Кит много думал о Роджере Риддике. В детстве он никогда не понимал, каким замечательным человеком был Роджер. С тех пор как Роджер вернулся из своих путешествий, Кит узнал о нем больше и научился ценить его качества. Он был, конечно, очень умен, и это делало каждый разговор с ним необычайно интересным, но важнее этого был его солнечный нрав. Он был весел и оптимистичен, и его улыбка могла осветить комнату.

Роджер был на тринадцать лет старше Кита и получил образование, о котором Кит не мог и мечтать. Но, несмотря на это, они на равных говорили о машинах и технике ткачества. Роджер, казалось, даже был весьма расположен к Киту.

Чувства Кита были настолько сильны, что вызывали у него некоторую тревогу. Словно он был влюблен в Роджера, но это было, конечно, смешно. Это означало бы, что Кит из «этих», что было невозможно. Правда, в юности он кое-чем занимался с другими мальчишками. Они вместе мастурбировали. Они называли это «стрельбой». Они становились в круг и соревновались, кто первым кончит. Иногда они «стреляли» друг другу, отчего Кит всегда кончал быстрее. Но никто из них не был из «этих». Это были просто юношеские эксперименты.

И все же он не мог выбросить Роджера из головы. Время от времени Роджер обнимал Кита за плечи и коротко сжимал в эдаком мужском жесте привязанности и Кит чувствовал это объятие весь оставшийся день.

Он думал о Роджере всю методистскую службу причастия. Кит не был ярым методистом. Он ходил на службу, потому что ходила его мать. Его не интересовали вечерние молитвенные собрания и группы по изучению Библии. Он предпочитал книжный клуб, где читали научные тексты. Поэтому, выйдя из методистской молельни, он чувствовал себя немного виноватым.

Затем он увидел Роджера, прислонившегося к стене.

— Я надеялся тебя встретить, — сказал Роджер, и его улыбка излучала тепло, как огонь. — Можем поговорить?

— Конечно, — ответил Кит.

— Пойдем к Калливеру выпьем.

Кит никогда не бывал у Калливера и не хотел начинать, особенно в воскресенье.

— Как насчет кофейни? — предложил он.

— Договорились.

Хозяин таверны «Колокол» открыл новое заведение, Кофейню на Хай-стрит, по соседству с Ратушей. Такие места назывались кофейнями, но на самом деле там подавали полноценные обеды и вино, а кофе был скорее дополнением. Кит и Роджер пошли по Мейн-стрит к Хай-стрит под зимним солнцем. Внутри кофейни Роджер заказал кружку эля, а Кит попросил кофе.

— Помнишь, я говорил о станке Жаккарда? — спросил Роджер.

— Помню, — сказал Кит. — Это очень интересно.

— Вот только мне не удалось раздобыть ни одного. Если бы я мог поехать в Париж и поговорить с ткачами, уверен, я бы выяснил, где его купить, но даже тогда было бы непросто вывезти его в Англию.

— Какое разочарование.

— Вот поэтому я и пришел к тебе.

Кит понял, к чему он клонит.

— Ты собираешься его сделать.

— И я хочу, чтобы ты мне помог.

— Но я даже ни разу его не видел.

Роджер снова улыбнулся.

— Когда я учился в Берлине, у меня был особенный друг, французский студент. — Кит задумался, что именно Роджер имел в виду под «особенным другом». — Пьер выяснил, что месье Жаккар запатентовал свою машину, а это значит, что в патентном бюро есть ее чертежи. — Роджер полез за пазуху. — И вот несколько копий.

Кит взял бумаги и развернул чертеж. Он отодвинул свою чашку и кружку Роджера и разложил чертеж на столике кофейни.

Пока он его изучал, Роджер сказал:

— Я не справлюсь один. Чертеж никогда не говорит всего, что нужно знать. Всегда много догадок и импровизации, а для этого нужно досконально знать процесс. Ты знаешь о ткацких станках все, что только можно. Мне нужна твоя помощь.

Мысль о том, что Роджеру нужна его помощь, взволновала Кита. Но он с сомнением покачал головой.

