В один январский понедельник Сэл пришла на рыночную площадь рано, когда звонари еще репетировали, и звук колоколов разносился по всему городу и его окрестностям. Они разучивали новый перезвон, или, как они его называли, «смену», и Сэл слышала неуверенность в их ритме, хотя сам звук был довольно приятен. Вместо того чтобы ждать в таверне «Колокол», она решила присоединиться к звонарям.

Она вошла в собор через северный притвор. В церкви царила тьма, лишь несколько огоньков свечей, казалось, дрожали в такт перезвону. Она прошла в западную часть, где маленькая дверь в стене вела на винтовую лестницу, поднимавшуюся в звонарскую.

Звонари, обливаясь потом, стояли в жилетах, закатав рукава рубашек, их сюртуки были свалены в кучу на полу. Они стояли в кругу, чтобы каждый мог видеть всех остальных, что было необходимо для точного соблюдения ритма. Они тянули за веревки, свисавшие из отверстий в потолке. Помимо этих отверстий, потолок представлял собой тяжелый деревянный барьер, который приглушал звук, позволяя мужчинам переговариваться. Спейд звонил в первый колокол и отдавал команды. Справа от него был Джардж, звонивший в седьмой, самый большой колокол.

Они были преданы своему искусству, но не слишком благоговейны, и, несмотря на святость места, при ошибках не скупились на ругань. Новый перезвон они все еще не освоили.

На один взмах колокола уходило примерно столько же времени, сколько нужно, чтобы сказать «раз-архиепископ, два-архиепископ». Этот промежуток можно было сократить или удлинить, но ненамного. Следовательно, единственный способ изменить мелодию заключался в том, чтобы два соседних звонаря менялись местами в последовательности. Так, второй колокол мог поменяться с первым или третьим, но не с каким-либо другим.

Указания Спейда были просты. Он просто выкрикивал два номера, которые должны были поменяться местами. Звонари должны были внимательно следить за его командами, если только они не были знакомы с последовательностью и не знали, что будет дальше. Сложность заключалась в самом плане. Необходимо было варьировать последовательность так, чтобы перезвоны были благозвучны, а мелодия в итоге возвращалась к простому круговому звону, с которого началась.

Сэл пробыла там всего несколько минут, когда новая последовательность сбилась и оборвалась, не дойдя до конца. Звонари засмеялись и указали на Джарджа, который проклинал собственную неловкость.

— Что у тебя с рукой? — спросил Спейд.

Только тогда Сэл заметила, что правая рука Джарджа покраснела и распухла.

— Несчастный случай, — угрюмо буркнул Джардж. — Молоток соскользнул.

Джардж не пользовался молотками в своей работе, и Сэл заподозрила, что он подрался.

— Я думал, справлюсь, — сказал Джардж. — Но становится все хуже.

— Мы не можем звонить в семь колоколов вшестером, — сказал Спейд.

Сэл охватил порыв.

— Давайте я попробую, — сказала она. И тут же пожалела. Сейчас она выставит себя на посмешище.

Мужчины рассмеялись.

— Женщине это не по силам, — сказал Джардж.

Это ее только раззадорило.

— Не вижу причин, почему нет, — настояла она, хотя уже жалела о своей дерзости. — Я достаточно сильная.

— Ах, но это искусство, — сказал он. — Тут главное — чувство ритма.

— Чувство ритма? — возмутилась Сэл. — А чем я, по-твоему, занимаюсь весь день? Я работаю на прядильной машине. Одной рукой кручу колесо, другой двигаю зажим туда-сюда, и все это время стараюсь не порвать нить. Уж мне-то про чувство ритма не рассказывайте.

— Пусть попробует, Джардж, — сказал Спейд. — Тогда и узнаем, кто прав.

Джардж пожал плечами и отошел от своей веревки.

Сэл пожалела, что была такой опрометчивой.

— Мы сыграем простейшую последовательность, — сказал Спейд. — Простой круговой звон, затем первый номер — то есть я — каждый раз смещается на одно место, пока мы не вернемся к началу.

«Что ж, была не была», — подумала Сэл. Она схватила веревку Джарджа. Ее конец лежал на циновке у ее ног в неаккуратной бухте.

— Первый рывок короткий, второй — длинный, — сказал ей Спейд. — Хорошенько раскачай колокол, и в конце концов он сам остановится наверху.

