Рядом с тарелкой дочери Хорнбима, Деборы, лежал журнал. Она что-то вычисляла, выводя цифры карандашом на клочке бумаги, и так сосредоточилась, что ее чай остыл. На странице виднелись геометрические чертежи, треугольники и круги с касательными. Хорнбим заинтересовался.

— Что ты делаешь?

— Это математическая задачка, — ответила она, не поднимая головы. Она была полностью поглощена проблемой.

— Что за журнал? — спросил он.

— «Дамский дневник, или Женский альманах».

Он удивился.

— В женском журнале печатают математические задачки?

Наконец она подняла глаза.

— А почему нет?

— Я бы не подумал, что женщины способны к математике.

— Конечно, способны! Ты же знаешь, я всегда любила цифры.

— Я думал, ты редкое исключение.

— Многие женщины притворяются, что не понимают в цифрах, потому что им внушили, будто мальчикам не нравятся умные девочки.

Для Хорнбима это была новая мысль.

— Ты же не хочешь сказать, что в глубине души они так же умны, как мужчины?

— О нет, отец, определенно нет.

В ее голосе звучала насмешка. Немногим хватало духу спорить с Хорнбимом, не говоря уже о том, чтобы насмехаться над ним, но Дебора была одной из немногих. Ей не грозила опасность притворяться глупой. Она была сообразительна, и ему нравилось с ней спорить.

Ее мужа рядом не было. Жизнь Уилла Риддика пошла под откос. Он лишился источника своего богатства, когда его сместили с поста главы закупок Ширингского ополчения. У него все еще оставалась рента с Бэдфорда и армейское жалованье, но этого было далеко не достаточно для поддержания его образа жизни, особенно учитывая его пристрастие к азартным играм, и в итоге он разорился. Хорнбим одолжил ему сто фунтов ради Деборы, но Риддик их не вернул. Более того, три месяца спустя он попросил еще. Хорнбим отказал. Теперь Риддик покинул свой кингсбриджский дом и вернулся в деревню Бэдфорд. Дебора отказалась ехать с ним, а Риддику, казалось, было все равно. Детей у них не было, так что разлука прошла без осложнений.

Хорнбим желал бы иного, но ему нравилось, что Дебора живет с ним.

Часы пробили половину десятого, и Хорнбим встал.

— Пойду-ка я разбираться с бедняками Кингсбриджа, — с отвращением сказал он и вышел из комнаты.

В холле его внук, Джо, играл с деревянным мечом, сражаясь с воображаемым врагом. Хорнбим с нежностью посмотрел на мальчика и сказал:

— Большой меч для шестилетнего.

— Мне почти семь, — ответил Джо.

— О, это все меняет.

— Да, — сказал Джо, не заметив сарказма. — Когда я вырасту, я убью Бонапарта.

Хорнбим надеялся, что война закончится до того, как Джо достигнет призывного возраста, но сказал:

— Рад это слышать. Наконец то мы избавимся от Бонапарта. Но что ты будешь делать после этого?

Джо посмотрел на деда невинными голубыми глазами и сказал:

— Я заработаю много денег, как ты.

— По-моему, это очень хороший план.

«И ты никогда не узнаешь тех лишений, что я перенес в детстве, — подумал Хорнбим. — В этом мое великое утешение в жизни».

Джо возобновил фехтование, приговаривая:

— Назад, французские трусы.

«Французы кто угодно, но не трусы», — подумал Хорнбим. Двенадцать лет они отражали все попытки англичан сокрушить их революцию. Но эта мысль была слишком тонкой, чтобы делиться ею с патриотичным шестилеткой, даже таким сообразительным, как Джо. Хорнбим надел сюртук и вышел.

Недавно его назначили чиновником по надзору за бедными в Кингсбридже. Мало кто хотел эту должность, она требовала много работы за скромное вознаграждение, но Хорнбиму нравилось держать бразды правления в своих руках. Пособия для бедных распределялись приходскими церквями, но систему контролировал надзиратель. Важно было следить, чтобы деньги налогоплательщиков не уходили бездельникам и расточителям. Хорнбим раз в год посещал каждый приход и сидел в ризнице с викарием, выслушивая слезливые истории мужчин и женщин, которые не могли прокормить себя и свои семьи без помощи тех, кто не был столь непредусмотрителен.