— На это уйдет месяц, а то и два.

— Ничего страшного. Спешить некуда. Мы, вероятно, единственные в Англии, кто вообще знает о станках Жаккарда. Мы все равно будем первыми.

— Но у меня есть работа. У меня нет свободного времени.

— Уходи с работы.

— Я на ней не так уж и долго!

— Я прикинул, что мы сможем продать один такой станок за сто фунтов. Деньги разделим пополам, так что ты получишь пятьдесят фунтов за месяц-другой работы, вместо… сколько ты сейчас зарабатываешь в месяц?

— Тридцать шиллингов в неделю.

— То есть чуть больше шести фунтов в месяц, а я предлагаю тебе пятьдесят. И как только один такой станок заработает, другие суконщики тут же захотят себе такой же. Я предлагаю нам с тобой стать деловыми партнерами, производить станки Жаккарда и делить прибыль поровну.

А после того, как первый станок будет сделан и все недочеты устранены, следующие пойдут быстрее, это Кит знал. Деньги можно было заработать немыслимые, но соблазняло его не это. А мысль о том, чтобы проводить все рабочее время с Роджером. Какое это было бы счастье.

Увидев его колебания и неверно их истолковав, Роджер сказал:

— Не решай прямо сейчас. Обдумай все. Поговори с матерью.

— Так и сделаю. — Кит встал. Он бы с удовольствием провел остаток дня здесь, с Роджером, но его ждали дома. — Меня ждут к ужину.

Роджер смутился.

— Прежде чем ты уйдешь…

— Да?

— У меня сейчас туго с деньгами. Ты не мог бы заплатить за выпивку?

Это была слабость Роджера. Он проигрывал деньги, а потом ему приходилось клянчить, пока не появятся новые. Кит был рад возможности ему помочь. Он попросил счет, расплатился и заплатил за вторую кружку для Роджера.

— Очень мило с твоей стороны, — сказал Роджер.

— Не стоит.

Кит ушел и поспешил домой.

Он все еще жил в том же доме с Сэл, Джарджем и Сью, но дом выглядел иначе. На окнах висели новые занавески, вместо деревянных стаканов были стеклянные, и угля было в достатке. Все это было куплено на жалованье Кита. Войдя, он почувствовал запах говядины, которую Сэл поворачивала на вертеле над огнем.

Они все становились старше. Один из непреложных фактов, что не должен быть сюрпризом, но все равно воспринимается с трудом. Сэл и Джарджу было уже за тридцать. Сэл была в хорошей форме и сильна, полностью оправившись от испытаний каторжной тюрьмы. У Джарджа был красный нос и слезящиеся глаза человека, который никогда не отказывался от кружки эля. Сью, ровесница Кита, девятнадцати лет, работала на прядильной машине на фабрике Эймоса. Она была довольно мила, и Кит думал, что она, вероятно, скоро выйдет замуж. Он надеялся, что она не уедет слишком далеко. Он будет по ней скучать.

Они все набросились на говядину, которая все еще была большой роскошью. Когда они, сытые, откинулись на спинки стульев, Кит рассказал им о предложении Роджера.

— Какое разочарование для Эймоса, — сказала Сью, — после того как он так рано тебя повысил.

— С другой стороны, он отчаянно хочет заполучить станок Жаккарда. Думаю, он будет доволен.

— Откуда ты знаешь, что их будет больше одного?

— Будет как с прялкой «Дженни», — уверенно сказал Кит. — Как только она появилась, всем пришлось ее завести. А когда ею начнут пользоваться все, появится новое изобретение.

— Это отнимет работу у ткачей, — мрачно сказал Джардж.

— Машины всегда так делают, — ответил Кит. — Но их не остановить.

Сью всегда была осторожна.

— Как думаешь, Роджер надежный человек?

— Нет, — сказал Кит. — Но я надежный. Я позабочусь о том, чтобы станок был построен, и чтобы он работал как надо.

— Это все так зыбко, — сказала она. — Думаю, тебе стоит остаться у Эймоса.

