного напуганным. — Как вам известно, Барроуфилд мой единоверец-методист, так что я в трудном положении.

— Неужели? — спросил Хорнбим. — Вот как?

— Хотел бы я проголосовать за вас обоих! — Уолли глупо рассмеялся.

— Но раз уж вы не можете…

Наступила тишина.

— Разумеется, не мне указывать вам, как голосовать, — сказал Хорнбим.

— Очень мило с вашей стороны так говорить.

Уолли, казалось, пребывал в иллюзии, что Хорнбим отступает.

Его пришлось избавить от иллюзий.

— Вы должны решить, что для вас важнее. Ваша дружба с Барроуфилдом или мои две тысяч триста семьдесят четыре фунта.

— Ох…

— Что для вас важнее? Вот какой выбор перед вами стоит.

Лицо Уолли исказилось от муки.

— Если вы так ставите вопрос…

— Именно так я и ставлю вопрос.

— Тогда будьте уверены, что я проголосую за вас.

— Благодарю. — Хорнбим встал. — Я был уверен, что в конце концов мы найдем общий язык. Доброго вам дня.

— И вам доброго дня, мистер Хорнбим.

*

День святого Адольфа был холодным, но солнечным. Площадь была забита до отказа, а предвыборные дебаты стали дополнительным развлечением. Сэл пошла с Джарджем, как всегда, но была встревожена. Он работал на Верхней фабрике Хорнбима, которая была закрыта три дня в неделю, потому что Хорнбим больше не поставлял товар ополчению. Его доход сократился вдвое, и свои выходные он проводил в тавернах. Сочетание безделья и пьянства сделало его вспыльчивым. Его собутыльниками были другие бедствующие ткачи, и они подпитывали недовольство друг друга.

На ярмарке всегда случались мелкие неприятности: карманные кражи, пьянство и ссоры, которые иногда заканчивались драками, но сегодня Сэл ощущала в воздухе большую угрозу. Движение по уничтожению станков разрослось в начале года, начавшись на севере и распространившись по всей стране, и было организовано с такой степенью военной дисциплины, что приводило в ужас правящую элиту. Джардж этому аплодировал.

И еще кое-что ее встревожило. Хотя убийство премьер-министра Персеваля не имело ничего общего с суконной промышленностью, убийца был одержим личной обидой, новость об убийстве была встречена ликованием в некоторых городах. Классовая ненависть в Англии достигла нового пика.

Сэл боялась, что сегодня, когда кандидаты в парламент будут произносить свои речи, начнется бунт. Если это случится, ее главной заботой будет уберечь Джарджа от неприятностей.

Пока они прогуливались среди ларьков, к ним подошел друг Джарджа, Джек Кэмп.

— Пропустим по кружечке, Джардж? — спросил он.

— Может, попозже, — ответил Джардж.

— Я буду в «Колоколе». — Джек ушел.

— У меня нет денег, — сказал Джардж Сэл.

Ей стало его жаль, и она дала ему шиллинг.

— Развлекись, дорогой, только пообещай, что не напьешься, — сказала она.

— Обещаю. — Он ушел.

Сэл увидела, что вербовочный сержант из 107-го пехотного полка устроил свой ларек. Он разговаривал с группой местных парней, показывая им мушкет, и Сэл остановилась послушать.

— Это новейший пехотный мушкет с кремневым замком модели «Лэнд Паттерн», поступающий на вооружение полков, — сказал он. — Длина три фута и три дюйма, без штыка. Известен как «Смуглая Бесс».

Он передал его высокому парню, стоявшему рядом, и Сэл узнала внука Хорнбима, Джо. На него с большим интересом смотрела девушка с фабрики, и через мгновение Сэл вспомнила ее имя: Марджери Рив. Она была хорошенькой, с дерзким выражением лица, и явно имела виды на Джо. Сэл вздохнула, вспоминая свои собственные юношеские томления.

Джо взвесил ружье на руке и вскинул его к плечу. Сэл с усмешкой наблюдала.

— Заметьте, ствол не блестящий, а вороненый, — сказал сержант. — Кто-нибудь из вас, молодые люди, догадается, зачем это сделано?

— Чтобы не чистить его до блеска? — предположил Джо.

Сержант рассмеялся.

— Армии плевать на ваши хлопоты, — сказал он, и остальные парни рассмеялись вместе с ним. — Нет, тускло-коричневый цвет нужен для того, чтобы ствол не отражал свет. Солнечный блик от вашего оружия может помочь французу точнее в вас прицелиться.