Сегодня он отправился в церковь Святого Иоанна, к югу от реки, некогда полусельский приход, а теперь густонаселенный район домов, построенных Хорнбимом и его сыном Говардом для рабочих прибрежных фабрик.

Викарий церкви Святого Иоанна, Тит Пул, был худым, серьезным молодым человеком с одухотворенным взглядом. Хорнбим, чтобы подчеркнуть свое достоинство и авторитет, был в парике, а Пул — нет. Вероятно, он был из тех, кто считал парики ненужными, слишком дорогими и глупыми. Хорнбим его презирал. Худший тип мягкосердечного священника, он так стремился помочь людям, что ему и в голову не приходило научить их помогать себе самим.

За первые несколько минут они одобрили пособия нескольким, на его взгляд, недостойным просителям: мужчине с налитыми кровью глазами и красным носом, у которого явно хватало денег на выпивку, женщине, которая была тучной, несмотря на свою заявленную бедность, и девице с тремя детьми, известной потаскухе, которая не раз представала перед Хорнбимом в мировом суде. Хорнбим спорил бы с Пулом по каждому делу, если бы не правила, которым оба были обязаны следовать. Это позволяло им приходить к согласию. Вплоть до тех пор, пока не появилась Дженн Пиджен.

Она заговорила, едва войдя:

— Мне нужна помощь, чтобы прокормить сына. Я без гроша, и не по своей вине. Четырехфунтовая коврига хлеба стоит теперь больше шиллинга, а что еще есть людям?

Она говорила гневно, на удивление складно и без тени страха.

Пул вмешался:

— Говорите, когда к вам обращаются, миссис Пиджен. Мы с олдерменом Хорнбимом будем задавать вам вопросы. Все, что от вас требуется, — это отвечать правду. Вы говорите, у вас есть сын?

— Да, Томми, четырнадцать лет, он каждый день ищет работу, но он маленький и не очень сильный. Иногда ему платят за мелкие поручения или за то, чтобы подмести пол.

Ей было лет тридцать, на ней были ветхое платье и дырявая от моли шаль. На ногах — деревянные башмаки. Вид у нее был изголодавшийся, отметил Хорнбим. Это было в ее пользу. Его жена, Линни, говорила, что у некоторых людей тучность является следствием болезни. Хорнбим же считал, что они просто обжоры.

— И где вы живете? — спросил Пул.

— На ферме Морли, но не в доме. Там есть что-то вроде сарая у стены амбара, пристройка, как ее называют. В ней нет трубы, но есть дымовой колпак. Мне ее сдают за пенни в неделю и дали соломенный тюфяк, чтобы мы вдвоем на нем спали.

— Вы спите в одной постели со своим четырнадцатилетним сыном? — с неодобрением спросил Хорнбим.

— Только так и можно согреться, — возмущенно ответила она. — В этой пристройке сплошные сквозняки.

«Не настолько она и голодна, раз есть силы со мной спорить», — кисло подумал Хорнбим.

— Чем вы занимаетесь? — спросил Пул.

— Берусь за любую работу. Но зимой на ферме помощь не нужна, а на фабриках из-за войны мало заказов. Раньше я работала в лавке, но в кингсбриджских лавках сейчас никого не нанимают…

Хорнбим прервал ее. Ему не нужны были объяснения причин безработицы в Кингсбридже.

— Где ваш муж?

Он ожидал, что она скажет, будто мужа у нее нет, но ошибся.

— Его забрала шайка вербовщиков, чтоб им всем в аду гореть.

Это уже граничило с подстрекательством к мятежу, и Пул сказал:

— Поосторожней.

Она, казалось, не услышала его предупреждения.

— Я никогда раньше не была бедной. Когда мы с Джимом приехали сюда из Хангерволда, он устроился на баржи, и хоть мы и не шиковали, я ни разу не влезла в долги, ни на единый пенни. — Она посмотрела прямо на Хорнбима. — А потом ваш премьер-министр послал головорезов, чтобы они связали Джима, бросили его на корабль и заставили уйти в море, бог знает на сколько, оставив меня одну. Мне не нужно пособие, мне нужен мой муж, но вы, люди, его у меня отняли!