— Все зыбко, — парировал Кит. — Нет никакой гарантии, что Эймос останется на плаву. Фабрики иногда закрываются.

— Ты должен поступать так, как считаешь правильным, — сказала она, желая прекратить спор. — Просто мне жаль, что именно сейчас, когда мы впервые в жизни начали жить в достатке, снова всем рисковать.

Кит повернулся к Сэл.

— А ты что думаешь, мам?

— Я знала, что так будет, — сказала она. — Я видела это, даже когда ты был маленьким мальчиком. Я всегда говорила, что тебя ждут великие дела. Ты должен принять предложение Роджера, Кит. Это твоя судьба.

*

Спейд любил обедать в новом заведении. Стулья были удобные, можно было почитать газеты, и было чисто и тихо. Днем он предпочитал его шумному веселью «Колокола». Возможно, это было признаком того, что ему уже перевалило за сорок.

Обычно здесь собирались одни мужчины, но строгих правил на этот счет не было, а Сисси Бэгшоу была ведущим суконщиком и считалась почетным мужчиной. Она подсела к Спейду, когда тот пил кофе и читал «Морнинг Кроникл». Когда-то она хотела выйти за Спейда замуж, и он ей отказал, но она ему нравилась, и они вместе работали над разрешением забастовки 1799 года.

— Что вы думаете о новом французском Гражданском кодексе? — спросил он ее.

— А что это такое?

— Наполеон Бонапарт издал новый, улучшенный свод законов для всей Франции и отменил все старые феодальные повинности и бесплатные услуги землевладельцам.

— Но что гласит новый кодекс?

— Что все законы должны быть записаны и опубликованы. То есть никаких тайных правил. Простые обычаи не имеют юридической силы, сколь бы древними они ни были, если только они не включены в кодекс и не опубликованы, в отличие от нашего английского «общего права», которое может быть весьма туманным. Никаких особых исключений или привилегий ни для кого, кем бы он ни был. Закон считает всех мужчин равными.

— Только мужчин.

— Боюсь, что так. Бонапарт не в восторге от прав женщин.

— Я совсем не удивлена.

— Нам бы здесь такое же. Согласованный кодекс, который каждый может прочесть. Просто, но гениально. Бонапарт, пожалуй, лучшее, что когда-либо случалось с Францией.

— Говори потише! Здесь есть люди, которые за такие слова велели бы тебя выпороть.

— Прости.

— Знаешь, Спейд, тебе действительно стоит стать олдерменом. Люди уже об этом говорят. У тебя теперь большое предприятие, одно из самых важных в городе, и ты хорошо осведомлен. Ты был бы ценным приобретением для городского совета.

Эта мысль, казалось, витала в воздухе, но Спейд сделал вид, что удивлен.

— Вы очень добры.

— Я отошла от дел и не хочу долго оставаться олдерменом. Я бы хотела выдвинуть твою кандидатуру на свое место. Я знаю, что ты на стороне рабочих, но ты всегда разумен, и думаю, тебя примут как справедливого человека. Что скажешь на это предложение?

Теоретически олдерменов избирали, но на практике обычно выдвигался только один кандидат, так что в голосовании не было нужды. Таким образом, совет представлял собой самовоспроизводящуюся олигархию, что Спейд не одобрял. Но если он хотел что-то изменить в существующем порядке, ему нужно было стать своим.

— Я был бы очень рад служить обществу, — сказал он.

Она встала.

— Я поговорю с другими олдерменами, посмотрю, смогу ли заручиться поддержкой.

— Спасибо, — сказал он. — Удачи.

Он вернулся к своей газете, но обдумывал ее слова. Большинство олдерменов были консерваторами, но не все: были и либералы, и методисты. Он бы укрепил группу реформаторов. Это была захватывающая перспектива.

Его мысли снова были прерваны, на этот раз Роджером Риддиком, вернувшимся из своих путешествий.

— Надеюсь, я не мешаю вашему обеду, — сказал Роджер.

— Вовсе нет. Я уже закончил. Рад тебя видеть.