Сэл удивилась, каким образом это достигается? Неужто используется какой-то тормозной механизм? Кит бы знал.

— Начинай, Сэл, а мы присоединимся, как только у тебя пойдет, — сказал Спейд, не давая ей времени разобраться в механике. — Только на веревку не наступай, а то полетишь вверх тормашками.

Мужчины засмеялись, и она отступила назад.

Рывок оказался тяжелее, чем она представляла, но колокол зазвонил, а затем, раньше, чем она ожидала, качнулся назад, увлекая за собой веревку и разматывая бухту на циновке. Если бы она стояла на ней, то точно бы кувыркнулась.

Когда веревка перестала подниматься, она потянула снова, сильнее. Хотя она и не видела колокола, она чувствовала его маятниковый ритм и быстро поняла, что тянуть нужно сильнее всего, когда колокол кажется самым тяжелым.

Затем он остановился.

Прежде чем она была готова, зазвонил Спейд, за ним быстро последовал мужчина слева от него. Последовательность немыслимо быстро обошла круг. Мужчина справа от нее, звонивший в шестой колокол, был одним из ткачей Спейда, Сайм Джексон. Как только Сайм потянул за свою веревку, Сэл сделала то же самое, рванув изо всех сил.

Седьмой колокол зазвонил слишком быстро после шестого. Она поторопилась. В следующий раз она сделает правильно.

В следующий раз она опоздала.

Она достаточно хорошо следила за сменами. Первый номер звонил на один такт позже в каждом ряду. Но время между рывками веревки должно было быть точно таким же, как время между предыдущими звонами, и это было самое трудное. Она изо всех сил концентрировалась и все равно не могла сделать все как надо.

Слишком скоро они играли последний ряд, в котором последовательность вернулась к 1-2-3-4-5-6-7. Она почти все сделала правильно, но не совсем. Она провалилась. «Дура я, — подумала она, — возомнила, что смогу».

К ее удивлению, мужчины зааплодировали.

— Молодец! — сказал Спейд.

— Я ожидал, что будет намного хуже, — неохотно признал Джардж.

— Мне казалось, я каждый раз ошибалась, — сказала Сэл.

— Немного, — ответил Спейд. — Снаружи никто бы и не заметил. Но ты это услышала, а значит, у тебя есть слух.

— Может, ей стоит присоединиться к нам! — сказал Сайм.

Спейд покачал головой.

— Женщинам не положено быть звонарями. Епископа хватит удар. Держите это при себе.

Сэл пожала плечами. Она и не хотела быть звонарем. Ей было достаточно доказать, что женщина на это способна. Сражайся там, где можешь победить, а от остального уходи.

— Думаю, на сегодня все, — сказал Спейд. Пока мужчины надевали сюртуки, он раздал им плату, предоставленную капитулом собора: по шиллингу каждому, хорошие деньги за час работы. За звон по воскресеньям и праздникам они получали два шиллинга.

— Я должен отдать тебе пенни из своих, — сказал Джардж Сэл.

— Можешь купить мне кружку эля, — ответила Сэл.

*

Эймос поздно вечером работал в конторе, при свете нескольких свечей вписывая цифры в большую бухгалтерскую книгу, когда в дверь постучали. Он выглянул в окно, но ничего не увидел, несмотря на уличные фонари, потому что стекло было залито сильным дождем.

Он открыл дверь и увидел Джейн. У нее был такой затрепанный и промокший вид, что он не сдержался и расхохотался.

— Что смешного? — раздраженно спросила она.

— Прости, пожалуйста, входи, бедняжка. — Она вошла, и он снова запер дверь. — Следуй за мной, я найду тебе полотенце-другое.

Он провел ее на кухню, где все еще пылал огонь. Она сняла пальто и шляпку и бросила их на стул; этот жест показался ему таким по-домашнему интимным, словно она здесь жила, и это вызвало у него особый трепет. На ней было светло-серое платье. Он нашел полотенца в соседней прачечной и помог ей обсохнуть.

— Спасибо, — сказала она. — Но что тебя так рассмешило?

— Просто ты самая хорошо одетая женщина, которую я когда-либо видел, но когда я открыл дверь, ты была похожа на мокрую курицу.