Она заплакала.

— Руганью вы себе не поможете, знаете ли, — сказал Пул.

Ее рыдания резко прекратились.

— Руганью? Разве я сказала хоть слово неправды?

«Дерзкая баба», — с раздражением подумал Хорнбим. У большинства просителей хотя бы хватало ума держаться почтительно. Эта заслуживала того, чтобы посидеть голодной в наказание за свою наглость.

— Вы говорите, что вы из Хангерволда? — спросил он.

— Да, мы с Джимом. Это в Глостершире. У Джима здесь, в Кингсбридже, была тетка. Но она уже умерла.

— Неужели вы не знаете, что пособие по бедности можно получить только в том приходе, где вы родились?

— Как же я поеду в Глостершир? У меня нет пальто, а у моего сына нет башмаков, и дома у меня там нет, и денег на аренду тоже.

Пул тихо обратился к Хорнбиму:

— В таких обстоятельствах мы обычно платим. Она, очевидно, сделала все, что могла.

Хорнбиму не хотелось нарушать правила ради этой непокорной женщины, которая, казалось, считала себя ему ровней.

— Вы говорите, вашего мужа забрали вербовщики?

— Я так полагаю.

— Но вы не уверены.

— Бедным женам ничего не сообщают. Но он уехал в Комб на барже, и в тот вечер вербовщики устроили в городе облаву, а мой Джим так и не вернулся домой. Так что мы знаем, что случилось, не так ли?

— Он мог просто сбежать.

— Иные мужчины могли бы, но не Джим.

Пул снова понизил голос:

— Это придирки, мистер Хорнбим.

— Не согласен. Муж может быть мертв. Она должна вернуться в свой родной приход.

В глазах викария вспыхнул гнев.

— Она, скорее всего, умрет по дороге.

— Мы не можем менять заведенный порядок.

— Хорнбим, — с силой произнес Пул, — эта женщина очевидная и невинная жертва правительства, которое позволяет флоту похищать таких людей, как ее муж! Вербовщики, возможно, и есть прискорбная необходимость, особенно во время войны, но мы можем хотя бы что-то сделать для семей пострадавших, чтобы дети не голодали.

— Но законы гласят иное.

— Законы жестоки.

— Как бы то ни было. Мы все равно должны им следовать. — Хорнбим посмотрел на Дженн Пиджен и сказал: — В вашем прошении отказано. Вы должны обратиться по месту рождения, в Хангерволде.

Он ожидал, что женщина разрыдается, но, к его удивлению, она сказала:

— Что ж, хорошо, — и вышла с гордо поднятой головой.

Словно у нее был запасной план.

*

Элси любила свой новый дом. Вместо величественных гулких залов епископского дворца в доме декана были комнаты соразмерного человеку масштаба, теплые и уютные, без мраморных полов, на которых дети могли поскользнуться, упасть и разбить себе голову. Еда у семьи стала проще, число слуг меньше, и не было больше обязанности принимать приезжих священнослужителей.

Арабелле здесь тоже нравилось. Она носила траур и будет носить его еще год. Черный цвет на фоне ее светлой кожи делал ее бледной и слегка нездоровой, похожей на прекрасную героиню одного из тех готических романов, которые она любила читать. Но она была счастлива, Элси это видела. Она ходила так, словно сбросила с плеч тяжелую ношу. Она часто ходила по магазинам, иногда беря с собой пятилетнего Эйба, но обычно возвращалась, ничего не купив, и Элси предполагала, что она тайком видится со Спейдом. Теперь они оба были свободны, но им все еще приходилось быть осторожными, ведь для женщины ее положения было бы шокирующе открыто ухаживать за мужчиной, будучи в трауре. Тем не менее их роман был самым плохо хранимым секретом в Кингсбридже, известным всякому, кто держал ухо востро.