— Здорово вернуться.

— У тебя вид человека, у которого что-то на уме.

Роджер рассмеялся.

— Ты прав. Я хотел бы тебе кое-что показать. Уделишь мне время?

— Хорошо.

Спейд оплатил счет. Они вместе вышли из кофейни, прошли по Мейн-стрит, затем свернули в переулок, где Роджер остановился перед большим домом.

— Разве это не дом твоего брата Уилла? — спросил Спейд.

— Он самый, — ответил Роджер и открыл входную дверь ключом.

В холле было тихо и пыльно. Спейду показалось, что здание пустует. Роджер открыл дверь в небольшую комнату, которая могла быть кабинетом или комнатой для завтраков. Мебели не было.

Недоумение Спейда росло, пока они обходили дом. Большей части мебели не было, включая картины, об отсутствии которых свидетельствовали прямоугольные пятна на стенах, где обои не выцвели под ними. Не дворец, конечно, но просторный семейный дом. Он нуждался в хорошей уборке.

— Что случилось? — спросил Спейд.

— Когда мой брат отвечал за закупки для ополчения Ширинга, он пользовался своим положением, чтобы делать деньги способами, которых я не понимаю.

Это было лукавством. Роджер прекрасно понимал, что натворил Уилл. Однако признавать свою осведомленность о преступной коррупции было бы неразумно. Роджер просто проявлял осторожность.

— Думаю, я понимаю, о чем ты, — сказал Спейд.

— После того как его обязанности изменились, ему следовало бы сократить расходы, но он этого не сделал. Он щедро тратился на скаковых лошадей, дорогих женщин, пышные приемы и азартные игры. В конце концов, ему начали отказывать в кредите. Он уже продал всю свою мебель и картины, а теперь ему нужно продать этот дом.

— И ты показал мне этот дом, потому что…

— Ты теперь один из самых богатых суконщиков в городе. Я слышал, тебя могут сделать олдерменом. Некоторые думают, что ты вот-вот женишься на вдове епископа. А живешь в паре комнат в мастерской на задворках лавки своей сестры. Пора бы тебе обзавестись домом, Спейд.

— Да, — сказал Спейд. — Полагаю, пора.

*

Эймос любил театр. Он считал его одним из величайших изобретений человечества, наравне с прялкой «Дженни». Он ходил на балеты, пантомимы, оперы и акробатические представления, но больше всего ему нравилась драма. Современные пьесы обычно были комедийными, но он был поклонником Шекспира с тех пор, как десять лет назад увидел «Венецианского купца».

Он пошел в Кингсбриджский театр на «Она унижается, чтобы победить». Это была романтическая комедия, и он вместе со всеми хохотал над постоянными недоразумениями. Актриса, игравшая мисс Хардкасл, была хороша собой и очень сексуальна в роли мнимой служанки.

В антракте он столкнулся с Джейн, которая выглядела восхитительно и светилась румянцем. Прошло две недели с тех пор, как она разделась в гостиной его дома, и за это время он ее не видел и не разговаривал с ней. Возможно, потому, что военные учения закончились и ее муж вернулся домой. Или, возможно, то, что произошло две недели назад, было разовым событием, которому не суждено повториться.

Он надеялся, что второе объяснение было верным. Ему было бы жаль, но он испытал бы облегчение. Он избежал бы титанической борьбы между своим желанием и своей совестью. Он мог бы принять милостивое прощение Бога и вести дальше безупречную жизнь.

Говорить с ней об этом на людях было невозможно, поэтому он спросил ее о братьях.

— Они такие скучные, — сказала она. — Оба стали методистскими пасторами, один в Манчестере, а другой, не поверишь, в Эдинбурге. — Она говорила так, словно Шотландия была так же далеко, как Австралия.

Эймос не понимал, что такого скучного в выборе ее братьев. Они оба получили образование, затем переехали в оживленные города и занялись интересной работой. Ему это показалось лучше, чем выходить замуж за деньги и титул, как это сделала Джейн. Однако он этого не сказал.