Парни слушали, разинув рты.

— Здесь есть вырезной целик, чтобы улучшить прицеливание, и фигурная спусковая скоба, чтобы рука не дрожала. Как вы думаете, какое самое важное качество для мушкетера?

— Хорошее зрение, — снова ответил Джо.

— Это очень важно, очевидно, — сказал сержант. — Но, по-моему, пехотинцу больше всего нужно хладнокровие. Оно поможет вам тщательно целиться и плавно стрелять. Это самое трудное, когда вокруг свистят пули и гибнут люди, но именно это сохранит вам жизнь, когда все вокруг будут в панике.

Он взял мушкет у Джо и передал его другому парню, Сэнди Драммонду, сыну торговца вином.

— Сейчас мы в основном используем готовые патроны, — сказал сержант, — пороховница и мешочек для пуль замедляют дело. Сегодняшний пехотинец может перезарядить и выстрелить три раза в минуту.

Сэл отошла.

У ступеней собора, на расстоянии двадцати ярдов друг от друга, стояли две открытые повозки. Соперничающие политические группы развешивали гирлянды и флаги, готовясь использовать их как трибуны. Сэл заметила Мунго Лэндсмана и его дружков из «Бойни», слонявшихся неподалеку. Они всегда были не прочь подраться.

Эймос стоял у трибуны вигов в сюртуке бутылочно-зеленого цвета и белом жилете, пожимая руки и разговаривая с прохожими. Один из них заметил Сэл и сказал:

— Эй, миссис Бокс, вы ведь на этого человека работаете, скажите правду, каков он как хозяин?

— Лучше многих других, отдам ему должное, — с улыбкой ответила Сэл.

Появился Люк Маккаллох, секретарь мировых судей и юрисконсульт совета. За ним шел Хорнбим, одетый в строгий черный костюм, в парике и шляпе. Маккаллох отвечал за надлежащее проведение выборов.

— Мистер Барроуфилд, мистер Хорнбим, я сейчас подброшу этот пенни. Мистер Хорнбим, как старший олдермен, вы имеете привилегию выбрать орла или решку. Победитель выбирает, выступать первым или вторым.

Он подбросил монету, и Хорнбим сказал:

— Орел.

Маккаллох поймал пенни, зажал его в кулаке и положил на тыльную сторону другой ладони.

— Решка, — сказал он.

— Я буду выступать вторым, — сказал Эймос.

Сэл догадалась, что он сделал этот выбор, чтобы иметь возможность опровергнуть все, что скажет Хорнбим.

— Мистер Хорнбим, мы можем начинать, как только вы будете готовы, — сказал Маккаллох.

Хорнбим вернулся к повозке тори и поговорил с Хамфри Фрогмором, который его выдвинул. Фрогмор передал Хорнбиму стопку бумаг, и Хорнбим их изучил.

Жители Кингсбриджа все еще помнили Томми Пиджена, и Хорнбим никогда не будет популярен, но ему не нужно было беспокоиться об общественном мнении, размышляла Сэл. Значение имели только избиратели, а это были дельцы и собственники, которые вряд ли стали бы сочувствовать вору.

Сэл увидела, что Джардж и Джек Кэмп вышли из «Колокола» вместе с еще несколькими друзьями, все с кружками в руках. Сэл пожалела, что они не остались внутри.

Маккаллох взобрался на повозку тори и энергично зазвонил в ручной колокольчик. Вокруг собралось еще больше народу.

— Выборы члена парламента от Кингсбриджа, — объявил он. — Сначала выступит Джозеф Хорнбим, затем Эймос Барроуфилд. Прошу слушать кандидатов в тишине. Беспорядки допущены не будут.

«Ну-ну, удачи с этим», — подумала Сэл.

Хорнбим взошел на помост, сжимая в руке бумаги, и на мгновение замер, собираясь с мыслями. Толпа притихла, и в наступившей паузе какой-то мужчина крикнул:

— Брехня!

Острота вызвала всеобщий хохот, и Хорнбим был сбит с толку.

Однако он быстро оправился.

— Избиратели Кингсбриджа! — начал он.

Из тысячи или около того людей на площади слушала примерно половина. Однако в городе было всего сто пятьдесят избирателей. Большинство сегодняшних слушателей не имели права голоса, и многих это возмущало. В тавернах шли гневные разговоры о недостатках «наследственного правления» — эвфемизм для короля и Палаты лордов, которых по закону нельзя было критиковать.