Несомненно, некоторые задавались вопросом, не был ли Спейд отцом Эйба, особенно после истории с уничтожением розария. Эта история кормила сплетнями Белинду Гуднайт и ее подруг несколько недель, но никто, кроме самой Арабеллы, не мог знать наверняка. В любом случае, в обществе царило общее мнение, что такие вопросы лучше не задавать. Возможно, размышляла Элси, у других замужних женщин тоже были дети, чье отцовство было сомнительным, и они боялись, что сплетни об одной могут привести к сплетням о других.

Новый епископ хорошо освоился. Маркус Реддингкот был традиционалистом, чего большинство в Кингсбридже и ожидало от епископа. Его жена, Уна, держалась с чопорным высокомерием и, казалось, находила своих дворцовых предшественниц несколько беспутными. Когда Элси сказала, что руководит воскресной школой, Уна с изумлением спросила: «Но зачем?». И она была явно шокирована, познакомившись с Эйбом и осознав, что у сорока девятилетней Арабеллы есть пятилетний ребенок.

Элси завидовала страстному роману матери. «Как это, должно быть, чудесно, — думала она, — любить кого-то всем сердцем и быть любимой так же сильно в ответ».

Однажды утром Элси выглянула в окно и увидела толпы людей, идущих по Мейн-стрит к площади, и вспомнила, что сегодня День святого Адольфа. Фабрики в этот день не работали, и на рыночной площади проходила особая ярмарка. Она решила взять с собой старшего, Стиви, а Арабелла сказала, что возьмет Эйба.

Ноябрьское солнце было слабым, а воздух — холодным. Они тепло оделись, добавив к одежде яркие детали. Элси повязала красный шарф, а Арабелла надела зеленую шляпку. Многие сделали так же, и площадь пестрела яркими красками на фоне серого камня собора. Каменный ангел на башне, который, как говорили, изображал легендарную Кэрис, монахиню, основавшую больницу, казалось, благосклонно взирал на горожан.

Элси велела Стиви крепко держать ее за руку, не отходить и не теряться. По правде говоря, она не слишком беспокоилась. Сегодня многие дети потеряются, но далеко не уйдут, и всех найдут с помощью отзывчивой толпы.

Арабелле нужен был белый хлопок для нижней юбки. Она нашла лавку, где продавалась понравившаяся ей ткань по разумной цене. Лавочник обслуживал бедную женщину, которая торговалась из-за цены на отрез грубого льна, поэтому они подождали. Элси рассматривала выставленные расшитые платки. Худощавый мальчик лет четырнадцати изучал множество разных оттенков шелковой ленты на подносе, что Элси показалось необычным. Она учила многих четырнадцатилетних мальчиков и никогда не встречала ни одного, кто интересовался бы лентами.

Краем глаза она увидела, как он небрежно взял две катушки, одну положил обратно, а другую сунул под свой рваный сюртук.

Она так удивилась, что замерла, молча, едва веря своим глазам. Она застала вора на месте преступления!

Покупательница решила не брать лен, и лавочник сказал:

— Чем могу служить сегодня, миссис Латимер?

Когда Арабелла начала объяснять, что ей нужно, мальчишка-вор отвернулся от прилавка.

Элси следовало бы крикнуть: «Держи вора!», но паренек был таким маленьким и худым, что она не смогла заставить себя выдать его.

Однако кражу видел кто-то другой. Коренастый мужчина в зеленом сюртуке схватил его за руку и сказал:

— А ну-ка стой.

Мальчик извивался, как пойманная змея, но не мог вырваться из хватки мужчины.

Арабелла и лавочник прервали разговор и уставились на них.

— А ну-ка посмотрим, что у тебя под сюртуком, — сказал мужчина.

— Отстань от меня, здоровяк! — завопил мальчик. — Приставай к кому-нибудь своего размера!

Люди вокруг прекратили свои дела и стали смотреть.

Мужчина сунул руку под рваный сюртук и вытащил катушку розовой шелковой ленты.

— Это мое, клянусь Богом! — сказал лавочник.

— Ты маленький воришка, не так ли? — спросил мужчина в зеленом сюртуке у мальчика.

— Я ничего не делал! Это ты подложил, ты, большая лживая жаба.

