Было восемь вечера. Лоррейн наряжалась перед зеркалом.

Она терпеть не могла новогодние вечеринки. Но каждый год посещала одну из них. Её разведённые подруги договорились не оставлять друг друга без поддержки в дни, когда особо одолевает одиночество.

Лоррейн пшикнула волосы лаком. Выглянула в коридор проверить, не вышла ли Сара. Она переживала за дочь, которая вот уже пять дней почти не покидала комнату и ходила в одних и тех же чёрных спортивных штанах и старой зелёной футболке. Лоррейн хотелось расспросить дочь о том, ради кого она надевала каблуки, но поднимать подобные темы было бесполезно. Сара бы точно её выпроводила.

Лоррейн вспоминала дни, когда канун Нового года ещё был для них семейным праздником, однажды в декабре они втроём отправились в город и, дрожа от холода, стояли на Таймс-сквер и смотрели, как новогодний шар спускается по флагштоку. Саре было семь и она еще недостаточно выросла, чтобы сидеть у Тома на плечах. Она ела жареные пеканы в медовой глазури, купленные в уличном киоске, и всего за несколько минут до полуночи пошёл снег. Сара закричала: «Три… Два… Один… С Новым годом!» – вместе с миллионом других людей.

В ту ночь Лоррейн была счастлива. Она сделала кучу фотографий. Но когда они вернулись в машину, Том стряхнул с волос снег и сказал: «Да, одного такого раза достаточно».

Она прошла по коридору и постучалась в комнату Сары.

Услышала медленную музыку. Пел женский голос.

– Солнышко?

Ответ прозвучал не сразу.

– Что? – безразлично ответила дочь.

– Просто решила к тебе заглянуть.

– Привет.

– С Новым годом.

– Ага.

– Вернусь не очень поздно.

– Пока.

С улицы донёсся автомобильный гудок. Приехали подруги.

– Тебе есть с кем провести время? – даже задавать этот вопрос было тяжело.

– Я не хочу ни с кем видеться, мам.

– Ладно. – Она покачала головой. – Завтра вместе позавтракаем, ладно?

Тишина.

– Сара?

– Только не рано.

– Не рано, – согласилась Лоррейн.

Ещё гудок.

– Позже позвоню тебе, милая.

Она спустилась на первый этаж. Подойдя к двери, вздохнула. И порадовалась, что в этом году за рулём не она. Очень хотелось чего-нибудь выпить.

Сара уже пила. Водку, которую стащила из шкафчика в столовой.

Ночью она покончит с собой. Так разумнее всего. Матери не будет. Дома тихо. Никто её не найдёт. Кажется, Новый год называют самой одинокой ночью в календаре? Саре приносила успокоение мысль о том, что где-то в другой части земного шара кто-то так же несчастен, как и она.

Сара узнала, кто исполнял песню, скачала её и теперь целыми днями слушала на телефоне. Она почти не выходила из комнаты. Не мылась. Практически не ела. Когда мать увидела, как Сара выходит из ванной в тех же спортивных штанах и старой футболке, то спросила: «Что с тобой происходит, милая?» Сара солгала – сказала, что работает кое над чем для колледжа и разрешила себе не заморачиваться по поводу внешнего вида.

Она отхлебнула прямо из бутылки и почувствовала, как водка обжигает горло. «Может, когда я умру, они спросят Итана о водке, – подумала она, – и заставят признаться, что девочка, до которой ему не было никакого дела, пила в его компании пару недель назад». Сара знала, что не выдержит ещё одной встречи с ним или с кем-то из его знакомых, да и вообще с любым, кто о них знал, то есть, по сути, с кем угодно. Она не могла ни скрыться. Ни спрятаться. Ни опустить голову и отгородиться локтем, как раньше. Сара знала, как это бывает. Все тебя обсуждают. Ухмыляются за спиной. Пишут всё новые комментарии. «Серьёзно?», «Беги, чувак!», «Так и знала, что она шлюха». Подумать только! Какое наслаждение они получали, разрывая её на части, разделяя убеждение Итана, что неудачница Сара Лемон никогда не сможет выкарабкаться со дна. Она чувствовала себя пустой, никчёмной. Ничего уже было не исправить.

А когда надежды нет, время ощущается как кара.

– Покончи с этим сейчас, – прошептала она.

Взяла водку, телефон и побрела в гараж.