После спектакля она попросила его проводить ее домой.

— Разве виконт Нортвуд не с вами? — спросил он.

— Он на заседании парламента в Лондоне.

Значит, она снова была одна. Эймос этого не знал. Если бы знал, он, возможно, избегал бы ее. А может, и нет.

— В любом случае, — сказала она, — Генри не очень-то любит театр. Он не против шекспировских пьес о настоящих битвах, вроде Азенкура, но не видит смысла в историях, которые не являются правдой.

Эймос не удивился. Нортвуд был человеком с прямолинейным мышлением, умным, но ограниченным, интересующимся только лошадьми, оружием и войной.

Эймос не мог вежливо отказать в просьбе Джейн, поэтому он пошел с ней по Мейн-стрит, гадая, чем это кончится. Против его воли, его разум заполнили образы того январского вечера: шелест шелка, когда ее платье упало на пол, изгиб ее тела, подобный луку, когда она стягивала лиф через голову, запах ее кожи — лаванда и пот. Он возбудился.

Она, должно быть, интуитивно почувствовала качество его молчания, потому что сказала:

— Я знаю, о чем ты думаешь.

Он покраснел и был благодарен темноте и мерцающим уличным фонарям, но она все равно догадалась и сказала:

— Не нужно краснеть, я все понимаю, — и у него пересохло во рту.

Когда они дошли до парадной двери Уиллард-Хауса, он остановился и сказал:

— Что ж, спокойной ночи, виконтесса Нортвуд.

— Входи, — сказала она.

Эймос знал, что, оказавшись внутри, он не сможет устоять перед искушением. Он почти вошел, но в последний момент ожесточил свое сердце.

— Нет, спасибо, — сказал он. Для тех, кто мог бы услышать, он добавил: — Не буду вас задерживать.

— Я хочу поговорить с тобой.

Он понизил голос.

— Нет, не хочешь.

— Это подло так говорить.

— Я не хочу быть подлым.

Она подошла ближе.

— Посмотри на мои губы, — сказала она. Он посмотрел. Он не мог не посмотреть. — Через минуту мы могли бы целоваться, — продолжала она. — И ты мог бы целовать меня всю. Везде. Повсюду.

Пока он стоял, напряженный от внутреннего конфликта, он начал понимать, почему он просто не вошел в дом и не сделал все, чего так жаждал. Она хотела держать его на поводке, за который могла бы дергать всякий раз, когда он ей понадобится. Эта мысль была унизительной.

— Ты предлагаешь мне половину себя, — сказал он, — меньше половины. Должен ли я получать желаемое, когда Нортвуд уезжает, и оставаться без любви все остальное время? Я не могу так жить.

— Разве полкаравая лучше, чем ничего? — сказала она, цитируя пословицу.

Он ответил цитатой из Второзакония:

— Не хлебом одним будет жить человек.

— О, тьфу, — сказала она. — Тошнит от тебя.

И захлопнула дверь.

Он медленно отвернулся. Собор темнел над пустой рыночной площадью. Хотя он был методистом, он все еще считал собор домом Божьим, и теперь он подошел к его фасаду и сел на ступени, размышляя.

Он почувствовал странное освобождение. Он отступил от того, что заставляло его стыдиться. И он начал видеть Джейн в ином свете. Ему вспомнилось ее замечание о братьях. Она считала их скучными за то, что они выбрали путь пасторов. Ее ценности были в корне неверны.

Она использовала людей. Она никогда не любила Нортвуда, но хотела того, что он мог ей дать. И она хотела использовать Эймоса, эксплуатируя его страсть всякий раз, когда ей нужна была любовь. Это было очевидно, но ему потребовалось много времени, чтобы увидеть ее ясно и смело принять правду. И теперь, когда он это сделал, он уже не был уверен, что любит ее. Возможно ли это?

В его сердце все еще что-то екало, когда он представлял ее. Возможно, так будет всегда. Но его слепая одержимость, возможно, прошла. Во всяком случае, теперь он с оптимизмом смотрел в будущее.