Элси невольно понравился боевой дух мальчика.

— Сколько вы берете за такую ленту? — спросил мужчина у лавочника.

— За всю катушку? Шесть шиллингов.

— Шесть шиллингов, говорите?

— Да.

— Очень хорошо.

Элси удивилась, что такого важного было в цене, что ее пришлось повторить.

— И я хотел бы получить ее обратно, пожалуйста, — сказал лавочник.

Мужчина помедлил и спросил:

— Вы дадите показания в суде?

— Конечно.

Катушку вернули.

— Постойте-ка, — сказала Элси. — Кто вы такой?

— Доброго дня, миссис Маккинтош, — сказал мужчина. — Я Джозайя Блэкберри. В последнее время в Кингсбридже участились кражи, и городской совет попросил меня и еще нескольких человек присмотреть сегодня за подозрительными личностями на рынке. Полагаю, вы видели, как этот мальчик сунул ленту в карман.

— Да, но я не понимаю, зачем. Мальчикам обычно не нужны розовые ленты.

— Возможно, и нет, но все же я должен доставить его к шерифу.

— Зачем ты взял эту ленту? — спросила Элси у мальчика.

Его дерзость, вспыхнувшая от грубых слов, теперь угасла, и он, казалось, вот-вот расплачется.

— Мама велела.

— Но зачем?

— Потому что у нас нет хлеба. Она сможет ее продать, и тогда мы сможем поесть.

Элси повернулась к Джозайе Блэкберри.

— Этому ребенку нужна еда.

— Я ничем не могу помочь, миссис Маккинтош. Шериф…

— Вы не можете ему помочь, это правда, и шериф тоже не может, но я могу. Я отведу его домой и накормлю. — Элси повернулась к мальчику. — Как тебя зовут?

— Томми, — сказал он. — Томми Пиджен.

— Пойдем со мной, я дам тебе поесть.

— Хорошо, — сказал Блэкберри, — но я должен остаться с ним. Я обязан доставить его к шерифу. То, что он украл, стоит больше пяти шиллингов, а вы знаете, что это значит.

— Что это значит? — спросила Элси.

— Это значит, что его могут повесить.

*

Когда Роджер Риддик вошел на Новую Фабрику Барроуфилда, Кит узнал его мгновенно. Лицо Роджера утратило мальчишеский румянец. Ему, должно быть, уже за тридцать, прикинул Кит, но у него все еще была та же озорная ухмылка, отчего он казался моложе.

За эти годы до Кита доходили обрывки новостей о том, что Роджер переходит из одного университета в другой, учится, а иногда и читает лекции, и он думал, что тот в конце концов станет преподавателем, вероятно, в одном из шотландских университетов, специализирующихся на математике и инженерии. Но вот он снова в Кингсбридже.

Однако Роджер не узнал Кита.

Когда Кит подошел к нему, Роджер спросил:

— Вы управляющий?

Кит кивнул.

— Я ищу мистера Барроуфилда.

— Я провожу вас к нему, — с теплой улыбкой сказал Кит.

— А вы кто? — спросил Роджер.

— Неужели я так изменился, мистер Риддик?

Роджер мгновение пристально смотрел на него, затем его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Боже мой! Ты Кит!

— Я, — сказал Кит, и они с энтузиазмом пожали друг другу руки.

— Но ты уже мужчина! — воскликнул Роджер. — Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Боже, как давно меня тут не было.

— Давно. Нам вас не хватало. Пройдемте.

Кит провел Роджера в контору. Эймос был в восторге, увидев своего старого школьного друга после стольких лет. Втроем они обошли фабрику, что Эймос купил у миссис Бэгшоу.

Старая фабрика теперь производила только военное сукно, но на этой ассортимент был разнообразнее. С полдюжины ткачей на верхнем этаже изготавливали особые ткани, которые продавались по высоким ценам, такие как парча, дамаст и мателассе, со сложными многоцветными узорами.

