Однажды, в более радостные дни Дора, когда он ещё был на земле, сын задал ему необычный вопрос.

– На ком я женюсь?

Дор улыбнулся и ответил, что не знает.

– Но ты говорил, камни могут рассказывать тебе, что произойдёт.

– Эти камни могут поведать многое, – сказал Дор. – Они рассказывают мне, когда встанет солнце, когда оно сядет, сколько осталось ночей до луны, круглой, как твоё лицо.

Он ущипнул сына за щёки. Мальчишка засмеялся, а потом отвернулся.

– Но это сложные вещи, – сказал он.

– Сложные?

– Солнце и луна. Они далеко. А я только хочу знать, на ком женюсь. Если ты умеешь узнавать о сложных вещах, почему же ты не можешь рассказать мне этого?

Дор улыбнулся украдкой. Сын задавал вопросы, которые интересовали самого Дора в детстве. И он помнил, как расстраивался, когда не мог получить на них ответа.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну, – ответил мальчик. – Если камни скажут, что я женюсь на Илтани, я обрадуюсь.

Дор кивнул. Илтани была красивой стеснительной дочерью кирпичника. Однажды она вполне могла бы стать завидной невестой.

– А если камни скажут, что ты женишься на Гильдеш?

Как и ожидал Дор, сын скривился.

– Гильдеш слишком большая и громкая! – возразил мальчик. – Если камни скажут, что я женюсь на ней, я убегу!

Дор рассмеялся и потрепал сына по голове. Мальчик подобрал один из камней и бросил.

– Никакой Гильдеш! – крикнул он.

Дор смотрел, как камень летит через двор.

Сейчас, вспоминая этот момент, Дор смотрел на Сару.

Интересно, что стало с юной Гильдеш – отвергали ли её мужчины, как Сару? Дор думал о камне, брошенном сыном, его юношеском представлении о том, что можно зашвырнуть будущее куда подальше, если оно тебе не нравится, – и внезапно понял, что нужно делать.

Дор взял часы, заглянул внутрь и, как и ожидал, увидел, что песок из верхней колбы остаётся наверху, а песок из нижней – внизу. Между колбами ничего не просачивалось. Время остановило свой ход.

Дор взялся за верхушку часов и снова открутил её.

– Что вы делаете? – спросил Виктор.

– То, что мне было велено, – ответил Дор.

Он рассыпал по полу склада песок из верхней колбы, – то, чему только предстояло случиться, – и песок всё сыпал и сыпал в таком количестве, какое вместили бы, наверное, сотни песочных часов. Потом Дор положил часы набок, и они увеличились, образовав гигантский тоннель, к его центру, поблёскивая, как лунный свет на океанской глади, вела песчаная дорожка.

Сняв ботинки, Дор наступил в песок. Жестом подозвал Сару и Виктора.

– Идёмте, – сказал он.

И посмотрел на свои руки. Впервые за шесть тысяч лет он потел.

Эйнштейн однажды допустил, что если перемещаться на огромной скорости, то время для тебя будет идти медленнее, чем в мире, который остался позади, а значит, по крайней мере, теоретически возможно заглянуть в будущее и при этом не постареть.

Сара узнала об этом на уроках физики. Как и Виктор десятки лет назад. Теперь же, в застывшем мгновении, укладывающемся в один человеческий вдох, их приглашали проверить эту теорию, отправиться вперёд, пока мир остаётся неподвижен, пройти по песчаной дорожке внутрь огромных песочных часов по настоянию худого темноволосого мужчины в водолазке, который, насколько им было известно, работал в магазине часов.

– Идёте? – спросила Сара, повернувшись к Виктору.

– Я на всё это не куплюсь, – ответил он. – У меня были договорённости. Бумаги подписаны. Кто-то намеренно пытается расстроить мой план.

Сара сглотнула. Почему-то ей очень хотелось, чтобы пожилой мужчина пошёл с ней, лишь бы только не быть одной. Он казался ей самым близким другом, который только мог у неё быть.

– Пожалуйста, – тихо попросила она.

Виктор отвёл глаза. Рассудок подсказывал ему, что нужно отказаться. Он не знал эту девочку. А человек из магазина часов мог оказаться кем угодно, проворачивающим фокусы шарлатаном. Но то, как Сара произнесла это слово. Пожалуйста. Как бы глупо это ни звучало, но это было самое искреннее и невинное слово, которое он услышал за последние месяцы. Мало кто был близок с Виктором настолько, чтобы лично о чём-то просить.

Виктор огляделся. Здесь его ждали лишь застывшие предметы, до которых нельзя было дотронуться. Он посмотрел на Сару.

Испытывая острое одиночество, мы начинаем понимать, насколько одиноки другие.

Виктор взял её за руку.

Всё исчезло.