Самые радикальные завсегдатаи таверн с одобрением отзывались о Французской революции. Сэл говорила о Франции с партнером Кита, Роджером Риддиком, который там жил. Роджер не испытывал ничего, кроме презрения, к англичанам, одобрявшим революцию. Она сменила одну тиранию на другую, говорил он, а англичане пользуются гораздо большей свободой, чем их соседи. Сэл ему верила, но говорила, что недостаточно просто утверждать, что в Англии не так плохо, как в других местах. Несправедливости и жестокости все еще было предостаточно. Роджер не спорил.

— Наш король и наша Церковь под угрозой, — сказал Хорнбим.

Сэл уважала Церковь, или, по крайней мере, некоторую ее часть, но до короля ей не было дела. Она догадывалась, что большинство фабричных рабочих чувствуют то же самое.

Кто-то рядом с Джарджем крикнул:

— Король для меня никогда ничего не делал!

Это вызвало одобрительные возгласы толпы.

Хорнбим заговорил о Бонапарте, который теперь был императором французов. Здесь Хорнбим стоял на более твердой почве. У многих рабочих Кингсбриджа сыновья служили в армии, и они видели в Бонапарте правую руку Сатаны. Хорнбим сорвал несколько одобрительных возгласов, понося его.

Он говорил о Французской революции, намекая, что виги ее поддерживали. Сэл гадала, сколько людей на это купится. Некоторые в толпе, возможно, и да, но большинство из тех, кто имел право голоса, были более осведомлены.

Величайшей ошибкой Хорнбима была его манера. Он говорил так, словно отдавал распоряжения управляющим своих фабрик. Он был тверд и авторитетен, но холоден и недружелюбен. Если обращения к избирателям что-то и могли изменить, то это лишало его голосов.

В конце он вернулся к теме короля и Церкви и заговорил о необходимости уважения к обоим. Это была совершенно неверная линия поведения с фабричными рабочими, и улюлюканье и свист стали громче. Сэл протиснулась сквозь толпу, чтобы встать рядом с Джарджем. Увидев, как Джек Кэмп наклонился и поднял камень, она схватила его за руку и сказала:

— Ну-ка, Джек, подумай дважды, прежде чем пытаться убить олдермена.

Этих слов было достаточно, чтобы отбить у того всю охоту.

Хорнбим закончил под жидкие аплодисменты и громкий свист. «Пока все идет хорошо», — подумала Сэл.

Эймос повел себя совсем иначе. Он взошел на помост и снял шляпу, словно выказывая уважение к слушателям. Он говорил без бумажки.

— Когда я спрашиваю жителей Кингсбриджа, что их сегодня беспокоит, большинство называют две вещи: войну и цену на хлеб.

Это сразу вызвало взрыв аплодисментов.

Он продолжил:

— Олдермен Хорнбим говорил о короле и Церкви. Никто из вас мне об этом не упоминал. Думаю, вы хотите мира и хлеба по семь пенсов за буханку.

Начались одобрительные возгласы, и ему пришлось повысить голос, чтобы закончить мысль.

— Я прав?

Возгласы переросли в рев.

Враждебность к войне не ограничивалась рабочими. Среди тех, кто имел право голоса, было немало людей, уставших от нее за двадцать лет. Слишком много молодых людей погибло. Многие хотели вернуться к нормальной жизни, когда европейский континент был местом для путешествий, где можно было купить одежду в Париже и посмотреть на руины в Риме, а не местом, куда твои сыновья отправлялись умирать. Но большинство членов парламента были сосредоточены на победе, а не на мире. Некоторые избиратели могли посчитать, что парламенту нужно больше таких людей, как Эймос.

Он был прирожденным оратором, подумала Сэл, из тех, кто мог завоевать толпу, не прилагая видимых усилий. Часть его обаяния заключалась в том, что он и сам не знал, насколько обаятелен.

Освистывали его мало, и камнями никто не бросался.

Когда все закончилось, она поздравила Эймоса.

— Вы им понравились, — сказала она. — Гораздо больше, чем Хорнбим.

— Полагаю, да, — ответил он. — Но Хорнбима они боятся больше.

*

Голосование состоялось на следующее утро. Сто пятьдесят семь избирателей Кингсбриджа втиснулись в Ратушу. Люк Маккаллох и его помощник сидели за столом в центре зала, у каждого был алфавитный список. Избиратели толпились вокруг стола, пытаясь привлечь внимание Маккаллоха. Когда он ловил чей-то взгляд или слышал имя, он сверялся со своим списком, чтобы убедиться, что человек зарегистрирован, а затем громко повторял имя. В этот момент избиратель выкрикивал, за кого он голосует, и Маккаллох писал «Х» или «Б» рядом с именем избирателя.