Роджер внимательно посмотрел на один из станков. Каждая нить основы проходила через петлю в металлическом стержне, на другом конце которого был крючок. При изготовлении простой ткани ткач с помощью крючков поднимал каждую вторую нить, а затем пропускал челнок через образовавшийся зазор, называемый зевом. Для обратного хода он поднимал другие нити, создавая простое полотняное переплетение. При создании узоров, таких как полосы, стержни приходилось поднимать по несколько штук за раз в определенной последовательности, которая могла быть, например, двенадцать вверх, двенадцать вниз, шесть вверх, шесть вниз и так далее. Эту работу выполнял второй ткач, называемый подмастерьем, часто сидевший наверху станка. Чем сложнее был узор, тем чаще приходилось останавливать ткачество для смены нитей. Операторы должны были быть искусными и усердными, а процесс занимал много времени.

Роджер несколько минут наблюдал за самыми опытными рабочими Эймоса, затем отвел Эймоса и Кита в сторону, чтобы их не слышали рабочие.

— Во Франции есть человек, который придумал, как делать это лучше, — сказал он.

Кит почувствовал волнение. Он разделял любовь Роджера к машинам. Именно Роджер впервые показал Эймосу прядильную машину.

— Продолжай, — сказал Эймос.

— Итак, — сказал Роджер, — каждый раз, когда меняется узор, подмастерье должен поднимать разный набор стержней, согласно указаниям дизайнера — в данном случае, я полагаю, вашим.

Эймос кивнул.

— Новая идея заключается в том, что все стержни прижимаются к большой картонной карточке, в которой пробиты отверстия в соответствии с вашим дизайном. Где есть отверстие, стержень проходит сквозь него; где нет — он отклоняется. Это заменяет долгий процесс, когда подмастерье перемещает стержни по одному. Когда узор из полос или клеток меняется, в дело вступает другая карточка, с отверстиями в других местах.

Кит задумался. Идея была ослепительно проста.

— Значит… можно менять узор так часто, как захочешь, просто меняя карточки.

Роджер кивнул.

— Ты всегда быстро схватывал такие вещи.

— И можно иметь сколько угодно карточек.

— Гениально, — сказал Эймос. — Кто же это придумал?

— Француз по имени Жаккар. Это самое последнее слово техники. Такую машину даже в Англии не купишь. Но рано или поздно она появится.

Кит был ошеломлен. Эймос сможет производить ткани со сложными узорами вдвое быстрее, а может, и еще быстрее. Если эта машина реальна и если она работает, Эймосу нужна такая. Или даже несколько.

Эймос тоже это понял.

— Как только услышишь, что такая продается… — сказал он.

— Ты узнаешь первым, — ответил Роджер.

*

Сэл изменилась, подумал Спейд, с тех пор как вышла из тюрьмы. Она стала худее, не такой веселой, жестче. Возможно, ее изменила каторга, но он подозревал, что в той тюрьме случилось что-то еще. Он не знал что именно, но и не спрашивал. Она бы рассказала, если бы хотела, чтобы он знал.

За день до суда над Томми Пидженом, темным зимним вечером, Спейд сидел с Сэл в задней комнате «Колокола». Оба пили эль из кружек. Дело это обсуждали в каждом доме Кингсбриджа. Мелкие кражи были обычным делом, но Томми было всего четырнадцать, а выглядел он еще моложе. И он совершил преступление, карающееся смертной казнью. Никто не мог припомнить, чтобы вешали ребенка.

— Я почти не знал семью Пидженов, — сказал Спейд.

— Они жили рядом со мной и Джарджем, — ответила Сэл. — Не богато, но держались на плаву, пока не исчез Джим. После этого Дженн не смогла платить за жилье, ее выселили, и я так и не узнала, куда она делась.

— Я даже не знал, что Джима забрали вербовщики.

— Дженн горько жаловалась на это всем, кто хотел слушать, но в таком же положении столько женщин, что особого сочувствия она не встретила.

— По моим прикидкам, так насильно забрали около пятидесяти тысяч человек, — сказал Спейд. — Судя по «Морнинг Кроникл», в Королевском флоте около ста тысяч человек, и где-то половина из них рекрутированные таким образом.

Сэл присвистнула.

— Не знала, что так много. Но почему Дженн не получила пособие для бедных?