Тогда она тоже рассмеялась.

— Но почему ты здесь? — спросил он. — Праведники Кингсбриджа были бы возмущены, узнав, что мы с тобой одни в этом доме.

По правде говоря, самому Эймосу было не по себе, хотя и волнующе. Он никогда раньше не оставался наедине с женщиной. Впрочем, она наверняка скоро уйдет.

— Мне стало так скучно в Эрлкасле, что я приехала в Кингсбридж в карете, — сказала Джейн. — Но мой муж с ополчением на учениях, они разбили там лагерь. Вся прислуга ушла в таверну, и в доме только капрал на карауле в холле. В доме холодно, и некому приготовить мне ужин. Мне стало так тоскливо и одиноко, что я не выдержала и ушла. И вот я здесь.

Эймос понял, что она ждет, когда он предложит ей ужин. Что ж, это он мог. Праведники Кингсбриджа были бы еще больше шокированы, если бы узнали, но они никогда не узнают.

— Я, конечно, могу дать тебе что-нибудь поесть. Я еще не ужинал. Сейчас просто подогрею гороховый суп. У меня есть экономка, но она здесь не живет.

— Я знаю, — сказала Джейн.

Значит, она ожидала, что он будет один.

У него почти не было опыта с женщинами. За последние несколько лет он встречался с тремя разными девушками, но это ничем в итоге не кончилось. Он был слишком одержим Джейн. Оставшись наедине с замужней женщиной, он и понятия не имел, как ему себя вести.

Что ж, он хотя бы знал, как быть гостеприимным. По крайней мере, это он мог делать уверенно.

На буфете стояла кастрюля с супом. Он поставил ее на плиту над огнем, чтобы подогреть. Стол уже был накрыт: хлеб, масло, сыр и бутылка портвейна. Он приготовил для нее место и налил два бокала.

— Большой дом для одного человека, — сказала Джейн. — Тебе бы завести любовницу.

Она часто отпускала рискованные замечания. Он улыбнулся и сказал:

— Я не хочу любовницу. Я не зря методист.

— Я знаю. — Она пожала плечами и сменила тему. — Как там маленький Кит Клитроу справляется в роли твоего управляющего?

— Очень хорошо. Он разбирается в машинах лучше меня, и рабочие его любят. И он уже не такой уж и маленький.

— Ему неплохо прибавили жалованье.

— Он стоит вдвое больше.

Они некоторое время любезно болтали, затем сели ужинать. Когда они закончили, Джейн сказала:

— Это было как раз то, что мне нужно. Спасибо.

— Если бы я знал, что ты придешь, я бы приготовил что-нибудь поизысканнее.

— И мне бы это не понравилось и вполовину так сильно. Еще есть вино?

Он снова удивился. Он полагал, что теперь она пойдет домой.

— Сколько угодно, — сказал он.

— О, хорошо. Пойдем наверх? Там будет удобнее.

Джейн, как обычно, взяла все в свои руки. Она, можно сказать, сама напросилась на ужин, а теперь собиралась устроиться на весь вечер. Так леди не должны себя вести. Но Эймоса это устраивало.

— В гостиной горит камин, — сказал он.

Он отнес бутылку и бокалы наверх. Он сел на обитый диван, а она примостилась рядом. Он продолжал испытывать смесь волнения от их внезапной близости и тревоги из-за того, как они попирают правила приличного поведения.

Джейн сняла туфли на низком каблуке, с острыми носами и шелковым бантом, и поджала ноги на диван, повернувшись к нему лицом, положив руку на спинку сиденья, так небрежно, словно была у себя дома. Она расспрашивала его о делах, о поездке в Комб и о том бедном мальчике, который ждал суда присяжных и мог быть повешен за кражу ленты. Отвечая на ее вопросы, он наблюдал за игрой выражений на ее лице, как ее глаза расширялись от удивления или морщились от смеха, как ее рот открывался в улыбке, как ее губы поджимались в неодобрении. Он всем сердцем желал, чтобы иметь возможность смотреть на нее так каждый вечер своей жизни.

Она была ближе к нему, чем раньше, хотя он и не заметил, как она подвинулась. Ее колени касались его бедра. Он вспомнил тот поцелуй в лесу на Майской ярмарке и как она так крепко его обняла, что он чувствовал, как ее тело прижимается к его.