Он встал, обернулся и посмотрел на собор, тускло освещенный уличными фонарями с другой стороны площади.

— Теперь мой разум ясен, — сказал он вслух. — Спасибо.

*

У Хорнбима было свое видение Кингсбриджа. Он видел его превращение в промышленный центр, место, где создаются большие состояния, соперничающее с Манчестером за звание второго города Англии. Но некоторые жители Кингсбриджа стояли на пути, постоянно находя возражения против прогресса. Худшим из них был Спейд. Вот почему Хорнбим был в ярости от предложений сделать Спейда олдерменом.

Неудивительно, что предложение исходило от женщины, Сисси Бэгшоу.

Он был полон решимости зарубить эту идею на корню.

К счастью, у Спейда была слабость. Арабелла Латимер.

Хорнбим некоторое время обдумывал, как лучше всего использовать эту слабость против Спейда, и, наконец, решил поговорить с новым епископом, Маркусом Реддингкотом.

На воскресную службу он надел новый сюртук, простого черного цвета — облик, который становился отличительной чертой серьезного делового человека. После службы он поприветствовал епископа и его высокомерную жену, Уну.

— Вы с нами уже полгода, миссис Реддингкот, — сказал он. — Надеюсь, вам нравится Кингсбридж?

Она не сказала «да».

— До этого Маркус служил в лондонской церкви в Мейфэре, знаете ли. Совсем другое дело. Но, конечно, служишь там, куда пошлют.

Значит, Кингсбридж был шагом вниз по социальной лестнице, заключил Хорнбим. Он заставил себя улыбнуться и сказал:

— Если я могу чем-либо вам помочь, вам стоит только попросить.

— Весьма любезно. Во дворце нас прекрасно обслуживают.

— Рад это слышать. — Хорнбим повернулся к епископу, высокому и довольно тучному мужчине, какими часто бывали состоятельные священнослужители. — Могу я поговорить с вами наедине, милорд-епископ?

— Разумеется.

Хорнбим взглянул на миссис Реддингкот и добавил:

— Дело довольно деликатное.

Она поняла намек и отошла в сторону.

Хорнбим подошел ближе и заговорил тише:

— Есть тут один суконщик по имени Дэвид Шовеллер. Возможно, вы слышали, как люди упоминают некоего Спейда, это его шутливое прозвище.

— Ах да, понимаю, Шовеллер, Спейд. Весьма забавно.

— Он метит в олдермены.

— Вы одобряете? — Епископ огляделся, словно надеясь увидеть Спейда.

— Его здесь нет, сэр. Он методист.

— А.

— Что важнее, этот человек — прелюбодей, и полгорода об этом знает.

— Боже милостивый.

— Что еще более шокирующе, его любовница — Арабелла Латимер, вдова вашего предшественника.

— Невероятно.

— Связь эта началась задолго до смерти епископа Латимера, и у женщины есть пятилетний ребенок, которого многие считают сыном Спейда. Епископ в ярости окрестил дитя Авессаломом. Значение этого имени для такого ученого человека, как вы, очевидно.

— Авессалом обесчестил своего отца, царя Давида.

— Именно. Доказательств прелюбодеяния, конечно, нет, но я бы не хотел видеть Спейда олдерменом этого города.

— Я тоже. Но, Хорнбим, я не имею права голоса при выборе олдерменов. Это ведь сугубо ваша сфера?

Это был ключевой вопрос и самая сложная часть замысла Хорнбима.

— Я пришел к вам как к моральному лидеру Кингсбриджа, — сказал он.

— Разумеется. Но я не понимаю…

— Быть может, вы прочтете соответствующую проповедь?

— Я не могу осуждать человека с амвона без доказательств.

— Конечно, нет. Но в общих чертах? Проповедь о прелюбодеянии?

Епископ медленно кивнул.

— Возможно, хотя это несколько откровенно.

— Тогда темой может быть нежелание закрывать глаза на грех.

— А, это лучше. В Писании несколько раз упоминается «подмигивание глазом», что означает именно то, о чем вы говорите.