— Она подавала прошение в приходе Святого Иоанна, где живет, — сказал Спейд. — Тамошний викарий, Тит Пул, порядочный человек, но, видимо, Хорнбим сидел там в качестве чиновника по надзору за бедными. Он отменил решение Пула и заявил, что Дженн пособие не положено.

Сэл с отвращением покачала головой.

— Люди, что правят этой страной, — сказала она. — До чего они еще опустятся?

— А что сейчас в городе говорят о Томми?

— Два лагеря, так сказать, — ответила Сэл. — Одни говорят, что ребенок есть ребенок, другие — что вор есть вор.

— Полагаю, большинство фабричных в лагере сочувствующих.

— Да. Даже в хорошие времена мы знаем, что все может измениться, и нищета может нагрянуть очень быстро. — Она помолчала. — Ты же знаешь, Кит теперь хорошо зарабатывает.

Спейд знал. Кит получал тридцать шиллингов в неделю как управляющий фабрикой Эймоса.

— Он этого заслуживает, — сказал Спейд. — Эймос его очень ценит.

— Кит и половины не тратит. Он знает, что деньги приходят и уходят. Копит на черный день.

— Очень мудро.

Она улыбнулась.

— Хотя новое платье мне все-таки купил.

Спейд вернулся к делу Пиджена.

— Не могу поверить, что они повесят маленького Томми.

— Я от этой братии чего угодно могу ожидать, Спейд. Такие люди, как ты, должны быть мировыми судьями, олдерменами и членами парламента. Тогда, может, мы и увидели бы перемены к лучшему.

— А почему не такие, как ты?

— Женщины? Мечтать не вредно. Но если серьезно, Спейд, ты пользуешься авторитетом в этом городе.

Это было проницательно со стороны Сэл. Спейд и сам подумывал о том, чтобы баллотироваться в члены парламента. Это был единственный способ что-то изменить.

— Я думаю об этом, — сказал он.

— Хорошо.

На следующий день начались квартальные судебные сессии. Зал совета в Ратуше был набит битком. Хорнбим восседал на судейской скамье в качестве председателя, держа у лица надушенный платок, чтобы отбить запах толпы. С ним были еще двое судей, по одному с каждой стороны, и Спейд надеялся, что они окажут смягчающее влияние. Перед ними сидел писарь, Люк Маккаллох, в чьи обязанности входило консультировать их по вопросам закона.

Судьи быстро разобрали несколько дел о побоях и пьянстве, затем ввели Томми Пиджена. Дженн умыла его и подстригла, и кто-то одолжил ему чистую рубашку, которая была ему велика и оттого он выглядел еще меньше и беззащитнее. Теперь, когда у Спейда был собственный сын, пяти лет от роду, непризнанный, но горячо любимый, он остро чувствовал, что детей нужно лелеять и защищать. Ему было ненавистно видеть, как Томми оказался под безжалостным гнетом закона.

Как всегда, присяжных набрали из тех, кто проходил по сорокашиллинговому цензу, то есть из состоятельных собственников города. Спейд знал большинство из них. Они считали своим долгом оберегать город от воровства и всего, что могло бы угрожать их возможности вести дела и зарабатывать деньги. Им предстояло решить, достаточно ли вески улики против Томми, чтобы передать его дело для разбирательства в вышестоящий суд ассизов. Только суд ассизов мог рассматривать дела, караемые повешением.

Главным свидетелем был Джозайя Блэкберри. Он был напыщен, но Спейд считал его честным, и тот рассказал свою историю просто. Он видел, как мальчик украл ленту, схватил его и держал.

Элси Маккинтош вызвали для подтверждения показаний. Она сказала примерно то же самое, и дело было доказано. Но когда Хорнбим поблагодарил ее за свидетельство, она сказала:

— Я сказала правду, но не всю правду.

В зале стало тихо.

Хорнбим вздохнул, но не мог ее проигнорировать.

— Что вы имеете в виду, миссис Маккинтош?

— Вся правда в том, что этот мальчик голодал, потому что его отца забрали вербовщики, а его матери отказали в пособии для бедных.

По залу пронесся ропот негодования.