Хорнбим испытывал приятное чувство самоуважения каждый раз, когда кто-то голосовал за него, каждый голос за Эймоса Барроуфилда заставлял его морщиться. Голосование шло медленно, и он скоро сбился с точного счета. Все, с кем Хорнбим вел дела, голосовали за него, он позаботился об этом во время своих личных визитов. Но будет ли этого достаточно? Единственное, в чем он был уверен, это в том, что ни одному из кандидатов не удастся вырваться далеко вперед.

Прошло почти два часа, но наконец Маккаллох крикнул:

— Есть ли еще желающие проголосовать? — и никто не ответил.

Затем он и его помощник начали считать. Когда оба закончили, помощник что-то прошептал Маккаллоху на ухо, и Маккаллох согласно кивнул. Но затем они пересчитали снова, просто чтобы убедиться. Похоже, результат был тот же, потому что Маккаллох встал.

— Член парламента от Кингсбриджа был избран в ходе свободных и честных выборов, — сказал он и в зале стало очень тихо. — Настоящим я объявляю победителем Джозефа Хорнбима.

Его сторонники разразились аплодисментами.

Когда аплодисменты стихли, один из сторонников Барроуфилда громко сказал:

— В следующий раз, Эймос.

Алан Драммонд, торговец вином, пожал руку Хорнбиму и поздравил его. Его сын и внук Хорнбима были друзьями. Вчера днем они играли в футбол, и Джо попросил разрешения остаться на ночь у Драммондов.

— Полагаю, наши мальчишки хорошо провели время, — сказал теперь Хорнбим. — Наверное, всю ночь проговорили о девчонках.

— Несомненно, — ответил Драммонд, — но я был удивлен, не увидев их сегодня утром в церкви. Может, вам стоило поднять их с постели.

Хорнбим был озадачен.

— Мне стоило их поднять? Но они ведь были у вас дома.

— Нет, у вас, прошу прощения.

Хорнбим был совершенно уверен, что мальчики не ночевали у него дома.

— Но Джо сказал мне, что остается у Сэнди.

Двое мужчин в недоумении уставились друг на друга.

— И я заглянул сегодня утром в комнату Сэнди, — добавил Драммонд, — его постель была нетронута.

Это, казалось, все прояснило.

— Тогда они, должно быть, у меня дома, — сказал Хорнбим. — Очевидно, я неправильно понял.

Но он нечасто что-то неправильно понимал, и беспокойство не покидало его.

— Я пойду домой и проверю.

— Я пойду с вами, если позволите, — сказал Драммонд. — Просто чтобы убедиться.

Они медленно пробирались из зала, потому что сторонники Хорнбима хотели его поздравить, но он был резок со всеми, пожимая руки и благодаря, продолжая двигаться к выходу и игнорируя все попытки вовлечь его в разговор. На холодной улице он ускорил шаг, и Драммонду пришлось поспешить, чтобы не отстать от длинноногого Хорнбима.

Через пару минут они добрались до дома Хорнбима. Лакей Симпсон открыл дверь, и Хорнбим без предисловий спросил:

— Вы видели Джо сегодня утром?

— Нет, сэр, он у мистера Драммонда… — Симпсон заметил Драммонда, стоявшего за спиной Хорнбима, и осекся.

— Я пойду проверю его комнату.

Хорнбим взбежал по лестнице, и Драммонд поспешил за ним.

Постель Джо была нетронута.

— Ну и что, черт возьми, эти двое затеяли? — спросил Драммонд.

— Надеюсь, это всего лишь шалость, — сказал Хорнбим. — Другой вариант, с ними случился какой-то несчастный случай или была драка, и они лежат где-нибудь в канаве. — Он нахмурился, размышляя. — Кто еще участвовал во вчерашнем футбольном матче, вы знаете?

— Сэнди упоминал сына Рупа Андервуда, Бруно.

— Давайте выясним, знает ли он что-нибудь.

Дело по производству шелковых лент у Рупа процветало, и теперь у него был прекрасный дом на Кукшоп-стрит. Хорнбим и Драммонд поспешили туда и постучали в дверь. Они застали семью Андервудов как раз садящейся за обед. Руп когда-то был одним из многих поклонников Джейн Мидуинтер, вспомнил Хорнбим, но он женился на женщине, выглядевшей менее красивой и более здравомыслящей, чем Джейн, и она, очевидно, родила ему трех здоровых подростков, сидевших теперь за столом.