— Если человек поступает дурно, это не должно оставаться без внимания — что-то в этом роде, вы имеете в виду?

— Именно.

Хорнбим воодушевился.

— Видите ли, о грехе Спейда часто говорят, тихо, даже украдкой, но никогда не признают открыто.

— И поэтому он продолжает, нераскаянный.

— Вы попали в самую точку, милорд-епископ.

— Хм.

Хорнбим понял, что еще не добился своего. Ему нужно было конкретное обязательство.

— Вам достаточно будет лишь намекнуть, что известный грешник не должен возвышаться до положения, требующего уважения, — сказал он. — Никаких обвинений не потребуется. Люди поймут ваш намек.

— Я должен обдумать это. Но благодарю вас за то, что обратили мое внимание на проблему.

Это было все, чего Хорнбим мог добиться. Приходилось смириться и надеяться на лучшее.

— Всегда к вашим услугам, милорд-епископ, — сказал он.

*

Спейд сказал Арабелле, что хочет ей кое-что показать, и попросил встретиться с ним у дома номер пятнадцать на Фиш-лейн. Ключ он взял у Роджера Риддика.

Он пришел заранее и слонялся у дома, пока она не появилась, затем быстро открыл дверь и впустил ее внутрь.

— Давай осмотримся, — сказал он.

Она, вероятно, догадывалась, что у него на уме, но вопросов не задавала. Вместе они осмотрели дом. Он требовал ремонта. Окна были треснуты, полы в пятнах. На кухне, расположенной в подвале, царила грязь и антисанитария, а в кладовой лежала дохлая крыса.

— Весь этот дом нужно хорошенько отмыть, — сказала Арабелла.

— И покрасить.

Наверху была просторная гостиная. Еще выше — большая спальня с примыкающим к ней с одной стороны дамским будуаром, а с другой — мужской гардеробной. Над ними были комнаты для детей и слуг. Окна были большие, а камины — широкие.

— Это мог бы быть очень милый дом, — сказала Арабелла.

— Он продается. Хочешь его?

Она посмотрела на него с полуулыбкой.

— Что именно ты предлагаешь?

Он взял ее за руки.

— Арабелла, ты чудесная женщина, будешь моей женой?

— Дэвид Шовеллер, ты изумительный мужчина, неужели ты не понимаешь, что я на восемь лет тебя старше?

— Это «да»?

— Это «да, пожалуйста»!

— И ты бы хотела, чтобы мы жили в этом доме? Ты была бы здесь счастлива?

— Безмерно, мой дорогой.

— Нам придется подождать до конца твоего года траура.

— Тридцатого сентября.

— Ты знаешь точную дату.

— Леди не должна быть такой нетерпеливой, но я ничего не могу с собой поделать.

— Это через шесть месяцев.

— Если ты купишь его сейчас, у нас будет время все вычистить, покрасить, выбрать мебель, повесить шторы и все остальное.

Они поцеловались, затем Спейд сделал вид, что украдкой оглядывается.

— Кажется, мы одни…

— Как мило! Но пол выглядит жестким — и не слишком чистым.

— Ничего страшного, можешь быть сверху.

— Я тут разговаривала с одними женщинами…

Спейд улыбнулся, гадая, что последует дальше.

— И что они сказали?

Ее улыбка была наполовину игривой, наполовину застенчивой.

— Они говорили о чем-то, что, по их словам, делают проститутки. Я никогда о таком не слышала. Может, это и выдумки, но…

— Но что?

— Я хочу попробовать.

Такие разговоры возбуждали Спейда.

— Что это?

— Они делают это ртом.

Он кивнул.

— Я слышал о таком.

— Тебе кто-нибудь когда-нибудь так делал?

— Нет.

— Говорят, они делают это до самого конца… если ты понимаешь, о чем я.

— Я понимаю, о чем ты. — Спейд понял, что тяжело дышит.

— Вот это я и хочу попробовать.

— Тогда сделай это. Пожалуйста.

— Ты действительно этого хочешь?

— Ты и представить себе не можешь, — сказал Спейд.