Спейд увидел, как лицо Хорнбима застыло в маске подавленного гнева.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать пособия для бедных.

Элси повернулась к обвиняемому ребенку.

— Зачем ты взял ленту, Томми?

Наступила мертвая тишина, пока суд ждал ответа.

— Чтобы мама могла ее продать и купить хлеба, потому что нам нечего было есть, — сказал Томми.

Где-то в зале всхлипнула женщина.

Наконец Элси повернулась к присяжным.

— Если вы отправите этого мальчика на суд присяжных, вы его убьете, — сказала она. — Взгляните на него хорошенько. Посмотрите в эти испуганные глаза, на эти щеки, которые еще ни разу не знали бритвы. Уверяю вас, вы будете помнить это лицо до конца своих дней.

— Миссис Маккинтош, — сказал Хорнбим, — вы засвидетельствовали, что отца обвиняемого забрали вербовщики.

— Да.

— Откуда вы это знаете?

— Его жена мне сказала.

Хорнбим указал на Дженн.

— Миссис Пиджен, вы видели, как забирали вашего мужа?

— Нет, но мы все знаем, что случилось.

— Но вас там не было.

— Нет, я была здесь, в Кингсбридже, и смотрела за маленьким мальчиком, которого вы хотите повесить.

Толпа сердито загудела.

— Значит, никто точно не знает, что Джима Пиджена забрали вербовщики, — настаивал Хорнбим.

Дженн молчала.

Тогда вперед вышел Хэмиш Лоу.

— Я там был, — сказал он. — Я зашел в паб в Комбе, а там был Джим, такой пьяный, что почти спал.

Некоторые в зале рассмеялись.

— Он никогда не был пьяницей, — возразила Дженн.

— Там была молодая женщина, которая, вероятно, подливала ему джин в пиво.

— В это я могу поверить, — сказала Дженн.

— Я был с мистером Барроуфилдом, моим нанимателем, — продолжал Хэмиш, — который объяснил мне, что это вербовочный притон, где девицы спаивают мужчин, а потом за шиллинг сдают их вербовщикам. Мы решили увести Джима оттуда. Но вдруг вошел морской офицер с тремя головорезами, которые на нас набросились. Похоже, они устроили на Джима ловушку, а мы им испортили игру.

— Вы пытались помешать рекрутированию Пиджена? — спросил Хорнбим.

Спейд надеялся, что Хэмишу хватит ума не признаваться в этом, потому что это считалось преступлением.

— Нет. Я увидел, что мистер Барроуфилд лежит на полу, так что я поднял его и унес из драки.

Эймос вышел вперед и сказал:

— Все, что рассказал Хэмиш Лоу, — правда.

— Очень хорошо, — с раздражением сказал Хорнбим. — Допустим, Джима Пиджена забрали вербовщики. Это мало что меняет. Никто не считает, что семьи рекрутированных имеют право грабить всех остальных. — Он помолчал, и Спейд увидел, что он с трудом сохраняет бесстрастное выражение лица. — Многих вешают за воровство каждый год. Мужчин и женщин, молодых и старых. — Дрожащий голос Хорнбима выдавал какое-то подавленное чувство. — Большинство из них бедны. Многие из них чьи-то отцы и матери.

Казалось, ему трудно говорить, и некоторые из зрителей недоуменно нахмурились, когда гранитный фасад грозил треснуть.

— Мы не можем проявить милосердие к одному вору, какую бы жалостливую историю он ни рассказывал. Если мы простим одного, мы должны простить всех. Если мы простим Томми Пиджена, все тысячи повешенных в прошлом за то же преступление умерли напрасно. А это было бы… так несправедливо.

Он помолчал, совладав с собой, и затем сказал:

— Господа присяжные, обвинение доказано свидетелями. Представленные оправдания несущественны. Ваш долг состоит в том, чтобы передать дело Томми Пиджена в суд ассизов. Прошу огласить ваше решение.

Двенадцать присяжных недолго совещались, затем один из них встал.

— Мы передаем обвиняемого в суд ассизов. — И снова сел.

— Следующее дело, — сказал Хорнбим.

«Да, — подумал Спейд, — пора все менять».