— Олдермен Хорнбим, мистер Драммонд, какой сюрприз, — встал Руп. — Что-то случилось?

— Да, — сказал Хорнбим. — Мы не можем найти Джо и Сэнди. Я полагаю, ваш сын Бруно мог играть с ними вчера в футбол, и мы хотели бы спросить его, не знает ли он, где они могут быть.

— Я знаю, сэр, — сказал мальчик лет шестнадцати.

— Встань, когда с тобой говорит олдермен Хорнбим, парень, — сказал Руп.

— Простите. — Бруно вскочил на ноги.

— Так где же они? — спросил Хорнбим.

— Они вступили в армию, — ответил Бруно.

Наступила ошеломленная тишина.

Затем Драммонд сказал:

— Боже на небесах, помилуй.

— Глупые дураки, — произнес Хорнбим.

— Ты мне об этом ничего не говорил, Бруно, — сказал Руп своему сыну.

— Они просили нас никому об этом не говорить.

— С какой стати они это сделали? — спросил Драммонд.

— Да, — сказал Хорнбим. — Что на них нашло?

— Джо сказал, что его долг помочь защитить свою страну, и Сэнди согласился, — ответил Бруно.

— О, ради всего святого, — в тревожном раздражении сказал Драммонд.

— Остальные из нас думали, что они сошли с ума, — добавил Бруно.

— Куда они ушли? — спросил Хорнбим.

— Они ушли с тем вербовочным сержантом, который был на ярмарке.

— Этого нельзя допустить, — сказал Хорнбим. — Им всего по пятнадцать лет!

— Пятнадцатилетним теперь разрешено вступать в армию, если они достаточно высоки, — сказал Руп. — Закон изменили еще в 1797 году.

— Я не собираюсь с этим мириться, — сказал Хорнбим. Мысль о том, что его единственный внук рискует жизнью на войне, была слишком ужасна, чтобы ее вынести.

— К кому мы можем пойти по этому поводу? — спросил Драммонд.

107-й пехотный полк находился в Испании, и у него не было конторы в Кингсбридже. Военных здесь представляло ополчение. Новым почетным полковником был лорд Комб, но он не был действующим офицером, в отличие от Генри, который в этом отношении был исключением. Ополчением фактически руководил Арчи Дональдсон, который теперь был подполковником и сидел в старой комнате Генри в Уиллард-Хаусе.

— Я пойду разберусь с Дональдсоном, — сказал Хорнбим. — Он должен вернуть этих мальчишек.

Двое мужчин снова отправились в путь. Уиллард-Хаус находился на рыночной площади. Раздражающе педантичный сержант Бич дежурил в холле и после формального проявления нежелания провел их к Дональдсону.

Многие офицеры и солдаты ополчения перевелись в 107-й пехотный полк ради более высокого жалованья и возможности повидать чужие края, несмотря на опасность, но Дональдсон остался. Он был методистом и, возможно, брезговал убивать людей. Хорнбим помнил его свежещеким прапорщиком, но теперь он был мужчиной средних лет и грузным.

— Послушайте, Дональдсон, — сказал Хорнбим, — моего внука и сына Драммонда обманом заманил в армию вербовочный сержант.

— Боюсь, это не имеет ко мне никакого отношения, — без сочувствия ответил Дональдсон.

— Но вы должны знать, где они.

— Нет. Вербовщики не дураки. Они не говорят ни мне, ни кому-либо еще. В армии привыкли к тому, что новобранцы передумывают или родственники пытаются их вытащить. На сочувствие в таких случаях в воюющей армии рассчитывать не приходится.

Хорнбим кипел от злости, но попытался говорить убеждающим тоном.

— Ну же, Дональдсон, у вас ведь должно быть хоть какое-то представление, куда они направляются.

— Какое-то представление, да, конечно, — признал Дональдсон. — Они на пути в порт, где собирают подкрепление для Испании. Это может быть Бристоль, Комб, Саутгемптон, Портсмут, Лондон или какое-нибудь место, о котором я даже и не слышал. И где бы они ни были, пока они в Англии, их и на шаг не отпустят от офицеров. В следующий раз, когда у них появится шанс сбежать, они уже будут в Португалии.

— Я поеду в Военное министерство в Лондоне.

— Желаю вам удачи. Но, думаю, вы обнаружите, что у Военного министерства нет даже списка имен всех солдат в армии, не говоря уже о деталях того, куда кого направили.