Платье ее было с глубоким вырезом спереди, и когда она наклонялась вперед, а она делала это часто, чтобы коснуться его плеча или похлопать по руке, подчеркивая свою мысль, он мог видеть округлость ее маленьких грудей под лифом платья. Один раз она поймала его взгляд и, очевидно, поняла, на что он смотрит.

Он густо покраснел.

— Женская одежда сейчас такая соблазнительная, — сказала она. — Я иногда думаю, что могла бы и вовсе позволить тебе все увидеть.

От этой мысли у него пересохло во рту, но бутылка была пуста. Как это случилось? Он смутно припомнил, как она подливала ему и себе.

Она сменила позу. Она сделала это так быстро, что он не смог бы ее остановить, даже если бы захотел. Внезапно она лежала на спине, положив голову ему на бедро. Она продолжала говорить, как ни в чем не бывало.

— В конце концов, — сказала она, — нет заповеди, запрещающей смотреть. Поэтому так много картин и скульптур с обнаженными людьми. Бог создал нас прекрасными, а потом мы открыли для себя фиговые листки. Какая жалость. Скажи мне, какая часть меня, по-твоему, самая привлекательная?

— Твои глаза, — немедленно ответил он. — У них такой прекрасный серый оттенок.

— Какой милый комплимент. — Она повернула голову, чтобы посмотреть на него, и ее щека прижалась к его члену, который, он внезапно это осознал, бесстыдно топорщился в его бриджах. Она издала удивленное «Ох!», а затем прижалась к нему губами в поцелуе.

Он был совершенно ошеломлен. Ему почти показалось, что это ему мерещится. Такого не случалось даже в его самых откровенных снах. Он застыл от шока.

Затем она вскочила. Стоя перед ним, она сказала:

— Я думаю, у меня красивые ноги. — Она подняла юбки, чтобы показать ему. На ней были шелковые чулки до колен, подвязанные лентами. — Что скажешь? — спросила она. — Разве они не прелестны?

Он был слишком сбит с толку, чтобы что-либо ответить.

— Но, чтобы вынести суждение, следует увидеть все целиком, — сказала она. Она потянулась за спину и начала расстегивать платье. — Мне нужно твое честное мнение, — сказала она.

Он знал, что это чепуха, но не мог отвести взгляда. Пуговиц было много, но она расстегнула их быстро, и он подумал, не спланировала ли она этот момент и не выбрала ли платье, которое легко снять. В мгновение ока все платье упало на пол грудой бледно-серого шелка. Под ним была нижняя юбка с корсажем на косточках. Она расстегнула корсаж, затем быстрым движением стянула одежду через голову. Оставшись в одних чулках, она уперла руки в бока и спросила:

— Ну, какая часть тебе нравится больше всего?

— Все, — хрипло ответил он.

Она опустилась на колени на диван, оседлав его, и расстегнула его бриджи так же быстро, как и свое платье.

— Ты понимаешь, что у меня нет никакого опыта в таких делах? — спросил он.

— У меня тоже не так уж много опыта, несмотря на девять лет замужества, — ответила она, но в том, как уверенно она схватила его член, приподняла бедра, ввела его в себя и опустилась с довольным вздохом, не было и тени неловкости.

Эймоса захлестнули любовь и восторг. Он знал, что поступает неправильно, но ему уже было все равно. Он также знал, что Джейн не любит его, по крайней мере, не так, как он ее, но даже это не могло умалить его радости. Он смотрел на ее груди, так прелестно танцующие перед его лицом.

— Можешь поцеловать их, если хочешь, — сказала она, и он целовал, снова и снова.

Все закончилось слишком быстро. Его застали врасплох. Одна судорога за другой сотрясали его, и он услышал стон Джейн и почувствовал, как она наклонилась вперед и прижалась к нему всем телом. А затем все было кончено, и они оба обмякли, тяжело дыша.

— Мы не целовались, — сказал он, отдышавшись.

— Теперь можем, — ответила она, и они целовались, долгие, счастливые минуты. Затем они разомкнули объятия, и она легла поперек его колен, лицом вверх. Он упивался видом ее тела.

— Могу я прикоснуться к тебе? — спросил он.

— Можешь делать все, что захочешь.

Через несколько минут часы на каминной полке пробили десять, и она встала.