— Проклятье.

Во взгляде Дональдсона появилось самодовольно-праведное выражение.

— Это очень похоже на то, что случилось с Джимом Пидженом, — мягко сказал он. — Вы, может, помните, его жена так и не смогла узнать, куда он делся. Полагаю, она чувствовала то же, что и вы сейчас. И когда она поняла, что его насильно забрали во флот, она не смогла его вернуть.

Хорнбим вскипел от ярости.

— Как вы смеете.

— Я лишь озвучиваю вам чистую правду.

— Вы чертов наглец, Дональдсон.

— Моя религия запрещает мне вызывать человека на дуэль, Хорнбим, к большому счастью для вас. Но если вы не способны вести себя как джентльмен, вам лучше убираться из моего кабинета.

— Пойдемте, Хорнбим, — сказал Драммонд. — Давайте просто уйдем.

Двое олдерменов направились к двери, и Драммонд открыл ее.

— Это еще не конец, Дональдсон, — бросил Хорнбим.

— Вы против армии, я правильно понимаю, Хорнбим? — ответил Дональдсон. — Должно быть, борьба обещает быть интересной. Но я знаю, кто победит.

Хорнбим вышел, и Драммонд последовал за ним. Когда они проходили через холл, Драммонд сказал:

— Дональдсон, безусловно, самодовольная свинья, но он прав, Хорнбим. Это безвыходная ситуация. Мы ничего не можем сделать.

— Я не верю в безвыходные ситуации, — сказал Хорнбим. — Я не ослышался, что декан собора вызвался стать капелланом в 107-м пехотном полку?

— Да, Кенелм Маккинтош, он женат на дочери старого епископа.

— Он уже уехал в Испанию?

— Не думаю. Полагаю, он все еще живет в доме декана.

— Давайте выясним, может ли он нам помочь.

Дом декана был в нескольких шагах. Дверь открыла служанка и провела их в кабинет Маккинтоша. Они застали его за укладкой книг в сундук. Его красивое лицо исказила тревога.

— Вы берете книги в зону боевых действий? — спросил Драммонд.

— Разумеется, — ответил Маккинтош. — Библию, молитвенник и несколько духовных томов. Это моя миссия, предоставлять сражающимся солдатам духовную пищу. Что еще мне прикажите паковать? Пистолеты?

Хорнбим не хотел обсуждать роль армейского капеллана.

— Джо Хорнбим и Сэнди Драммонд вчера вступили в 107-й пехотный полк, и мы не можем узнать, где они.

— Боже мой! — поразился Маккинтош. — Надеюсь, мой сын Стивен не поддастся такому искушению.

— Они почти наверняка уже на пути в Испанию, где 107-й полк сражается под командованием Веллингтона.

— Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Отправьте их домой!

— Что ж, я сочувствую вам, но не смогу этого сделать. Я еду туда не для того, чтобы подрывать армию, отправляя домой ее лучших молодых людей. Если я попробую, меня, вероятно, самого отправят домой. Они, без сомнения, решат, что капеллан не так полезен и необходим армии, как здоровые парни. Если это вас утешит, я обеспечу им христианское погребение, если это вдруг понадобится.

Внезапно Хорнбим почувствовал, как силы покидают его. Именно упоминание о погребении окончательно сразило его. Десятилетиями его поддерживала мысль, что боль и потери позади, что он теперь хозяин своей судьбы и что жизнь больше не должна ему трагедий. Но эта уверенность рассыпалась внутри него, оставив лишь дрожащий страх, которого он не знал с тех пор, как был мальчишкой-воришкой.

— Маккинтош, пожалуйста, я умоляю вас, — несчастно сказал он, — когда вы туда доберетесь, разыщите Джо, узнайте, как он, здоров ли, достаточно ли сыт и одет, и напишите мне, если сможете. Он мне дороже любого другого человека на свете, а теперь, внезапно, он вне досягаемости, на пути на войну, и я больше не могу о нем заботиться. Я беспомощен и на коленях умоляю вас, присмотрите за моим мальчиком, прошу вас!

Драммонд и Маккинтош с изумлением уставились на него. Он знал почему. Они никогда не видели его таким, даже не представляли его таким и с трудом верили своим глазам и ушам. Но Хорнбиму было уже все равно, что они о нем думают.

— Вы сделаете это, Маккинтош, пожалуйста? — спросил он.

С недоумением глядя на него, Маккинтош ответил:

— Я сделаю все, что смогу.