Стоя лицом к нему, она надела туфли. Она наклонилась и подняла свою нижнюю юбку, затем помедлила.

— Ты второй мужчина, который видел меня обнаженной, но первый, кто смотрел на меня вот так, — сказала она.

— Это как?

Она на мгновение задумалась.

— Как Али-Баба в пещере, взирающий на несметные сокровища.

— Именно это я и делаю. Взираю на несметные сокровища.

— Ты очень милый. — Она натянула одежду через голову, поправила ее, а затем надела платье, застегивая его за спиной.

Одевшись, она стояла и смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать. Ею овладела эмоция, которую он не мог определить. После паузы она сказала:

— О, Боже, я это сделала. Я и вправду это сделала.

Ее бесшабашность была всего лишь маской, понял он. Этот момент изменил жизнь и для нее, и для него, хотя и по-разному. Он был сбит с толку, но счастлив.

Мгновение прошло, и она сказала:

— Принесешь мое пальто и шляпку?

Он застегнул бриджи и принес ее верхнюю одежду. Пока она одевалась, он тоже взял свое пальто и шляпу.

— Я провожу тебя домой.

— Спасибо, но давай по дороге ни с кем не будем разговаривать. У меня нет сил придумывать правдоподобную ложь о том, где мы были.

На улице было немноголюдно, и все спешили под дождем, как могли. Никто не встретился с Эймосом взглядом.

Она открыла ключом парадную дверь Уиллард-Хауса.

— Спокойной ночи, мистер Дэнджерфилд, — сказала она. — Спасибо, что проводили меня.

«Мистер Дэнджерфилд», — подумал он. Она изменила его имя в последний момент, и слово, которое пришло ей в голову, было «опасность». Неудивительно.

Возвращаясь домой, он думал обо всех вопросах, которые должен был ей задать. Когда они встретятся снова? Было ли это разовой акцией или она намерена продолжить отношения? Если да, то какие? Бросит ли она мужа?

Он дошел до дома и через парадную дверь вошел в контору. Это заставило его вспомнить, какой она пришла к нему этим вечером. Промокшей и несчастной. Он заново пережил их разговор. Он прошел на кухню и увидел, как она снимает пальто и шляпу и бросает их на стул. Он сел на скамью и представил ее напротив, как она ест суп ложкой, отламывает кусок хлеба, а затем откусывает кусочек сыра своими белыми зубами. Он прошел в гостиную, где догорал камин, сел на диван и снова почувствовал тяжесть ее головы на своем бедре и прикосновение ее губ, когда она целовала его член сквозь шерстяную ткань бриджей. Затем, самое лучшее, он увидел ее стоящей перед ним в одних только чулках до колен, подвязанных лентами.

И только тогда, наконец, он заставил себя задать вопрос. Что все это значило?

Для него это было подобно землетрясению. Для нее явно что-то меньшее, но все же сбивающее с толку. Но она это спланировала. Зачем? Чего она хотела?

Заставляя себя быть реалистом, он был уверен, что она не бросит мужа. Развод был настолько сложен, что практически невозможен. Если бы она жила с Эймосом во грехе, все приличные люди, то есть все клиенты, бойкотировали бы его дело, а бедность была тем, чего Джейн не могла вынести. Неужели она имела в виду, что они сбегут вместе и начнут новую жизнь под другими именами где-нибудь еще, может быть, даже в другой стране? Это было возможно. Он мог бы продать свое дело в Кингсбридже за наличные и начать новое предприятие в другом месте. Однако он сразу понял, что Джейн никогда не согласится на то, что сулит трудности и риск.

Так чего же она хотела? Тайного романа? Такое, конечно, случалось. Спейд и Арабелла Латимер встречались уже много лет, если верить городским сплетням.

Но Эймос не мог жить с чувством вины. Он согрешил сегодня, грехом, которого никогда раньше не совершал. Это было прелюбодеяние, запрещенное седьмой заповедью Моисея, тяжкое преступление против Бога, Нортвуда, Джейн и самого себя. Он не мог и помыслить о том, чтобы совершать тот же грех снова и снова, как бы ему этого ни хотелось.

Возможно, ему повезет. Возможно, Нортвуд умрет при удачном стечении обстоятельств.

А возможно, и нет.